Wednesday, January 30, 2013

Never having being much of a firework fan. Zoё Heller, “Notes on a scandal” – quotes and extracts


эта же подборка цитат - в моём переводе на русский

…a moment of sincerity is coming on. ‘To be completely honest,’ they say, or 'To tell you the truth,’ or ‘Can I be straight?’ Often they want to extract vows of discretion from you before going any further. 'This is strictly between us, right? . . . You must promise not to tell anyone . . .’ Sheba does none of that. She tosses out intimate and unflattering truths about herself, all the time, without a second thought. ‘I was the most fearsomely obsessive little masturbator when I was a girl,’ she told me once when we were first getting to know each other. ‘My mother practically had to Sellotape my knickers to me, to stop me having at myself in public places.’ 'Oh?' I said, trying to sound as if I were used to broaching such matters over coffee and a KitKat.

Sufficient unto the day is the evil thereof, as my mother used to say.
[Matthew 6:34]

Women observing other women tend to be engrossed by the details - the bodily minutiae, the clothing particulars. We get so caught up in the lone dimple, the excessive ears, the missing button, that we often lag behind men in organizing the individual features into an overall impression. I mention this by way of explaining why it was only now, watching Bill, that the fact of Sheba’s beauty occurred to me. Of course, I thought. She’s very good-looking.

[Sheba - the biblical name of Saba in SW Arabia. The queen of Sheba visited King Solomon in Jerusalem (1 Kings 10);
Bath|sheba (in the Bible) the mother of Solomon. She was originally wife of Uriah the Hittite, and later one of the wives of David]

(She used ‘Hello’, I was pleased to note, as opposed to the awful, mid-Atlantic ‘Hiya’ that so many of the staff favour.)

St George’s is the holding pen for Archway’s pubescent proles - the children of the council estates who must fidget and scrap here for a minimum of five years until they can embrace their fates as plumbers and shop assistants. Last year, we had 240 pupils sit their GCSEs and exactly six of them achieved anything higher than a grade E pass. The school represents - how to put it? - a very volatile environment. Attacks on the staff are not uncommon. The year before Sheba arrived, three Year Eight boys, leaning out of one of the science lab windows, pelted the school secretary, Deirdre Rickman, with Bunsen burners. (Her resulting injuries included a fractured clavicle and a head wound requiring fourteen stitches.)
The boys naturally present the worst problems. But the girls are no picnic either.

You never appreciate what a compost your memory is until you start trying to smooth past events into a rational sequence.

Such do-gooding fantasies are not uncommon in comprehensive schools these days. Many of the younger teachers harbour secret hopes of ‘making a difference’. They have all seen the American films in which lovely young women tame inner-city thugs with recitations of Dylan Thomas. They, too, want to conquer their little charges’ hearts with poetry and compassion. When I was at teacher training college there was none of this sort of thing. My fellow students and I never thought of raising self-esteem or making dreams come true. Our expectations did not go beyond guiding our prospective pupils through the three Rs and providing them with some pointers on personal hygiene. Perhaps we were lacking in idealism. But then it strikes me as not coincidental that in the same period that pedagogical ambitions have become so inflated and grandiose, the standards of basic literacy and numeracy have radically declined. We might not have fretted much about our children’s souls in the old days, but we did send them out knowing how to do long division.

'This is a comprehensive school,’ Mawson told her in a jokily reproachful tone as she backed out of his office, not the bloody Lycée.’ Sheba seems to have been rather outraged by this last comment, detecting in it a dig at her privileged naivety. At the time, she promised herself to pursue the matter further - with the Head, if necessary. But she never did. Other things came up, she says. She got too busy. Or perhaps, one conjectures, like so many would-be reformers before her, she simply lost interest.

‘Oh,’ I said. ‘I’m sorry, I. . .’ [about Sheba’s son Down’s syndrome]
Sheba shook her head. ‘Please, don’t be.’
Elaine and Michael and Bangs had reorganized their expressions into maudlin frowns of sympathy. I wanted to slap them.
‘No, sorry,’ I said. ‘I didn’t mean that I was sorry -’
‘I know,’ Sheba stopped me. ‘It’s just one of those bits of information to which there is no good response.’
There it was again - the perverse refusal to acknowledge my hostility. She seemed to me like some magical lake in a fairy tale: nothing could disturb the mirror-calm of her surface. My snide comments and bitter jokes disappeared soundlessly into her depths, leaving not so much as a ripple.

It is pretty clear to me that there was a strong element of calculation in these little bursts of wistfulness and wonderment. By which I do not mean to imply that the boy was cynical, exactly. Simply anxious to please. He had observed that Sheba liked him best when he was saying sensitive things about paintings and so on, and he was beefing up his moony ponderings accordingly. If this was cynical, then we must allow that all courtship is cynical. Connolly was doing as all people do in such situations - tricking out his stall with an eye to what would best please his customer.

Though she cannot say it, or even acknowledge it to herself, she thinks of the working class as a mysterious and homogeneous entity: a tempery, florid-faced people addled by food additives and alcohol.
Little wonder that Connolly seemed so fascinatingly anomalous to her. Here, in the midst of all the hostile, north London yobs, she had found a young man who actually sought out her company, who listened, open-mouthed, when she lectured him on Great Artists. Who proffered whimsical aperçus about the curtains. Poor old Sheba regarded Connolly with much the same amazement and delight as you or I would a monkey who strolled out of the rain forest and asked for a gin and tonic.

Did I sense anything sexual in his attitude towards her then? Possibly. But dealings with male pupils of that age are rarely without some manner of sexual undertow. A secondary school is a kind of hormonal soup. All those bodies pressed in on one another - bubbling with puberty and low-level adolescent fantasy - are bound to produce a certain atmosphere. Even I, a woman in my early sixties and, by common consent, no oil painting, have been known to prick the testosteronal curiosity of my fifteen-year-old charges from time to time. It is something to which one becomes inured. Very occasionally, sexual tension will be released in a small explosion of some sort - a groping, a threat. There was one incident, back in 1982, when an absolutely evil little fellow in Year Nine named Mark Roth assaulted the young woman who was coming in at the time to give French conversation. (He was apparently on top of her when her screams alerted a staff member who happened to be walking by.) But that was a singular case. For the most part, the sexual angst of the school's student population is nothing more than an indistinct background hum: so much white noise.

He proceeded to wish me good afternoon with the rather too careful politeness of someone who has plans to be nasty.

‘… I’m afraid I’m going to have to ask you to have another go on it’.
‘So you’re censoring me’.
He laughed, mirthlessly. ‘Come ion, Barbara, let’s not be childish. I’m giving you a chance to improve on your first effort’.

[Sue] ‘Men are such dogs, aren’t they? Brains between their legs!’
I have never enjoyed this kind of women's talk - the hopelessness of the other sex and all that. Sooner or later, it always seems to degenerate into tittering critiques of the male member. So silly. So beneath women. And funnily enough, the females who go in for this low-grade misandry are usually the ones who are most in thrall to men.

[Sheba] ‘…Why do I always need to tell people what they want to hear? My husband says that I have a lot of empathy but I’m afraid that's just a nice way of saying that I want to please everybody.'

[as Connolly luring her into the park]
‘I was sort of watching myself,’ she [Sheba] recalls. ‘Smiling at what a silly I was being. It was as if I had become my own rather heartless biographer’.

