Wednesday, June 27, 2012

Reading is bliss

“Reading is everything. Reading makes me feel like I've accomplished something, learned something, become a better person. Reading makes me smarter. Reading gives me something to talk about later on. Reading is the unbelievably healthy way my attention deficit disorder medicates itself. Reading is escape, and the opposite of escape; it's a way to make contact with reality after a day of making things up, and it's a way of making contact with someone else's imagination after a day that's all too real. Reading is grist. Reading is bliss.”

Nora Ephron (May 19, 1941 – June 26, 2012) was an American filmmaker, director, producer, screenwriter, novelist, playwright, journalist

Friday, June 08, 2012

Васи: сделанная вручную бумага всегда полна очарования / washi - traditional Japanese paper

Простота — необходимое условие прекрасного.
Л. Н. Толстой. Из письма к Л. Андрееву от 02.09.1902

Васи — одна из граней радости открытия Японии.
Соэцу Янаги

Япония — единственная страна в мире, где не прерывалась традиция ремесленного производства бумаги и где она входит в сферу декоративно-прикладного искусства не только в качестве исходного материала, но и как самостоятельный эстетический объект. Продукция ручного литья называется «васи», что означает «японская бумага». Это собирательный термин для разных видов и сортов, создаваемых в разных районах страны.

Известный культуролог, создатель теории народного искусства (мингэй/ Mingei) Соэцу Янаги (Yanagi Sōetsu, Yanagi Muneyoshi, 1889 - 1961), посвятил васи несколько работ. Самая известная из них — «Васи но би» («Красота бумаги»):

«Созданная вручную бумага всегда полна очарования. Я вглядываюсь в нее, я касаюсь ее пальцами — и наполняюсь удовлетворением, которое трудно выразить. Чем она совершеннее, тем труднее мне использовать ее для тривиальных целей. Для васи все будет оскорбительным, кроме превосходной каллиграфии. Это просто чудо. Не странно ли, что я думаю так? Ведь это только бумага. Однако похоже, что ее красота кроется в простоте. Хорошая бумага вдохновляет нас думать о хороших вещах».

Понять и почувствовать значение и неброскую красоту васи можно только преодолев границу западного рационального мышления. Американка Сукэй Хьюз, учившаяся у японского мастера васи и посвятившая этому «восхитительному» материалу большое исследование, отметила, что любая, даже самая небольшая информация о васи являлась для нее ключом к более глубокому узнаванию Японии, а приближение к пониманию японского мышления открывало новую грань своеобразия и богатства мира бумаги.

Писатель Дзюнъитиро Танидзаки (Jun'ichirō Tanizaki, 1886-1965) в знаменитом эссе «Похвала тени» пишет о бумаге:

«В то время как в европейской бумаге мы видим лишь предмет практической необходимости и ничего более, при взгляде на китайскую или японскую бумагу мы воспринимаем от нее какую-то теплоту, приносящую нам внутреннее успокоение. Одна и та же белизна носит совершенно иной характер в бумаге европейской, с одной стороны, и в бумаге японской "хоосё" либо белой китайской "тооси" — с другой. Поверхность европейской бумаги имеет склонность отбрасывать от себя лучи, в то время как поверхность "хоосё" и "тооси" мягко поглощает в себя лучи света, подобно пушистой поверхности первого снега. Вместе с тем, эти сорта бумаги очень пластичны на ощупь и не производят никакого шума, когда их перегибаешь или складываешь. Прикосновение к ним дает то же ощущение, что и прикосновение к листьям дерева: бесшумности и некоторой влажности».

Как известно, бумага была изобретена в Китае в первых веках нашей эры. Из сохранившихся документальных источников следует, что в Японию первые образцы бумаги были привезены в VII веке. Японские мастера не только быстро освоили производство столь нужного материала, но и значительно расширили диапазон его качественных и художественных возможностей. Отечественные сорта высоко ценились уже в эпоху Хэйан (794-1185), но в то же время утонченным вкусам дворцовой знати импонировала и материковая бумага. Свидетельства этому встречаются на страницах романа «Гэндзи-моногатари» («Повесть о Гэндзи»), написанного в XI веке придворной дамой Мураса-ки Сикибу:

«Скоропись на превосходной китайской бумаге была великолепна, но еще более восхитительной, поистине несравненной показалась принцу каллиграфия в спокойном "женском" стиле, прекрасно сочетающаяся с корейской бумагой, плотной и мягкой, необыкновенно нежных оттенков... А вот яркие листы бумаги "канъя", на которых министр в причудливой манере свободной скорописью записал разные песни».

В романе постоянно упоминаются разные виды бумаги. Обычай обмена письмами - часть дворцового этикета, он был эстетизирован до мельчайших деталей, и читателям того времени без комментариев был понятен символический подтекст письма на «коричневой бумаге» или на листке «цвета красной сливы», поскольку цвет подчеркивал или дополнял содержание послания.

Принц Гэндзи после неудавшегося свидания со своей приемной дочерью утром отправил ей стихотворное послание «на простой матовой белой бумаге». Девушка, растерянная и огорченная неожиданным поворотом их отношений, вынуждена была, как полагалось, дать ответ, и, «взяв лист толстой бумаги митиноку, написала всего несколько строк: "Я получила Ваше письмо, но я совсем больна и не могу ответить, прошу простить меня"... "Такой суровости я не ожидал..." — улыбнулся министр, разглядывая письмо».

Несмотря на восхищение китайской бумагой, в романе неоднократно говорится о ее недолговечности. «Рассудив, что непрочная китайская бумага не годится для вседневного употребления, он [Гэндзи] призвал к себе человека из мастерских Канъя и распорядился, чтобы ему прислали оттуда тонкой белой бумаги самого лучшего качества».

Как видно из вышеприведенных примеров, в Канъя делали бумагу разных видов. Это место находилось близ Киото, в районе реки Канъя (или Камия). Здесь в 806 г. было налажено небольшое производство для нужд двора и государственных чиновников. Продукция получила название канъягами («бумага Канъя»).
В XI веке из-за проблем с сырьем в Канъя перестали делать дорогую бумагу из древесных материалов, перейдя на использование вторичного сырья - ненужные документы и прочие бумаги. Тушь, растворяясь в пульпе, придавала получаемой бумаге светло- или темно-серый оттенки. Неоднородная фактурная тональность создавала ощущение одиночества, состояние поэтической меланхолии, что было созвучно общему настрою аристократического общества того времени. Придворные эстеты сразу оценили колорит новой бумаги и стали писать на ней сутры в память об умерших. Несколькими десятилетиями позже эта бумага вошла в повседневный обиход. Утратив специфическую буддийскую ассоциативность, она лишилась и прежнего эстетического ореола.

Таким образом, уже в эпоху Хэйан японцы ценили и качество бумаги, и ее эстетические особенности. Это подтверждает и цитата из «Записок у изголовья» Сэй Сёнагон. Под заголовком «То, что радует» она отметила:
«Удалось достать стопку бумаги митиноку или даже простой бумаги, но очень хорошей. Это всегда большое удовольствие».
Бумага митиноку дальнейшем ценилась и пользовалась большим спросом. В Ньюйоркской публичной библиотеке хранится книга известного художника Утагавы Тоёхиро (Toyohiro Utagawa, 1773-1825) «Эхон митиноку гами» («Иллюстрированная книга на бумаге митиноку»), где изображены известные поэты того времени.
Бумагу митиноку продолжают изготавливать и в наши дни. Она создается в районе Тохоку (северо-восток острова Хонсю), с его снежными зимами и благополучной экологией, что имеет существенное значение для получения качественной васи.

Соэцу Янаги писал:
«Почему бумага, изготовленная вручную, приобретает теплоту? Почему естественный цвет никогда не бывает вульгарным? Почему при сушке на солнце оттенок бумаги приобретает спокойную ясность? Почему зимняя вода способствует хорошему качеству бумаги? Почему, когда края васи остаются необрезанными, она приобретает большую утонченность? Всё это потому, что в бумаге, создаваемой вручную, небесное благословение выражается наиболее сердечно. В этом случае Природа показывает свою глубину, ничего не скрывая. Когда мощь Природы ощущается наиболее сильно, любая бумага становится прекрасной».

С самого начала изготовлением бумаги в разных районах страны занимались крестьяне, используя зимнее время, свободное от полевых работ и подходящее для получения качественного продукта. Сырье и основная технология были повсюду схожи — использовались внутренние волокна (луб) коры кодзо (вид шелковицы), гампи (викстремия) и мицумата (бумажное дерево). Для более дешевых сортов шли в ход конопля, бамбук, рисовая солома. Древесную кору хорошо вымачивали, затем соскребали почерневший верхний слой, оставшиеся волокна тщательно промывали и несколько дней высушивали. На этом этапе большое значение имеет степень чистоты воды, поэтому зимой, когда в воде меньше всего примесей, происходит наилучшая промывка. Образовавшуюся светлую массу толкли со специальными добавками, одной из которых был рисовый клей, выполнявший роль вяжущего компонента. Полученную массу наносили на специальные бумажные решетки и сушили. Снег и солнце, обычно яркое на безоблачном зимнем небе, значительно улучшали свойства бумаги.

[см. также «Васи»: традиционная японская бумага, сделанная вручную]

Внимательное знакомство с миром васи помогает лучше понять дух традиционной японской культуры, неразрывно связанной с природным окружением, как и склад ума создавших ее людей. Интересный пример представляют характеристики трех основных разновидностей васи, данные Соэцу Янаги:
«Гампи занимает высшую позицию из всех трех. Кодзо располагается справа от него, а мицумата — слева.
Красоту гампи ни с чем нельзя сравнить по качеству, богатству и благородству. Она вечна. Мягкость и твердость, правдивость и ложность — всё встречается в ней. Нет на свете бумаги более благородной.
Кодзо является мужским элементом, защитником в мире бумаги. Ее волокна.толстые и сильные, эта бумага выдержит самую грубую обработку. Благодаря кодзо васи сохраняет свою жизненную силу и по сей день. Если кодзо не будет, мир бумаги ослабеет.
Мицумата — женский элемент, придающий мягкость и гибкость. Нет бумаги более изящной, чем эта. Ее природа изысканна, облик мягок, а характер скромен. Если не будет мицумата, в мире бумаги будет меньше очарования и эмоциональности.
...Эти три составляющие сохраняют и поддерживают жизнь васи... Вне зависимости от того, что вы выберете, в каждом из этих видов вы найдете свою особую красоту васи».