‘Everyone’s always asking, “How could she? What made her take the risk?” ’, Sheba said to me once. ‘But doing that kind of thing is easy. You know how you sometimes have another drink even though you know you’re going to have a hangover tomorrow? Or, or, you take a bite of a doughnut, even though it’s going to give you fat thighs? Well, it’s like that, Barbara. You keep saying, No, no, no - until the moment when you say, Oh bugger it. Yes.’

For various reasons, our society has chosen to classify people under the age of sixteen as children. In most of the rest of the world, boys and girls are understood to become adults somewhere around the age of twelve. They enter puberty and then start doing whatever the adults in their part of the world happen to do - work in factories, hunt bears, kill people, have sex. We may have very good reasons for choosing to prolong the privileges and protections of childhood. But let us at least acknowledge what we are up against when attempting to enforce that extension. Connolly was officially a ‘minor' and Sheba's actions were officially speaking ‘exploitative’; yet any honest assessment of their relationship would have to acknowledge not only that Connolly was acting of his own volition, but that he actually wielded more power in the relationship than Sheba. I don’t think for a minute that he has suffered lasting hurt from his experiences with an older woman. On the contrary, I believe that he’s had a rather thrilling ride. Heresy, I know. But there. It’s what I think.

When Sheba’s story first broke, a chap from the Evening Standard wrote an article in which he alluded to unsubstantiated rumours of Connolly’s sexual experience prior to his affair with Sheba. He went on to pose the question, ‘What red-blooded fifteen-year-old wouldn’t welcome a roll in the hay with Sheba Hart?’ It was a brave, honest piece, I thought, but it brought forth a glut of sanctimonious articles protesting against the journalist’s supposedly frivolous treatment of a serious matter.

(Staff complaint at St. George’s is never very fiery or subversive. On the contrary, it tends to suggest a certain pleasure in the cozy predictability of things being unsatisfactory.)

The morning grey had given away, in the sudden English fashion, to a brilliant, gelid afternoon. On the patches of street that weren’t in shadow, you could feel the sun warming your hair.

It did sound marvelous – having a life so busy and full that doing nothing was an aspiration.

Then Sheba spoke. ‘Listen, would you like to come to dinner on Sunday?’
Surprise made me stupid. ‘What, with you?’
…‘Sunday night is good?’
I wondered if I ought to make some nod to the notion of having to consult my diary. But I thought better of it. I didn’t want to risk her glimpsing the white wastelands of my appointmentless weeks.

Any break in my routine – any small variation in the sequence of work and grocery shopping and telly and so on – tends to take on a disproportionate significance. I'm a child in that respect: able to live, physically speaking, on a crumb of anticipation for weeks at a time, but always in danger of crushing the waited-for event with the freight of my excessive hope.

In an effort to get off the footwear topic, I tried on my grey shirt. But it seemed that I had put on weight since last wearing it and as I strained to fasten the waistband, one of the buttons pinged off and rolled into the dark, dusty space beneath my dresser. There followed a rather shameful interlude of female madness, which involved me tearing off the skirt and standing on a wobbly chair in the front room, trying to get a full-length view of my naked form in the mirror that hangs over the gas fire.

It's always a disappointing business confronting my own reflection. My body isn't bad. It's a perfectly nice, serviceable body. It’s just that the external me - the sturdy, lightly wrinkled, handbagged me - does so little credit to the stuff that's inside. Sometimes, when I lie in bed at night, I can lose all sense of my body, my age. In the darkness, I could be twenty years old. I could be ten. It’s a lovely sensation to slough off one’s battered old casing for a moment or two. But then, I always wonder, what must it be to have a beautiful body? A body that you don’t want to escape? Several years ago, when Jennifer and I went to Paris together for a weekend break, we saw a woman dancing on the bar at a little bistro in Montmartre. She was very pretty and very, very young. All the men in the place were dribbling slightly. It was a silly thing really, but just for a moment as I watched them watch her, I remember feeling that I would give anything - be stupid, be poor, be fatally ill - to have a little of her sort of power.

I must have made quite a bit of noise during my personal appearance crisis because, at some point, the woman who lives above me began banging on her floor. I stopped crying then, got down from the chair and made a cup of tea. While I sat sipping and sniffling, Portia, my cat, who had been watching my ravings with great, feline contempt, relented and came over to rub herself against my legs.

She was only playing at being embarrassed, though. When I handed the sock to her, she threw it in a wooden bowl on the coffee table.
The first time Jennifer came to my flat, I cleaned the place scrupulously in preparation for her arrival; I even groomed Portia, for God’s sake. And still, I had the most terrible feeling of exposure when she walked in. It was as if my dirty linen basket, rather than my unexceptionable sitting room, were on display. But the awkwardness of having a professional colleague observe her living arrangements had not occurred to Sheba. She wasn’t thinking about what I was thinking. She had that absolute, bourgeois confidence in the rightness of her living room, her tatty, gigantic furniture, her children’s stray underwear.
[…] Hanging on the wall were several paintings - the sort of gimmicky modern abstracts that aren’t my cup of tea - and a primitive wooden instrument, possibly African, which looked as if it might be rather smelly if one got too close to it.
[…] When you live alone, your furnishings, your possessions, are always confronting you with the thinness of your existence. You know with painful accuracy the provenance of everything you touch and the last time you touched it. The five little cushions on your sofa stay plumped and leaning at their jaunty angle for months at a time unless you theatrically muss them. The level of the salt in your shaker decreases at the same excruciating rate, day after day. Sitting in Sheba’s house - studying the mingled detritus of its several inhabitants - I could see what a relief it might be to let your own meagre effects be joined with other people’s.

‘I’ve never seen the point of high heels myself,’ Richard continued. ‘It’s all about creating a sexually provocative posture, isn’t it? Bending the spine, forcing the bottom out. Like those marvelous, purple-arsed orang-utans…’

It sounds mad for a woman who has spent her life in the teaching profession to say so, but the truth is, I am not very good with young people. I am perfectly confident in a classroom, where the rules - regardless of whether or not they are respected - are clearly defined. But in other contexts I find myself at a loss. I cannot affect the casual, knock-about style of conversing with the younger generation that seems to be de rigueur these days. I am not a casual person. Horse-play and nonsense jokes do not sit well on me. I tend to become stiff and awkward in young company - and then, when I see that my companions are bored by me, I grow pre-emptively cold and forbidding.

‘It's difficult isn’t it, Barbara? One pretends that manners are the formalization of basic kindness and consideration, but a great deal of the time, they’re simply aesthetics dressed up as moral principles, aren’t they?’
‘Oh Richard . . .’ Sheba said.
‘No, I’m serious. I mean, it’s clear that politeness to one’s elders can’t always be justified on the basis of the elder's superior wisdom. It's just that it’s not attractive to see a young person answering an older person back. Isn’t that it? What do you think, Barbara?’
I rather thought that he was a pretentious fool, but I kept that to myself.

[…] Pudding was vanilla ice cream and shop-bought chocolate cake. ‘We’re immediate-gratification people, I’m afraid, Barbara,’ Richard said, sounding not at all afraid, as he cut wedges of cake for the table. I resented his constant explications of family culture. In the guise of welcoming me in, they seemed only to push me further out. You couldn’t be expected to understand our colourful, posh ways.

It is always difficult, the transition from noisy refusal to humble acceptance.

‘…To have brought up two children - one with handicaps - I mean, that’s huge, a huge achievement. Certainly bigger than anything you could have done by having a career.’

Sheba nodded impatiently. ‘Oh yes, I know. I know all that. And believe me I allow myself plenty of private gloating about my selfless parenting. But raising kids is not the same as what I’m ... It can’t possibly offer the same satisfactions as doing things out in the world. I don’t care what you say, it’s a terrible bore to have never made or done anything noteworthy, to have laboured in such absolute obscurity.’

On the way home, I stopped in at LoPrice. The man in front of me at the checkout laid his purchases on the conveyor belt with a terrible, shy precision: a jar of instant coffee; a single Kaiser roll with a smudge of dirt on its hard crust; a tin of tuna; a large jar of mayonnaise; two boxes of Kleenex. I thought of the casually extravagant meal that I had just eaten at the Harts. They surely never shopped at overpriced, unhygienic little supermarkets like this one. No, they would take advantage of their economies of scale and make jolly family expeditions to the flagship Sainsbury’s in West Hampstead. I could just picture them bouncing along the aisles, throwing economy packs of toilet paper into their trolleys and shouting, 'What's the rice situation, darling?' at each other. The man at the checkout watched his things being rung up with careful attention. Back home, he would make his grim tuna sandwich and his cup of sawdust coffee. He would eat in front of the television, as single people do. And then he would turn to his bounteous supply of tissues . . . for what? Tears? Sneezes? Masturbation?

There was a small confusion when the girl at the till mistakenly included my milk and bread as part of the man’s basket. ‘No, no,’ the man murmured angrily. Shooting me a nasty look, he grabbed the little metal divider and slammed it down on the conveyor belt to section off my things from his. Lonely people are terrible snobs about one another, I’ve found. They’re afraid that consorting with their own kind will compound their freakishness. The time that Jennifer and I went to Paris together, we saw an airline employee at Heathrow ask two very fat people in the check-in line where they were both off to. The fat people were not a couple as it happened, and the suggestion that they were, panicked them. Leaping apart, they both shouted in unison, ‘We’re not together!’

I understood their horror. Even Jennifer and I were prey on occasion to a certain self-consciousness about the impression we made as a twosome. Alone, each of us was safely unremarkable - invisible, actually - as plain women over the age of forty are to the world. Together, though, I always suspected that we were faintly comic: two screaming unhusbanded ladies on a day out. A music-hall act of spinsterhood.

Once, as they [Sheba and Connolly] were walking down St. Martin’s Lane together, she caught a glimpse of their rippling reflection in a shop window. It was a long moment before she made the connection and understood that the bony, middle-aged housewife clutching the hand of a teenage son was her.

[Ben's twelfth birthday party] It was intoxicating to be included in this raucous domesticity. Not perfect happiness. Perfect happiness would have been something else. But still, such fun! Jennifer once told me about a Hindu temple in a remote part of southern India that she had visited in her student days. It had seemed fantastic to her - impossible - that such exotic scenes of worship took place on the same planet as her own prosaic life in Barnstaple. Back in England, whenever she thought of the sari-clad women dipping themselves in the murky temple pool and lighting incense for Ganesh, she was half persuaded that she had made them up. That was how I felt about Sheba’s household.

Sheba has often told me that she thinks there's a rhythm to married life, an ebb and flow in the pleasure that a couple take in one another. The rhythm varies from couple to couple, she says. For some couples, the see-saw of affections takes place over a week. For others, the cycle is lunar. But all couples sense this about their life together - the way in which their interest in one another builds up and recedes. The happiest couples are the ones whose cycles interact in such a way that when one of them is feeling jaded, the other is ardent, and there is never a vacuum.

It’s always fascinating to hear bleeding hearts give their soppy rationalizations for delinquency. As far as I can tell, teachers have been congratulating Sheba and Richard for years on having a daughter who is full of grit and spunk, and whatever else it is that modern little girls are meant to be made of. Then, the minute Polly is found guilty of anti-social behaviour, they’re falling over themselves to say that her toughness is merely bravado. Polly is ‘vulnerable’, they say. She is 'anxious’. Well, excuse me - everyone is anxious. What counts, surely, is what you do with your anxiety. The fact that Polly administers Chinese burns to twelve-year-olds in order to get them to surrender their Mars Bars, isn’t ‘a behaviour’. It’s a mark of her character, for goodness’ sake.

It has been difficult for Sheba, I think, watching Polly blossom. The way she looks at her daughter sometimes, it’s not entirely friendly. She struggles against the envy. She knows she had her time. But it’s never easy to hand over the crown, is it? I’ve seen her close to tears on a number of occasions, describing the withering of her buttocks or a new knobble of varicose she’s found on the back of her knee. She feels, she says, as if her insides are slowly pushing outward - demanding to be noticed, finally, after all their years of patient service. Welcome to the club, I say. But she doesn’t want to be in the club. She wears a bra to bed every night because when she was a girl, one of her friends’ mothers told her that was the way to stop your breasts from falling. Every night! I’ve told her it’s useless. I’ve told her she could spend her entire life horizontal, with her breasts in steel reinforced slings, and they’re still going to end up looking like empty purses. But she won’t take the bra off.

[about Sheba’s mother] It was so much easier be a parent when one was performing for another adult.
[about Sheba and Polly] Dealing with her daughter is never easy, but it’s pretty much impossible without the motivation of an audience.

There is, I see now, such a thing as the tyranny of a humble person – the person who nods and watches quietly while you babble and show off and shout too loudly and generally make a fool of yourself. How much healthier to have a friend who isn’t afraid to take you on, to tell you what’s what!

My trip to Spain was pleasant enough. I saw some pretty things. But the food was greasy and I was rather miserable. This was the first trip abroad I had taken since falling out with Jennifer and I had forgotten how mortifying it can be for a woman to dine alone in a foreign hotel restaurant. On my return to London, I left a few messages at Sheba’s home, thinking she might ring in from France for them. But I still didn’t hear from her. I became worried that she might ring while I was out on an errand and I invested in my first answering machine - a cream-coloured device with an electronic voice that made announcements in the slightly surprised, pre-war tones of Joyce Grenfell. This purchase introduced a new and not unwelcome degree of suspense to my homecomings. Every time I returned to my flat, I would rush to see if the little red light was blinking. But only once was my anticipation rewarded that summer. And then it was just a message from my landlord, returning a call I’d made earlier about a leak from upstairs. Sheba never did get in touch. I had learned by now a little something about how these things are played. I knew it was important not to overstep the mark, not to appear too clingy, so I left only a few more messages at her house before I stopped ringing her altogether. Then I waited.
I am good at waiting. It is one of my great skills. Richard described the Harts as immediate-gratification people. Well, I come from deferred-gratification stock. In my family, when I was growing up, taking what you wanted at the moment you wanted it was regarded as in very bad taste.

Never having being much of a firework fan
[...] As I say, I have never been a big fan of firework displays. All that brightness falling, the sad, smoke smell, the finale that is never quite as magnificent as it should be. And then there’s the dispiriting, figurative tendency in modern fireworks. To stand in the cold, watching coloured sparks momentarily take the ragged shape of a smiley face or a drunken script that spells ‘Happy Holidays’ would seem, by any objective standard, to be a very low form of entertainment indeed. Yet appreciating fireworks is one of those things by which one is judged on one’s child-like delight in life. It is perfectly acceptable to hate the circus. But to admit that one finds fireworks tiresome is to render oneself a pariah. I suspect that only the tiniest fraction of the crowd gathered on the top of Primrose Hill was genuinely invested in the spectacle, but we all stayed there for a full frigid hour, dutifully manufacturing sharp intakes of breath and other symptoms of ingenuous wonderment.