Эта классификация выражает свойственные японскому мышлению системность и эмоциональную поэтику мировосприятия. И взыскующие роскоши хэйанские аристократы, и дзэнские монахи с их стремлением к простоте и естественности находили в васи выражение своих эстетических идеалов.

За всем этим стоит скромный ремесленник, от которого требуется, прежде всего, добросовестное выполнение всех технологических этапов, несмотря на их трудоемкость. Даже небольшие отклонения, например, в промывке или отбивании древесных волокон, приводят к ухудшению качества конечного продукта. Мастерам васи практически невозможно проявить собственные художественные способности, однако опыт, преданность делу и творческий подход к технологии процесса позволяют лучшим из них добиваться замечательных результатов. Мастер придает значение всем нюансам. К примеру, любая бумага непосредственно после изготовления часто имеет запах. В лучшем случае она пахнет свежими растениями без примеси гниения, которая нередко появляется, если бумагу делают в жаркую погоду. Запах со временем улетучивается, но для настоящего мастера престижно, если его бумага изначально не имеет запаха.

Человек, который не оторван от Природы, живет среди нее, зависит от нее, берет у нее сырье и другие материалы, много и честно трудится, сам по себе уже воплощает основы традиционного мировосприятия.

Если личность человека и его отношение к природе не гармоничны, это всегда отражается на том, что он делает. Считается, что при изготовлении бумаги это особенно заметно. Опытные мастера говорят, что, взглянув на бумагу, можно понять, создавали её честные люди или нет, в хорошем настроении был мастер или после ссоры с женой. В то же время, даже если плохой человек искренне, добросовестно поработал - бумага получится хорошей, потому что работая он был в гармонии с Природой. Подобные высказывания могут быть скептически восприняты в западном мире, но те, кто понимает, что это не пустые слова, смогут оценить уникальность васи.

(на фото - Такеси Китано и знаменитая васи-дизайнер Эрико Хорики, см. о ней статьи в моих переводах)

Известный график Сико Мунаката (1903-1975) предпочитал использовать для своих работ бумагу мастера Эйсиро Абэ (род. 1902), работавшего в районе Идзумо (префектура Симанэ). Для художника было важно, как материал впитывает краски при печати, какая в итоге получается фактура изображения. Когда он впервые встретился с бумагой Абэ, она вызвала у него раздражение, показавшись просто вульгарной из-за слишком большого количества вкраплений грубых волокон. Однако после личной встречи с Абэ и знакомства с его мировоззрением и методом изготовления бумаги всё недовольство Мунакаты исчезло, уступив место чувству глубокого уважения к Мастеру, который искренне любил и уважал Природу и чрезвычайно серьезно относился к своему делу.

Абэ абсолютно доверял Природе и считал, что древесные волокна при изготовлении бумаги нужно сохранять живыми, минимально деформированными, и поэтому при кипячении он избегал применять крепкие щелочи. Окрашивая бумагу он использовал лишь натуральные красители — индиго, скорлупу грецких орехов, охру, масло коры павлонии и некоторые виды лишайников. Опытным путем он со временем сумел добиться эффекта приглушенной изысканной красоты. Мастер Абэ писал:
«Сердце человека имеет большое значение в мире ремесла. Нельзя создавать хорошие вещи, если делаете это ради денег или следуя исключительно моде. Необходимо быть скромным. Есть три вещи, которые всегда будут цениться в процессе создания бумаги: материалы, вода и человек, который её делает».
Бумага Абэ, называвшаяся Идзумо мингэй-си (народная бумага Идзумо), получила признание не только в Японии, но и за рубежом. Мастер был удостоен звания «Живое национальное достояние», которое присваивается выдающимся деятелям традиционной культуры.

В настоящее время в Японии продолжает работать ряд известных центров, где изготавливают васи в соответствии со старыми традициями. Этидзэн-васи, бумага префектуры Фукуи, известна с IX века, когда она использовалась преимущественно для нужд императорского двора. Традиции центра Ямакава (префектура Токусима), где производится ава-васи, уходят корнями в еще более глубокую древность (VII-VIII ст.). Среди множества ее видов выделяется сорт, окрашенный индиго. Неровность фактуры этой бумаги эффектно подчеркивается синей и голубой тональностью краски. Издавна пользуется большой популярностью тоса-васи (префектура Коти) — полупрозрачная, дымчатая бумага разных цветов. Каждый центр производит свои особые сорта бумаги и имеет собственную историю развития.

В бумаге, как и в других видах японского искусства, проявились две ведущие тенденции — простота, сдержанность, приглушенное звучание и выраженная декоративность. Последняя представлена направлением сукимоё-гами («изысканно украшенная бумага»). Начало этой традиции было положено еще в конце первого тысячелетия нашей эры, когда на богато орнаментированной бумаге писали стихи и копировали буддийские сутры. Такую бумагу также использовали для обрамления горизонтальных и вертикальных свитков, изготовления различных предметов таких, например, как коробки, шкатулки, конверты и т.п. Один из видов этой бумаги называется тобикумо («летящие облака»). Метод состоит в том, что мастер помещает окрашенные волокна между двумя листами тонкой белой бумаги. В результате получаются листы с произвольными вкраплениями цветных извилистых штрихов. Декоративная бумага представляет отдельное направление васи, со своей спецификой и многообразием сортов.

Васи и в наши дни имеет очень широкий спектр применения в разных областях — от быта до искусства. Её используют для письма и живописи, для отдельных видов печатной продукции (гравюры, книги, открытки, конверты, визитки и т.п.), для изготовления ширм, сёдзи и фусума (внутренних и внешних перегородок в традиционном японском доме), фонарей, вееров, зонтов, кукол, игрушек, а также в качестве самостоятельных сувениров, когда в открытках, закладках, куклах и т.д., в первую очередь, имеет значение выразительность бумажной поверхности. Как сказал один из авторов, писавших о васи: «Необычайно плодотворная дизайнерская изобретательность в современной Японии имеет корни в бесконечном стремлении к качеству, которое всегда было первым побуждением ремесленника». Что касается бумаги, то высокое качество васи во многом определяет ее художественные достоинства.

Кроме того, у васи есть и такая важная функция как сакральность. С самого начала появления бумаги в Японии служители синтоистского культа высоко оценили ее чистоту, совершенство и красоту. Определенным образом свернутые и надрезанные листки бумаги (гохэй) стали символическим выражением молитвы и подношением божеству. Для амулетов и других религиозных предметов нередко используется и цветная бумага, но наиболее значимая роль принадлежит белой. Белый цвет, считающийся в синтоизме символом чистоты, стал также эталоном красоты васи.

Век бы смотрел!
В руке у любимой веер —
Белый-пребелый.

Бусон Исса (1716-1783)
(перевод В. Марковой)

Более тысячи лет народные мастера хранили традиции изготовления бумаги разного назначения и качества, оттачивали нюансы этого особого и в целом мало изменившегося процесса. Васи отвечает тем же эстетическим критериям, под воздействием которых развивались и другие виды японского народного искусства. Изделия безымянных мастеров, относимые к мингэй (народное искусство), характеризуются (по мнению Янаги Соэцу) такими качествами, как естественность, утилитарность, неправильность (имеется в виду шероховатость ручной работы), простота и особая теплота, словно сохранившаяся от рук мастера. Всеми этими свойствами обладает и васи.

«Если кто-то способен погрузиться в созерцание "васи", позволив ее природе выразить себя, тот начинает видеть не только ее внешнюю красоту, но может воспринять и всю ее целостность — почувствовать труд, вложенный в ее рождение, простое благородство ее созидания, аромат ее растительной природы, то есть прочувствовать ее дух». Здесь выражена основополагающая идея японского понимания красоты как процесса «внутреннего вовлечения» — имеется в виду вовлечение зрителя, которому в японском искусстве всегда отводилась творческая роль созидателя, «открывающего красоту изнутри».

Этот критерий дзэн-буддийской философии оказал большое воздействие на разные виды японского искусства, один из которых тяною (чайная церемония); мастера чайной церемонии открывали невыразимую красоту в неровностях, шероховатостях и общей безыскусности васи. Они выбирали васи для тяною (сёдзи, салфетки), основываясь на тех же положениях, по которым отбирали и все остальные предметы:

«Даже новая васи обладает зрелым качеством; ее белый цвет с кремовым оттенком естественен. Волокна танцуют на ее поверхности подобно облакам в необъятном просторе неба. Маленькие кусочки коры в "тири-гали" напоминают нечто вроде кожи стариков, слегка потемневшей и с крапинками возрастных пятен. Красота васи скромна, сдержанна».

До сих пор в японской культуре сохраняются традиционные эстетические категории, такие как ваби, саби и суки, которые сформировались во второй половине XVI в. в рамках чайной церемонии. Каждый из этих терминов поддается более-менее дословному переводу, но их подлинное содержание не только непереводимо, но и неоднозначно даже на японском языке. Ваби и саби — соприкасающиеся понятия; можно сказать, что они выражают красоту сдержанности, простоты, грусти, затаенных душевных чувств... Однако важнее их ощущать, а не определять, поэтому нередко суть этих категорий передается через примеры и ситуации.

«Некоторые виды васи и изделия из них несут печать ваби. Я думаю, что бумага, которую делают сегодня в районе горы Коя, предельно насыщена этим свойством. Эта бумага создается изнурительным трудом двух женщин, одна из которых довольно преклонных лет. Их бумага проста, жизненна и сильна; ее цвет темный, а поверхность испещрена крапинками коры. Она настолько проста и скромна, что ее можно назвать нищенской. Я думаю, что она очень подходит к стилю ваби в чайной церемонии».

Бедность и скудность — одно из качеств ваби, и этому очень соответствовала камико — одежда из бумаги. Такую одежду носили простые люди, и поскольку ее делали из прочной бумаги, она была весьма удобной и теплой. Ее любил и ценил знаменитый поэт Мацуо Басе (1644-1694):

Все морщинки на нем разглажу!
Я в гости иду — любоваться на снег —
В этом старом платье бумажном.
(перевод В. Марковой)

Доступность восприятия эстетических достоинств васи во многом зависит от степени подготовленности зрителя и его духовного потенциала.