[Sheba on Connolly] ‘…It’s like I want to… to… penetrate him. I don’t mean, you know, literally, with one of those ridiculous dildos. The fantasy is more that I would burrow up inside him, somehow. Or be swallowed by him. It's similar to the way you feel cuddling an infant or a kitten, when you want to squeeze it so hard you'd kill it...
[…] Being in love is a condition, isn’t it? It’s like being depressed. Or like being in a cult. You’re basically under the water – people can talk to you about life on dry land, but it doesn’t really mean anything…’

Ray ended up going off to Saudi Arabia to work for an oil company, but Marjorie stayed with the church after he left and eventually she started going with Dave, another member of the congregation. They've been married for almost thirty years now and their life is entirely church-centred. Every room in their house is crammed with religious bric-a-brac. They own at least twenty plaster models of Jesus Christ (beatific infant Jesus in porcelain nappies; he-man Jesus with biceps knocking over stalls in the Temple; thirty-something Jesus lolling gloomily in Gethsemane and so on). Over the dresser in their bedroom, there’s a deliciously bad rendering of the Last Supper with all the disciples sporting pompadours and levitating slightly. And in the front room, where Sheba and I are sleeping, there’s a six-by-four-foot poster of a harbour at sunset, captioned with a quotation from Matthew: ' “Come, follow me,” Jesus said, “and I will make you fishers of men.” ’ In honour of Easter, my sister has improvised a Passion tableau on top of the telly: a gilt crucifix, encircled by ten china Easter bunnies wearing tam o’shanters.
This is my sister’s real attachment to God, I think: the accessories. Years ago, before she married Dave, we travelled to Europe together one summer and paid a visit to Lourdes. I don’t think I’ve ever seen her as happy as when she was trolling through the Lourdes gift shops. She liked the amputees and spastics lining up to be dangled in puddles of holy water. She enjoyed the singalongs and the torch-lit processions. But it was the trinkets, the T-shirts, the gewgaws, that really popped her cork. It’s a shame, I often think, that Marjorie didn’t end up a Catholic. She would have got such a charge out of rosary beads.

[Sheba decided to join the family at the Good Friday morning service] Marjorie nearly wet herself with excitement.

Sheba: Richard and I have always been so good at talking things out.

[about Sheba waiting for date with Connolly] She was shifting anxiously from foot to foot, like someone in need of the toilet.

Even when I’m in good spirits, sleep does not come easily to me. I tend to wander around for ages before I get into bed, trying to put off the moment when I pull the cold sheet to my shoulder and acknowledge the closing of another day.

I loather going to hairdresser’s and do so as infrequently as possible…

Living things out of your mind never prepares you for the reality. My mental preparation for this lunch date – the black-and-white film I had been playing in my head all week – had served only to make actual, colour version more overwhelming.

‘Hiya!’ he was saying. ‘Sorry I’m late. I hope you haven’t been waiting long.’ He approached very quickly, and then, without warning, he made a sort of dive at me, like a bird swooping on food. Rearing back, I felt a glance of damp lip on my chin and understood, too late, that he had been aiming to kiss my cheek. A hard knock ensued, his head colliding with mine, and it became clear - again too late - that he had been going for a kiss on both cheeks. He stepped away and I stood up from the bar stool. The immediate introduction of physical intimacy was a horrid misjudgement on his part, I felt. He had never so much as shaken my hand before.
‘No, no, you’re not late,’ I said. (He was, of course. But only by seven minutes or so.) As I rose from my stool, my handbag, which had been resting on my lap, fell to the floor. When I bent to pick it up, I could hear the oceanic roar of my own rushing blood.

Sheba and I had an argument about children, once. We were talking about my retirement and I made a jokey remark about how desolate it was going to be.
‘Oh, don’t say that,’ Sheba said. She looked genuinely pained. But somehow, her remark irritated me. I felt that I was being shut up.
‘Why shouldn’t I?’ I asked. ‘It’s the truth. I am a dried-up old lady with no husband, very few friends, no children. If I’d had just one child
‘Oh nonsense.’ Sheba’s tone had a surprising sharpness. What do you mean, nonsense? You don’t even know what I was going to say.’
‘Yes I do. You were going to say that a child would have given your life meaning or made it worthwhile or whatever, and that isn’t true. It’s a myth. Children give you a lot of things, but not meaning.’
‘How can they not? Look, when you die, Ben and Polly will be living. When I die, that’ll be it - there’ll be nothing left.’ Sheba laughed. ‘You think my children are my immortality? They’re not me, you know. And if life is meaningless, bearing children is just giving birth to more meaninglessness...’
‘But I’m alone, Sheba, don’t you see?’
She shrugged. Confronting a married person with the irreducible fact of one's singleness is usually the trump card that ends the discussion. I was surprised to find that Sheba did not yield. 'Being alone isn’t the worst thing in the world,’ she said.
‘But it's funny, isn't it,’ I said, ‘how it’s always people who aren’t alone, who say that?’ I was quite angry now.
‘Not so funny,’ Sheba replied. ‘Maybe they’re in the better position to judge.’
‘Look, Sheba, the only indisputable purpose humans have on the earth is to reproduce. And I haven’t done it. There’s no getting round that.’
‘Purpose - that’s closer to it,’ Sheba said. ‘Children do give you a purpose. In the sense of keeping you busy, in the sense of something to get out of bed and do every morning. But that’s not the same as meaning.’
I laughed rather bitterly, I’m afraid. What I thought was: That is the sort of fine distinction that a married woman with children can afford to make.

But she was right. Being alone is not the most awful thing in the world. You visit your museums and cultivate your interests and remind yourself how lucky you are not to be one of those spindly Sudanese children with flies beading their mouths. You make out To Do lists - reorganize linen cupboard, learn two sonnets. You dole out little treats to yourself - slices of ice-cream cake, concerts at Wigmore Hall. And then, every once in a while, you wake up and gaze out of the window at another bloody daybreak, and think, I cannot do this any more. I cannot pull myself together again and spend the next fifteen hours of wakefulness fending off the fact of my own misery.
People like Sheba think that they know what it's like to be lonely. They cast their minds back to the time they broke up with a boyfriend in 1975 and endured a whole month before meeting someone new. Or the week they spent in a Bavarian steel town when they were fifteen years old, visiting their greasy-haired German pen pal and discovering that her hand-writing was the best thing about her. But about the drip drip of long-haul, no-end-in-sight solitude, they know nothing. They don't know what it is to construct an entire weekend around a visit to the laundrette. Or to sit in a darkened flat on Halloween night, because you can't bear to expose your bleak evening to a crowd of jeering trick-or-treaters. Or to have the librarian smile pityingly and say, ‘Goodness, you're a quick reader!’ when you bring back seven books, read from cover to cover, a week after taking them out. They don't know what it is to be so chronically untouched that the accidental brush of a bus conductor's hand on your shoulder sends a jolt of longing straight to your groin. I have sat on park benches and trains and schoolroom chairs, feeling the great store of unused, objectless love sitting in my belly like a stone until I was sure I would cry out and fall, flailing, to the ground. About all of this, Sheba and her like have no clue.