Живопись, поэма —
Как бумага раскрывает
человеческую душу!
Песнь любви к бумаге

Бумага, которую используют каллиграфы и художники, внешне очень скромна и ее подлинные качества раскрываются в процессе работы. Мастер гравюры Садао Ватанабэ, ученик Соэцу Янаги, писал:
«Я люблю васи. Она действительно замечательна. Рисуя кистью и тушью по бумаге, выявляешь ее характер; это невозможно с шариковой ручкой. Машинная бумага, сделанная из пульпы, не имеет такой душевности. В васи просвечивает сердечность мастера, ее изготовившего. Многие западные художники используют для своих гравюр машинные сорта бумаги, мне же это никогда и в голову не придет».

Васи — поистине удивительное явление японской культуры. В результате чрезвычайно трудоемкого и скрупулезного технологического процесса ее изготовления из аморфной массы рождается новое состояние материи, которое отвечает не только практическим потребностям людей, но и вносит в их жизнь одухотворенность эстетического переживания.

Г. Б. Шишкина. Бумага как эстетический феномен японской культуры (отредактировано мной -  Е.К. )
Использованная литература
1. Buisson D. The Art of Japanese Paper. — Paris. 1992
2. Hughes S. Washi. The World of Japanese Paper. — Kodansha International, 1982
3. Дзюнъитиро Танидзаки. Избранные произведения в 2-х т. — Т. 1. — М., 1986
4. Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи. — Кн. 2, 3. — М., 1993
5. Сэй Сёнагон. Записки у изголовья. — М., 1975

знающие не говорят/ on silence

«Нужно молчать о том, чего нельзя сказать».
Витгенштейн, “Tractatus logico-philosophicus”, 1921

Thursday, June 07, 2012

99% vs 1% - Huxley

«Подумай о том, чего хочет 99% человечества: пищи, жилья, спокойной жизни для своей семьи, а также чтобы никто не вмешивался в их дела. Но, к сожалению, тон здесь задает тот самый 1 процент, который стремится к власти и контролю».

Олдос Хаксли, писатель
via esquire

* * *
The English author Aldous Huxley, in a letter dated 21 April 1947, responded to a request by his brother Julian, Director-General of UNESCO, for his comments on the proposed Universal Declaration of Human Rights:

"...think of what ninety nine percent of the human race want – food, shelter, a secure family life and to be left alone by bosses and busybodies. Unfortunately the one percent who are interested in power and ideals and ideologies are the ones who call the tune."

The quote was posted on a UNESCO webpage in 2005, and was included in an article in the Summer 2011 issue of The Journal of Church and State (distributed June 2011).
source

Wednesday, June 06, 2012

На 92-м году жизни скончался Рэй Брэдбери/ Raymond Douglas Bradbury (1920-2012)

Славу отца лирической фантастики Брэдбери принесли два написанных более полувека назад шедевра, на которые опирается огромный канон писателя, включающий более пятисот опусов.

Первая книга – сборник "Марсианские хроники" (1950) - не только сделала знаменитым 30-летнего автора, но и вывела страстно любимый им жанр - фантастику - из подросткового гетто. Взявшись за планету, которая со времен Уэллса считалась законной добычей воображения, Брэдбери создал чисто американский миф. Его Марс – еще один Новый Свет, очередная попытка начать с чистого листа, последний шанс исправить ошибки. Беда в том, что земляне, какими изображает их Брэдбери, не уймутся, пока чужая планета не станет неотличимой от своей.

Если поэтический мир "Марсианских хроник" был опрокинут в американское прошлое, то бескнижная вселенная романа "451 градус по Фаренгейту" (1953) моему поколению казалась репортажем из нашего настоящего.

Моя ровесница, эта книга сопровождала меня всю жизнь, ибо первый раз я прочел "451 градус по Фаренгейту", когда мне еще не объяснили, кто такой Фаренгейт, но уже тогда сжигать книги казалось мне не умнее, чем деньги. В те времена книги, собственно, и были деньгами, только настоящими. Из них сколачивали состояния, и я еще застал эпоху, когда украденный в спецхране том Бердяева стоил мою годовую зарплату. Она, правда, была небольшой, но я не жаловался, ибо получал ее в пожарной охране. Там, не умея играть в домино, я всю смену читал – с утра до утра. В том числе – Брэдбери. Его герой носил такую же каску, как я, но начальник у него был начитанный: "Я начинен цитатами, всякими обрывками, - сказал Битти. – У брандмейстеров это не редкость".

Адвокат дьявола, зловещий Брандмейстер служит у Брэдбери великим инквизитором. Он взвалил на себя груз знаний, чтобы они не мешали остальным счастливо смотреть телевизор. Книги отравляют его жизнь, и он ищет смерти как избавления от навязанных ими противоречий. Для него библиотека - не хор умов, а хаос мнений. И прочитанное лезет из брандмейстера потоком отрицающих друг друга изречений.

Впрочем, тогда нам казалось все проще. В антиутопии Брэдбери мы видели тоталитарный кошмар страны, избавившейся от книг. Рэй Брэдбери так резко повысил их метафизическую стоимость, что мы видели в нем изобретателя и апостола самиздата.

Время, однако, показало, что его роман вновь актуален сегодня, когда идет война между видеократией и письменным словом. Защищая последнее, самоучка Брэдбери, который, по его признанию, всему обязан публичной библиотеке Лос-Анджелеса, стал рыцарем книги. Характерно, что центральный положительный герой, кочующий по многим его сочинениям, - библиотекарь.

В финале романа "451 градус по Фаренгейту" появляются и сами книги - одухотворенные, воплощенные, словно влитые в вызубривших их наизусть людей. Утопическая библиотека Брэдбери - это компания бродяг, каждый из которых служит обложкой - Экклезиасту, Генри Торо, Альберту Швейцеру. Так мрачную фантазию Брэдбери осветляет неизбежный в Америке просветительский оптимизм: книга как ангел-хранитель - овладевая душой, она спасает ее.

Скорбя о смерти последнего титана из плеяды золотого века американской фантастики, я хочу закончить цитатой, которая была бы лучшей эпитафией Рэю Брэдбери: "Меня часто просят предсказать будущее, но я-то хочу предотвратить его".

Александр Генис

Tuesday, June 05, 2012

Пушкин, Мирская власть (1836)/ Pushkin, poem

Мирская власть

Когда великое свершалось торжество
И в муках на кресте кончалось божество,
Тогда по сторонам животворяща древа
Мария-грешница и пресвятая дева
Стояли, бледные, две слабые жены,
В неизмеримую печаль погружены.
Но у подножия теперь креста честного,
Как будто у крыльца правителя градского,
Мы зрим поставленных на место жен святых
В ружье и кивере двух грозных часовых.
К чему, скажите мне, хранительная стража? —
Или распятие казенная поклажа,
И вы боитеся воров или мышей? —
Иль мните важности придать царю царей?
Иль покровительством спасаете могучим
Владыку, тернием венчанного колючим,
Христа, предавшего послушно плоть свою
Бичам мучителей, гвоздям и копию?
Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
Того, чья казнь весь род Адамов искупила,
И, чтоб не потеснить гуляющих господ,
Пускать не велено сюда простой народ?

* * *
Примечания

При жизни Пушкина не было напечатано. Автографа не сохранилось. Написано 5 июня 1836 г., вероятно, по поводу того, что в Казанском соборе в страстную пятницу ставили у плащаницы часовых. В автографе помечено цифрой «IV». Эта цифра свидетельствует, что стихотворение входило в цикл, состав которого (не полный) явствует из подобных обозначений на других автографах того же времени:
II. Отцы пустынники и жены непорочны.
III. Подражание итальянскому,
VI. Из Пиндемонти. Стихотворения под номерами I и V до нас не дошли.

Monday, June 04, 2012

Музиль в "73 слова" Кундеры/ Kundera about Musil

Europe centrale. Центральная Европа. […] Плеяда великих центральноевропейских романистов: Кафка, Гашек, Музиль [МУЗИЛЬ (Musil) Роберт (1880—1942), австрийский писатель. С 1938 г. жил в Швейцарии. Горько-ироническая картина распада Австро-Венгрии, отождествляемого с кризисом европейской цивилизации, — в своеобразном по форме философском романе “Человек без свойств” (тома 1—3, 1930—1943, не окончен)] , Брох, Гомбрович; их антипатия к романтизму; их любовь к добальзаковскому роману и к духу свободомыслия (Брох истолковывал китч как заговор моногамного пуританства против века Просвещения); их недоверие к Истории и к возвеличиванию будущего; их модернизм, лежащий вне иллюзий авангарда.

Infantocratie. Инфантократия, детовластие. “Согнув руки и ноги буквой О, мотоциклист мчался по пустому городу, поднимаясь вверх по проспекту в грохоте грозы; лицо его выражало серьезность ребенка, придающего собственным воплям огромное значение” (Музиль в «Человеке без свойств»). Детская серьезность: лицо эпохи технического прогресса. Детовластие: идеал детства, навязанный человечеству.
[//Кундера в интервью: "Хорошо говорить о животных и скептически относиться к детям не может нравиться публике. Скорее, это будет её несколько раздражать. Я ничего не имею против детей. Но китч детства мне докучает."

* * *
...герои великих романов бездетны. Детей нет менее чем у одного процента населения, зато, как минимум, пятьдесят процентов знаменитых литературных персонажей исчезают со страниц романов, не оставив потомства.
[…] то же можно сказать и о большинстве героев Бальзака и Достоевского; если обратиться к недавно минувшему веку - о главном действующем лице «В поисках утраченного времени», и, конечно же, обо всех героях Музиля - Ульрихе, его сестре Агате, Вальтере, его жене Клариссе и Диотиме...
Милан Кундера «Искусство романа и продолжение рода»]

Meditation. Медитация, размышление. Три исходных возможности романиста: рассказывать историю (Филдинг), описывать историю (Флобер), мыслить историю (Музиль). Романное описание в XIX веке находилось в гармонии с духом (позитивистским, научным) эпохи. В XX веке основывать роман на постоянном размышлении означает входить в противоречие с духом эпохи, которая больше не любит думать. Нисколько.

Moderne (art moderne, monde moderne). Современный (современное искусство, современный мир). Существует современное искусство, которое в лирическом экстазе идентифицирует себя с современным миром. Аполлинер. Упоение техническим прогрессом, очарование будущим. С ним и за ним: Маяковский, Леже, футуристы, авангардисты. Но есть и полная противоположность Аполлинеру — Кафка. Современный мир как лабиринт, в котором человек теряется. Антилирический, антиромантический, скептический, критический модернизм. С Кафкой и за ним: Музиль, Брох, Гомбрович, Беккет, Ионеско, Феллини... Значение наследия “антисовременного модернизма” растет по мере нашего продвижения в будущее.