To get to Bangs’s bathroom, I had to go through his bedroom. Here the fry-up smell gave way to another, equally strong scent of body - a sort of stale, hormonal mugginess. When I used to visit my father after my mother died, his unlaundered dressing gown gave off a similar odour. Bangs didn't have a proper bed, just a mattress on the floor and a very flat, defeated-looking duvet, dressed in a cover of almost sinister ugliness: navy octagons, mustard squiggles. I had a brief vision of Bangs purchasing it - standing clueless in the bed linen department of John Lewis while a dragon-lady assistant with a wire-wool beehive and a vast, iron-clad bra, assured him that it was a very ‘masculine' choice.
In Bangs’s bathroom he, or perhaps some previous inhabitant of the flat, had adorned the lid of the toilet with a cosy -a grimy, orange fur cover - which proved horribly damp to the touch. The sink had green water stains beneath its taps, and propped up in the bath tub there was a clothes horse hung with a collection of socks and briefs that had gone stiff and crackly as they dried. Adjacent to the tub there was a small, plastic counter. Here, set out with poignant symmetry, were the instruments of Bangs’s toilette. A bar of Imperial Leather soap. A small bottle of Silvikrin hairspray. A tub of something called Krazy Hair. And a rather ancient grooming set, each faded-red-plastic item of which was imprinted with the words, The Burgundy Collection. It is bizarre, really, that spinsterhood is considered the uniquely pathetic destiny, when bachelors are the ones so fatally ill-equipped for a spouseless life.

All my life I have been the sort of person in whom people confide. And all my life I have been flattered by this role -grateful for the frisson of importance that comes with receiving privileged information. In recent years, however, I have noticed that my gratification is becoming diluted by a certain weary indignation. Why, I find myself silently asking my confiders, are you telling me? Of course, I know why, really. They tell me because they regard me as safe. Sheba, Bangs, all of them, they make their disclosures to me in the same spirit that they might tell a castrato or a priest - with a sense that I am so outside the loop, so remote from the doings of the great world, as to be defused of any possible threat. The number of secrets I receive is in inverse proportion to the number of secrets anyone expects me to have of my own. And this is the real source of my dismay. Being told secrets is not - never has been - a sign that I belong or that I matter. It is quite the opposite: confirmation of my irrelevance.

[…] ‘Can you guess who?' he asked. He smiled coquettishly. If he had had a fan, he would have flicked it.

There are certain people in whom you can detect the seeds of madness - seeds that have remained dormant only because the people in question have lived relatively comfortable, middle-class lives. They function perfectly well in the world, but you can imagine, given a nasty parent, or a prolonged bout of unemployment, how their potential for craziness might have been realized - how their seeds might have sprouted little green shoots of weirdness, or even, with the right sort of anti-nurture, blossomed into full-blown lunacy. It occurred to me now, as I watched him sink down into his beanbag, that Brian Bangs was one of these people.

It seems to me that an enormous amount of vice – and virtue for that matter – is a matter of circumstance. It’s entirely possible that that if my cigarettes had run out sooner, Sheba would never have been betrayed at all.

[Barbara about her cat] ‘How long has she got?’ (How smoothly we slip into the idiom of hospital melodrama!)

[…] …then I bent down and picked her up. There was a pale murmur of displeasure here, but no struggle I took her into the bedroom and tried sitting cross-legged on the bed with her in my lap. She wasn’t happy with this so I let her arrange herself on the counterpane and then curled myself around her, very gently scratching her under her chin. Her eyelids fell but did not quite close - her customary, slightly creepy expression of pleasure - and presently she began to purr.

Then, at last, I did cry. Although, because mourning - even for dumb animals - is never the focused, unadulterated business we pretend it to be, my tears were only partly for Portia. Once the engine of grief was revved up, it began ranging, as grief tends to, about the crowded territory of my other discontents and regrets. I cried from guilt and remorse that I had not been a better, kinder pet owner. (All the times I had rubbed Portia’s nose in her own mess when she didn’t make it to the litter box.) I cried because I had dealt what seemed to me an almost certainly fatal blow to my friendship with Sheba. I cried because I had been desperate enough to consider a liaison with a ludicrous man who collected baseball jackets and even he had rejected me. I cried because I was the sort of woman at whom girls in the hairdresser’s giggle. I cried, finally, at the indignity of my crying; the sheer stupidity of being a spinster blubbing in her bedroom on a Saturday night.

‘You’re mad! You really believe this stuff is the truth! You write about the things you never saw, people you don’t know.’
‘Well, that’s what a writer does, Sheba.’

Luckily, I have housework to keep me occupied. Eddie will be here in a few days and I’ve been Hoovering and dusting and washing like a dervish to get the house ship-shape in time. I’ve grown to rather love this house, I realize. The timer we have spent here has been terribly sad, of course. But terribly intense too and even wonderful in its way. I keep staring at things, willing myself to remember them: the faded blue dressing gown that Sheba is always leaving draped across the sofa or lying in a heap in the hall; the antique Moroccan tiles in the kitchen; the velvet-clad hangers in the closets. Of course, memory is not really as obedient a faculty as that. You can’t consciously decide what is going to adhere. Certain things may strike you at the time as memorable, but memory only laughs at your presumption. Oh, I’m never going to forget this, you say to yourself when you visit the Sacre Coeur at sunset. And years later, when you try to summon up an image of the Sacre Coeur, it’s as cold and abstract as if you’d only ever seen it on a postcard. If anything unlocks the memory of this house for me, years from now, it will be something - some tiny, atmospheric fragment - of which I’m not even aware at the moment. I know this and yet still I persist in making my little inventory, trying to nail down my recollections: the queer taste of the herbal toothpaste that Eddie’s wife uses; the long-finger shadows that the trees in the street cast on the living-room floor in the afternoons; the steamy sweetness of the bathroom after Sheba has been in there.

...what is romance, but a mutual pact of delusion? When the pact ends, there's nothing left.

Tuesday, January 29, 2013

из дневников/ diaries

А. С. Суворин. Дневник
«5 марта 1900
Делянов воскликнул после убийства императора Александра II:
- Какое несчастие! Никогда еще этого не было.
- А Петр III, а Павел I?
- Да, но это на улице!»

Марина Цветаева. Записные книжки
«1933. Да, да, да, весь Париж полон женщин: француженок, американочек, негритяночек, датчаночек и т.д. молодых, хорошеньких, красавиц, богатых, нарядных, веселых, развлекательных, обворожительных и т.д. И чтобы я, со своми седыми волосами, своими 4-летними башмаками, со своими 10 франковыми прямолинейными рубашками (о верхних говорю!) из Uni Prix – смела мечтать удержать, хотя бы на час, - молодого, здорового, с положением, да еще жениха: вхожего всюду, желанного всюду – но: в мире сейчас – может быть – три поэта и один из них – я».

Михаил Кузмин. Дневник 1934 года
«10 декабря 1934. Рождественские дома. Есть квартиры, куда очень приятно звонить по телефону перед вечер<ом>. Кажется, что там тепло, дожидаются обеда, прислуга, дети собираются в театр, особенно балет. Приятно и поехать, приятно и остаться дома. Кто-то в кабинете занимается историей или историей литературы. Комплекс полной (не роскошной, не красивой), но благоустроенной и уютной жизни. И голоса оттуда какие-то подбодряют, спокойные и уверенные. А то звонишь в какие-то пыльные аббатства с мышами или проходные дворы, то революционные, то богемные, то содержанские. Или просто личность в безвоздушном пространстве без всякого окружения».

Любовь Шапорина. Дневник
«22 февраля 1949. Вася (сын) когда-то подслушал разговор двух матросов. Исчерпавши весь лексикон, один из матросов сказал другому: "Ты – раб и псевдоним!"»

Лидия Гинзбург. Записные книжки, воспоминания, эссе
«В феврале 1933-го Мандельштам приезжал в Ленинград; состоялся вечер его стихов. Анна Андр. позвала к себе "на Мандельштама" Борю и меня. Как раз в эти дни его и меня арестовали (скоро выпустили). А.А. сказала Мандельштамам: "Вот сыр, вот колбаса, а гостей – простите – посадили"».

Susan Sontag. Reborn. Journals and notebooks 1947–1963
«Вчера перед сном Дэвид объявил: "А знаешь, что я вижу, едва закрою глаза? Всякий раз, как закрою глаза, передо мной Иисус на кресте". Думаю, пришло время Гомера. Лучший способ отвлечь его от мрачного, индивидуалистического, религиозного – перешибить эти пристрастия имперсональной гомеровской кровавой баней. Закалить язычеством его нежный дух...»

The unabridged journals of Sylvia Plath
«10 октября: суббота (1959). Чувствую себя странно бесплодной. Это моя беда – когда слова втягивают рожки и физический мир отказывается быть упорядоченным, воссозданным, разобранным и переправленным. Я становлюсь тогда жертвой, а не хозяйкой».

Корней Чуковский. Дневник
«4 октября 1917. Розанов как-то в поезде распек П. Берлина за то, что у того фамилия совпадает с названием города. — А то есть еще Дж. Лондон! Что за мода! Ведь я не называю себя — Петербург. Чуковск. не зовется Москва. Мы скромные люди. А то вот еще Анатоль Франс. Ведь Франс это Франция. Хорошо бы я был Василий Россия. Да я стыдился бы нос показать».

топ-10 от М. Степановой

Sunday, January 27, 2013

О национальных и прочих особенностях обоняния/ - sense of smell

Радио Свобода / Поверх барьеров
Запахи (передача 1999 года)
О национальных и прочих особенностях обоняния


Участник разговора: В. Брайнин-Пассек (музыкант); О. Васильев (художник); Ф. Уильямс (радиорежиссёр); Л. Мартинес (эссеист); Х. Ахонен (бывший политзаключённый); В. Бейлис (этнограф).

В «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Эфрона 1897 года издания статьи о запахе нет. Вместо неё - отсылка: см. «Обоняние». В статье же об обонянии я нашёл полезный совет: «Чтобы хорошо слышать запах, надо вдохнуть через нос пахучий воздух или, что ещё лучше, прибегнуть к приёму обнюхивания, состоящему в повторных коротких и быстрых вдыханиях». Ароматические возможности радио, к сожалению или к счастью, крайне ограничены. В одной из своих передач я как-то передал музыку Дебюсси «Звуки и ароматы в вечернем воздухе реют». Звуки, может быть, и реяли, но ароматов слышно не было. Хотя само слово «эфир» попахивает спиртом, апеллировать к носу слушателя в эфире трудно. Поэты часто повторяют, что у слов есть запах. Это действительно так: слова могут пахнуть. Внюхайтесь: жасмин, корица, гниение, укроп, апельсинная корка (но не апельсин!), мочёное яблоко, винная пробка (но не вино! Вино - это цвет, причём, красный). Поэты пользуются этими обонятельными аурами слов.

Вновь пахнет яблоком мороз.

В этой строке Мандельштама слова «хруст» нет, но именно оно скрещивает «яблоко» и «мороз» и получается запах. Всё же и по радио порой удаётся передать запах. Например, запах похмелья можно донести хриплым перегарным голосом актёра Папанова. В передаче о сигарах я попытался передать сигарный аромат густыми клубами джаза.

Но начнём, наконец, наш разговор. Вот как видит и слышит запах этнограф из Германии Виктор Бейлис:

«Когда Баба-Яга, прилетая на метле в свою избу, чувствует присутствие постороннего, она поводит носом и провозглашает: «Фу-фу! Русским духом пахнет!». Что это за дух такой русский? Почему он очевидным образом неприятен Бабе-Яге? Русский дух здесь означает, что в дом, который стоит у входа в тёмный лес и является по сути вратами царства мёртвых, проник живой человек со своими живыми запахами. Подобно тому как живым тошнотворно неприятен запах мертвецов, так и покойникам неприятен дух жизни.

Всё же выражение «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет» приобрело патриотический характер. Также как ироническое поначалу «И дым отечества нам сладок и приятен» превратилось в ностальгически-томительное и мечтательное заглавие статей, рассказов, романа. На какое-то время обоняние национальное попытались заменить классовым чутьём. Нынче русский дух опять возобладал над классовым обонянием, и пролетарии больше не обнюхивают друг друга, хотя буржуйский дух ещё различают. Впрочем, буржуйский запах - это чаще всего запах богатых иноплеменников на рынке: грузин, азербайджанцев, евреев. Евреи - понятно: они не умываются, грязные и вонючие, да и чесноком пахнут. А грузины на рынке? Может быть, от них приятно пахнет мандаринами, шашлыком, кинзмараули, боржоми? Нет, они тоже грязные и вонючие.

Говорят, Максим Горький считал, что для искоренения расизма людям следует чаще умываться и только. А чем же пахнут русские для тех, кому важен русский дух? Нельзя сказать, что русский дух благоухает духами "Соtty", хотя не пахнет этими духами и француз-лягушатник. Русский запах даже в изображении почвенников часто связан с перегаром, сапогами, потом, портянками, сырым луком, квашеной капустой, солёными грибочками, квасом. Есть тут сладостный букет? Нет, пожалуй. Но и ничего неприятного нет. Даже портянки чем-то симпатичны. Всё своё. И вот это-то и есть главное: свой и в грязных портянках хорош. Чужой, меняющий носки каждые два часа и обливающийся дезодорантами и одеколонами, всё равно грязный и вонючий. Здесь всё так же как с Бабой-Ягой, только вместо противопоставления мёртвых и живых два других супостата: кореш и вражина, свой и чужой.

Но бывает не то чтобы чужой запах, и не то чтобы свой, но дурманящий, одуряющий, божественный, неземной, уносящий. Отсюда религиозное значение запахов и всяческие воскурения: ладан, кадило. У Алексея Фёдоровича Лосева есть многостраничные рассуждения о благолепии и теплоте запаха восковой свечи в противоположность нечестивому духу свечи стеариновой. Ноздри, конечно, один из главных человеческих органов. Но орган этот, данный человеку природой, воспитывается, — впрочем, как и всё прочее, — культурой. И тут ни убавить, ни прибавить: кому и горький хрен малина, кому бланманже — полынь».

Теперь не о запахах вообще, а о конкретном запахе, об одном из самых стойких советских запахов. Вспоминает политзэк эпохи перестройки, эстонский журналист Хейки Ахонен:

«По данным Детской энциклопедии человек способен отличать от десяти до десяти тысяч разных запахов. Животные, особенно собаки, отличают намного больше, но и десять тысяч — это много, очень много информации. Заключённые в местах заключения, где доступ информации ограничен, развивают как бы антенную информацию — нюх. В тюрьме вас встретит всегда специфический общий запах: смесь всех базовых запахов. От последних легко отличить запахи большой и маленькой камеры, бани, карцера, отстойника и баланды. Последняя провожает вас по всем коридорам, где её раздавали. Она текла из бачков на пол и оказалась смытой мойщиками в щели в полу. Сила запахов зависит от конструкции полов. В таллинской тюрьме воняет гуще, чем в Крестах. А в пермской вообще баландой не пахнет: там запах почти стерильный, как в морге.