Romancier (et sa vie). Романист (и его жизнь). Герман Брох о себе, Музиле и Кафке: “У нас троих нет подлинной биографии”.
Это не означает, что их жизнь была бедна событиями. Это означает, что она не должна была находиться на виду у публики, не должна была стать биографией.

Милан Кундера. Семьдесят три слова

Saturday, June 02, 2012

Музиль в "Нарушенных завещаниях" Кундеры/ Kundera about Musil in 'Testament betrayed'

цитаты по изданию; кроме главы в переводе Ю. Стефанова

Потом XX век с его центральноевропейской авантюрой — Кафка, Музиль, Брох и Гомбрович…

Макс Брод создал образ Кафки и образ его произведений; тем самым он создал кафковедение.
По примеру Брода кафковедение игнорирует существование модернистского искусства; как если бы Кафка не принадлежал к поколению великих новаторов Стравинского, Веберна, Бартока, Аполлинера, Музиля, Джойса, Пикассо, Брака, как и он, появившихся на свет между 1880 и 1883 годами. Когда в пятидесятые годы была выдвинута идея о близости Кафки Беккету, Брод начал немедленно протестовать: у святого Гарта не может быть ничего общего с этим декадансом!

кафковедение — это толкование.

Самые крупные романисты постпрустовского периода, я имею в виду Кафку, Музиля, Броха, Гомбровича или из моего поколения — Фуэнтеса, были крайне восприимчивы к эстетике романа, предшествовавшей XIX веку: они привнесли эссеистические рассуждения в искусство романа; они сделали композицию более свободной; вновь завоевали право на отступления; внесли в роман дух несерьезности и игры; отказались от догм психологического реализма, творя персонажей и не претендуя в то же время на соперничество (на манер Бальзака) с актами гражданского состояния; а главное, они воспротивились обязательству создавать у читателя иллюзию реальности — обязательству, безраздельно господствовавшему весь второй тайм романа.

Часть шестая. Творцы и пауки (глава в переводе Ю. Стефанова)
Манн и Музиль. Несмотря на близкие даты рождения того и другого, их эстетические взгляды принадлежат двум разным эпохам в истории романа. Оба они — романисты высочайшей интеллектуальности. В романе Манна интеллектуальность эта выявляется прежде всего в диалогах идей, произносимых на фоне описательного романа. В «Человеке без свойств» она проступает на каждом шагу, тотальным образом; в сравнении с описательным романом Манна это роман измысленный. События в нем тоже происходят в конкретном месте и в конкретное время (как и в «Волшебной горе»: накануне войны 1914 года), но если Давос у Манна описан во всех подробностях, то Вена у Музиля упомянута вскользь, автор не удостаивает взглядом ее улицы, ее площади и парки (аппарат для изготовления иллюзии реальности деликатно отложен в сторону). Мы находимся в Австро-Венгерской империи, но она то и дело называется насмешливой кличкой: Какания. Какания: империя обезличенная, обобщенная, сведенная к нескольким главным штрихам, империя, превращенная в ироническую модель империи. Эта Какания — не фон романа, как Давос у Манна, а одна из его тем, она не описана, а измыслена и проанализирована.

Манн объясняет, что композиция «Волшебной горы» сродни композиции музыкальной, она основывается на темах, которые развиваются, как в симфонии, перекрещиваются, сопровождают роман на всем его протяжении. Это верно, однако необходимо уточнить, что тема у Музиля и Манна — не совсем одно и то же. Прежде всего, у Музиля темы (время, плоть, болезнь, смерть и т.д.) развиваются на фоне обширного и а-тематического задника (описания места, времени, обычаев, персонажей) почти так же, как темы сонаты облекаются музыкой, существующей вне темы, вне ее «мостиков» и переходов. Далее: темы у него носят отчетливо полиисторический характер, иначе говоря, Манн пользуется обширным материалом многих наук — социологии, политологии, медицины, ботаники, физики, химии, — который способен прояснить ту или иную тему; он действует так, как если бы хотел с помощью подобной вульгаризации знания подвести солидный дидактический фундамент под свой анализ тем; притом он прибегает к этой подводке слишком часто, и она получается слишком многословной, в результате, на мой взгляд, роман отдаляется от своей сути, ибо, напомню, суть романа в том, что может сказать только роман.

У Музиля анализ тем другой: во-первых, в нем нет и намека на полиисторичность; романист не рядится в медика, социолога, историографа, он рассматривает человеческие ситуации, не составляющие часть какой-либо научной дисциплины, а являющиеся просто-напросто частью самой жизни. Именно в этом духе понимали Брох и Музиль историческую задачу романа после столетнего засилья психологического реализма: если европейская психология не сумела измыслить человеческую жизнь, измыслить ее «конкретную метафизику», то именно роман призван занять эту ничейную территорию, на которой он был бы незаменим (что подтвердила экзистенциальная философия доказательством от противного, ибо анализ экзистенции не может свестись к системе, экзистенция несистематизируема, и не прав был любитель поэзии Хайдеггер в своем безразличии к истории романа, в которой заключено величайшее сокровище экзистенциальной мудрости).