После этапа вас потрясает запах чего угодно, поскольку на этапе общий фон вони преобладающий. Этот фон — смесь ароматов рыбы, мочи и насилия. Впервые я понял значение запахов как информации во время первой посадки в тюрьму, когда меня сразу сунули в так называемый «шкаф». Это каменный мешок без света. Я сидел там несколько часов и вдруг услышал шаги и лязг металла. Через некоторое время почувствовал некий новый запах. Опустился на колени у двери и внюхался основательно. Пахло как будто подсолнухом и овощными очистками. Только позже узнал, что на ужин был винегрет.

Говоря о запахах, нужно, конечно, отметить яркие моменты. Запах рыбы во время голодовки, запах сала в посылке фраера. Если менты рядом с карцером картошку и лук жарят, каждую лишнюю каплю подсолнечного масла чувствуешь. Или запах духов жены начальника по режиму, она же тюремный стоматолог, проходящей по коридору. А мыло туалетное: ведь не на умывание его тратить! Лучше уж другу дать понюхать. Но самое ценное — это запах чифиря. Что касается развития нюха, то он, пожалуй, более развит у элиты. Ей куда важней не прикоснуться к поганым, опущенным, вонючим, у которых и нюх, и любое другое чутьё притуплены.
Что можно бесспорно отличить на нюх — это обстановку, её запах. Ведь не зря говорят, что пахнет тем-то или тем-то, подразумевая ситуацию, положение дел».

О запахах своей алжирской юности вспоминает французский эссеист Луи Мартинес (Luis Martinez):

«Форуму предшествует рынок, шумный квадратный базар. Бакалея сильна, первична. В своё время бакалея была осью мировой политики. Недаром во многих языках одно и то же слово означает колонию и колониальные товары: специи, пряности. Империя, настоящая империя, заморская — не что иное, как стратегическое пространство, военно-морское, охраняющее обмен ароматами: борьба за чай, борьба за кофе, за корицу, ваниль, порошки, стручки, зёрнышки.

Когда хочу воскресить образ спокойной французской колониальной империи, я заглядываю в бакалею в моём городе в Провансе, где еврей из Туниса торгует заморскими недорогими чудесами, где на кулях с рисом отпечатался пот далёких грузчиков. Одного там не хватает, в этой городской лавке: незабываемого запаха бурой бараньей шерсти, из которой ткали бурнусы. Он остался по ту сторону моря, в хранилище детской памяти. А в моём прежнем алжирском городе между почтамтом и лицеем имени генерала, прославившегося отвагой и выкуриванием строптивых арабских племён, — запах бензина. Он связывал нас с цивилизацией. Улица Революции, где теснились нищие евреи, пахла немытой бедностью, острым соусом и детским бельём.

Летом по террасам скользил дух гладилен и запеченных на угольях перцев. А спустившись к порту по ступенчатой улице Генуи, можно было почуять все оттенки симфонии: серую ржавчину перил посредине покатой улицы, тёплый предбанный ветерок у хамама [общественные бани], где ночевали бедняки и куда в назначенное время входили окутанные белым саваном одноглазые женщины, где крикливые испанки-хохотуньи, напевая, жарили свежие сардинки. Один поворот вправо - и ко всему примешивался мокрый запах моря, влажной солью оседавший на затылках и голых по локоть руках.

В последние дни колониальной трагедии не стало этих острых запахов. К морской соли примешался дым отчаянных пожаров. Июльское солнце глушило все оттенки цветов и запахов, кроме пароходной блевотины и пылающего асфальта. В последующие десятилетия исчезли бурнусы, женские ослепительные саваны и даже рыжие лохмотья. В крови, в пулемётных очередях и разрывах гранат стёрлись острые контрасты имперских времён. Арабская молодёжь в джинсах и корректные кадровики в тёмных очках, из бывших боевиков, заменили статистов библейского неторопливого рассказа. Улетучились запахи колониальных времён, а потомки бывших заклятых врагов толкутся в марсельских универмагах в искусственной кондиционированной прохладе, в скромном пластмассовом и нейлоновом душке, и их смуглые пальцы тянутся к мертвенной шкуре целлофановых оболочек».

Ещё один отпрыск империи: британский радиорежиссёр Фрэнк Уильямс (Franck Williams). Он хорошо помнит не колониальные, а имперские запахи:

«Незрячий тотчас бы узнал английский дом по запаху. Это запах сырости, несвежести, плохой кухни, неуюта. Есть, конечно, хоть и редко, запахи приятные. Ими пахнет в детстве в деревне: запах дров в камине, свежеиспеченного хлеба, яблок в погребе, свежего навоза в конюшне. Я помню все эти прелести...

Но ещё крепче въелись в ноздри запахи моей public school, привилегированной частной школы.
Любое сугубо мужское общество примитивно, и наше общежитие при школе — семьдесят мальчиков плюс преподаватель-надзиратель — не было исключением. Всячески выдвигалась на первый план физическая сторона жизни: спорт, холодный душ, подъём спозаранку, уроки натощак, телесные наказания. Как будто нам вдалбливали, что бытие определяет сознание. А бытием был въедливый, беспощадный, вездесущий запах физиологических отправлений.

Ты входишь в общежитие после занятий, и сразу нос чует где-то слева доминанту в букете ароматов: запах уборной, не пронзительный, как в России, а сладостно-гнилой. Три шага в сторону, буквально три шага, и ты уже в зоне раздевалки. Там висят наши спортивные костюмы. В прачечную их сдают только в конце четверти. Нет, душ тоже есть, но с ним связан запах пота, грязи и сырости.

А за углом торжественная и радостная встреча с обонятельным обертоном — запахом варёной капусты. Мальчикам полагается есть капусту. Она дёшева и богата витамином C. Ни дня без капусты! В этой банальной картине есть нечто стопроцентно английское. За все эти запахи мои родители платили, и платили много, и всё время напоминали, что это лучшие годы моей жизни, и я должен быть счастлив. И точно также поступали тысячи других родителей во всей Великобритании. Разве родители могут быть неправы?
Да, моча, пот, варёная капуста - моё счастливое имперское детство».

Теперь не о социально- или политически окрашенных запахах, а о запахе как жанровой проблеме. Вспоминает художник Олег Васильев:

«Мне с детства памятен запах Третьяковской галереи. Он всегда для меня свидетельствовал об атмосфере настоящего искусства. Запах произведений искусства говорит о его рукотворности. Должен ли художник добиваться передачи запаха? Нужно ли это? Не знаю. Для меня говорить о запахах значит говорить о памяти, о времени.

Запах нашего старого дома в Сокольниках. Этот дом построил англичанин перед революцией, а сломали его в шестидесятых. Но это особый рассказ. А сейчас выходной день. Папа, двоюродный брат и я едем на трамвае в Богородское. Весна, почки, серёжки на осинах, вдоль тропинок и в ложбинах прелая листва. Я вновь и вновь пытаюсь запечатлеть тонущий в лучах золотого света поток прошедших дней, облетевших листьев. Они лежат ворохами перед мысленным взором, и от их аромата кружится голова. Огонь вещей и краски. Краски имеют температуру. Красный — горячий, синий — холодный. Они пахнут маслом и скипидаром. Это как призыв к работе. Краски смешались. Это месиво что-то напоминает мне: мокрую землю, глину. Мои краски пахнут прошлогодней прелой листвой. Я готов положить их на холст. Теперь только слушать и слушаться».