Во-вторых, в противоположность Манну, у Музиля все становится темой (экзистенциальным вопрошанием). А если темой становится все, задний план исчезает, остается только передний, как на кубистической картине. В этом устранении задника я усматриваю осуществленную Музилем структуральную революцию. Нередко великие перевороты совершаются незаметно. И в самом деле, неспешность рассуждений, неторопливый ритм фраз придают «Человеку без свойств» видимость «традиционной прозы». Нет хронологических перебоев. Нет внутренних монологов в духе Джойса. Не отменены знаки препинания. Герой, действие — все на месте. На протяжении почти двух тысяч страниц разворачивается скромная история Ульриха, молодого интеллектуала. Он наведывается к нескольким любовницам, встречается с друзьями, трудится в некой ассоциации, столь же внушительной, сколь и гротескной (здесь роман едва уловимо отклоняется от реальности, превращаясь в игру), цель которой — подготовка к юбилею Императора, великому «празднеству мира», приуроченному (следует взрыв шутовской бомбы, подложенной под фундамент романа) к 1918 году. Наималейшая из описанных в нем ситуаций как бы замедляет свой бег (этот неспешный ритм может время от времени напомнить Джойса), чтобы на ней мог остановиться пристальный взгляд человека, задающегося вопросом, что же она означает, как ее понять и помыслить.

Манн в «Волшебной горе» превратил несколько предвоенных лет в великолепный праздник прощания с XIX веком, прощания навсегда. В «Человеке без свойств», где описаны те же годы, разрабатываются человеческие ситуации последующей эпохи — заключительного этапа современности, — начавшейся в 1914 году и, похоже, завершающейся у нас на глазах. В самом деле, Какания Музиля предвосхищает все: засилье техники, которой не управляет никто и которая сама управляет человеком, превращая его в статистическую единицу (роман начинается с описания уличной аварии: пострадавший оказывается на земле, проходящая мимо парочка обсуждает это событие, припоминая число ежегодных происшествий такого рода); скорость как высшая ценность мира, опьяненного техникой; тупая и вездесущая бюрократия (конторы Музиля под стать конторам Кафки); комическое бесплодие идеологов, ничего не понимающих и ничем не руководящих (блаженные времена Сеттембрини и Нафты уже миновали); журналистика — наследница того, что некогда именовалось культурой; прихвостни модерна; причастность к уголовному миру как мистическое выражение религии прав человека (Кларисса и Моосбругер); детолюбие и детовластие (Ганс Зепп, предтеча фашистов, идеология которого опирается на обоготворение того, что есть в нас детского).

*
Подобно Ницше, сблизившему философию с романом, Музиль сблизил роман с философией. Это сближение не означает, что Музиль в меньшей степени романист, чем другие романисты. Точно так же, как Ницше — философ не в меньшей степени, чем другие философы.
Мыслящий роман Музиля также осуществляет доселе невиданное расширение тематики; ничто из того, о чем можно размышлять, теперь не исключается из искусства романа.

*
Если признание Броха, Музиля, Гомбровича и в какой-то мере Бартока запоздало из-за исторических катастроф (нацизм, война), то в случае с Яначеком именно его собственная малая нация полностью заменила катастрофы.

Часть восьмая. Дороги в тумане
Современники Роберта Музиля гораздо больше восхищались его умом, чем его книгами; по их мнению, он должен был бы писать не романы, а эссе. Чтобы опровергнуть это мнение, достаточно привести негативное доказательство: прочтите эссе Музиля; как они тяжеловесны, скучны и лишены обаяния! Ибо Музиль выступает великим мыслителем только в своих романах. Его мысль должна питаться конкретными ситуациями с конкретными героями; короче говоря, это мысль романическая, а не философская.
Роман «Фердидурке» был опубликован в 1938 году, в том же году, что и «Тошнота», но Гомбрович безвестен, а Сартр знаменит.
«Фердидурке» относится к тем выдающимся произведениям (как «Лунатики», как «Человек без свойств»), которые вводят, по моему мнению, «третий тайм» в историю романа, воскрешая забытый опыт добальзаковского романа и захватывая области, которые до того отводились лишь философии. То, что «Тошнота», а не «Фердидурке» стала образцом этой новой ориентации, имело досадные последствия: первая брачная ночь философии и романа нагнала на обоих лишь скуку. Открытые через двадцать, тридцать лет после написания произведение Гомбровича, произведения Броха и Музиля (и, разумеется, Кафки) уже не обладали достаточной притягательностью, чтобы соблазнить целое поколение и создать новое направление; интерпретируемые иной эстетической школой, во многом им противоположной, они вызывали почитание, даже восхищение, но оставались не поняты, так что великий переворот в истории романа нашего века прошел незамеченным.

Часть девятая. Мой дорогой, вы здесь не у себя дома
Кафка отослал рукопись «Превращения» в журнал, редактор которого Роберт Музиль был готов опубликовать ее при условии, что автор внесет туда сокращения. (Ах, эти грустные встречи великих писателей!) Реакция Кафки была ледяной и столь же категоричной, как реакция Стравинского на предложение Ансерме. Он мог смириться с мыслью, что его не публикуют, но мысль о том, что его опубликуют и при этом изуродуют, была для него нестерпима. [ср. возмущение самого Музиля при требовании сократить его пьесу "Мечтатели"!]

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...