Тема последнего монолога — запах в музыке. Говорит поэт и музыкант из Ганновера Валерий Брайнин-Пассек:

«Я процитирую отрывок из романа Германа Гессе «Игра в бисер»:

«То ли в день нашего похода за бузиной, то ли на следующий день я вдруг натолкнулся на песню Шуберта «Весенние надежды». Первые же аккорды аккомпанемента ошеломили меня радостью узнавания. Они словно пахли, как пахла срезанная ветка бузины. С этого часа для меня ассоциация — ранняя весна, запах бузины, шубертовский аккорд — есть величина постоянная и абсолютно достоверная. Стоит мне взять этот аккорд, как я немедленно и непременно слышу терпкий запах бузины. Я могу объяснить, растолковать, какая возникает у меня ассоциация, но я не в силах сделать так, чтобы моя частная ассоциация вызывала хотя бы у одного из вас точно такую же».

Здесь всё сказано. С одной стороны, во многих языках слово «слышать» означает и восприятие звуков, и восприятие запахов. Но с другой, вы не обнаружите почти ни одного музыкального произведения на тему запахов. Прелюдия Дебюсси «Звуки и ароматы в вечернем воздухе реют» редкий пример, и пример показательный. Именно, неведомо какие звуки и столь же неведомые ароматы.
Зрительные образы музыка пытается живописать. Тут вам и затонувший собор, и девушка с волосами цвета льна. Но перед запахами честный композитор должен спасовать. Музыка — победа над случайным, запах — торжество случайного. Музыка с помощью структурных средств пытается иногда имитировать зрительные структуры. Обычно ей это плохо удаётся. Но если при помощи одного космоса можно хоть как-то имитировать другой космос, то невозможно космосом изобразить хаос».


"Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом!" к 200-летию Пушкина (radio - Pushkin, archive)

Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?
И зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью, ум сомненьем взволновал?
Цели нет передо мною, сердце пусто, празден ум.
И томит меня тоскою однозвучный жизни шум.
(А. С. Пушкин)

"Какое счастье для России, что Пушкин убит рукой иностранца, своей не нашлось".
"Ведь Пушкина убили потому, что своей смертью он никогда бы не умер, жил вечно".
("Мой Пушкин" Марина Цветаева)

"Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет".

"Ночью положили солнце в гроб. И в январскую стужу проскрипели полозья саней, увозивших для отпевания тело поэта".

* * *
источник: Пушкину 200 лет (Радио Свобода, архив 1999)

Борис Парамонов:
Юбилейные речи должны быть типа - "Многоуважаемый шкаф", не хочется делать шкаф из Пушкина, из него даже книгу делать не хочется - естественное содержимое этого шкафа. Пушкин - не книга, Пушкин - дух, легкое дыхание и его знаешь наизусть. По-английски соответствующее понятие звучит много лучше - сердцем. Пушкина знаешь сердцем, даже если не знаешь его наизусть.

[...] Самые актуальные сейчас [1999 год] стихи Пушкина - "Песни западных славян", в то же время это и наихудшее из им написанного. Тут хочется вспомнить Набокова, сказавшего, что нельзя делать литературу из этнографии, что это дешевка, и сопроводившего этот тезис примером гоголевских "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Вывод: не было бы Гоголя без Петербурга, то есть ориентации на общекультурные нормы, а тогда таковые существовали. Лично я не испытываю особенной неприязни к этим "Вечерам", может потому, что ни разу с детства их не перечитывал. Но вот что действительно у Гоголя отвратно, это "Тарас Бульба", такая же этнография, только с кровопролитием, как бы трагедия. И вот точно такое сочинение есть у Пушкина - эти самые "Песни западных славян". Разумеется, мне известна история этой двойной мистификации, стилизации, пастиша, назовите как угодно этот артефакт. Пушкину, однако, удалось воспроизвести самый дух народных баллад, как все ему удавалось. Он умел находить поэзию везде и ему было ведомо, что подчас наиболее поэтическое место во вселенной - это царство смерти, зла, ужаса, убийств, эта, так называемая, дикая красота, дикая поэзия. Считалось, что поэт должен отдать этому дань.
из статьи

* * *
Белла Ахмадулина:
В празднестве, которое причиняет волнение и радость многим умам и сердцам, неизбежно присутствует то, что так не любил, или не любит Пушкин: фамильярность, развязность, вульгарность. У меня есть такие четыре строчки:

"Любви всепоцелуйная идея,
Зачем он так развязно не забыт,
Как страшно близок день его рождения,
Что оскорблен ужасней, чем убит".

Пушкин привык к тому, что его имя может упоминаться впустую и всуе. Просто, у этого имени, у этой любви, у всенародного преклонения есть множество приживалов, они как бы себя возвеличивают тем, что они соотечественники и, получается, что уже и современники Пушкина. Пушкин всегда был объектом чьей-то ревности. Даже великие люди испытывали к нему живое, ревнивое чувство. Это продолжается и будет продолжаться. Будем считать это прямым доказательством того, что он нас не покинул.

* * *
Пушкин заграницей: поэзия и проза Пушкина в переводах

В Испании вышел в переводе профессора Барселонского университета Рикардо сан Висенте:
Он очень мало издается и мало читается. Я вообще считаю, что Испания не очень-то культурная страна. А Пушкина раньше издавали как символ - ну надо же издавать Пушкина, все же русские и все специалисты говорят о Пушкине. Со стихами вообще дела очень плохо обстоят. Но даже прозу Пушкина трудно издавать, она очень мало издавалась. Самое трудное переводить в прозе Пушкина изящно- легкие фрагменты. На испанском языке как-то теряется эта изящность, изящность простоты, остается простой, бедный текст.

[...] Есть очень конкретное представление романтической Испании. Я очень часто встречаюсь с русскими, которые показывают через Пушкина или Светлова совсем не существующую для меня Испанию. В этом, мне кажется, очень помог Пушкину Мериме, есть даже такая поговорка в Испании: "Кармен испанская, настоящая, а не "Кармен" Мериме".

Во Франции - отвечает французский славист и переводчик Луи Мартинес:
Пушкин давно известен, но он не стал главным представителем русской культуры для французского читателя. Пушкин для французского образованного читателя - автор замечательных коротких повестей, автор "Пиковой дамы". Для французского читателя, к сожалению, Пушкин-поэт почти не существует. [В переводах] в огромном большинстве случаев стихи звучат немножко в духе тех рифмованных рецептов, которые печатаются у нас на фартуках домохозяек. Как будто прозаически все верно, но получаются календарные стишки, которые, скорее всего, извращают мелодику Пушкина и превращают его в не очень умелого стихотворца.

Его галлицизмы настолько срослись с ним, и он настолько мыслил по-французски, он был начитан, он настолько хорошо знал всю классическую культуру и культуру просветителей конца 18-го века, что он с трудом отделим от французской культуры. Я могу вам привести пример такого кругообразного обмена: в "Цыганах", которые были переведены на французский довольно рано, в особенности песенки о птице, "Грозный муж, старый муж...", Мериме взял эту тему у Пушкина и потом, как ни странно, несмотря на слабость стихотворных переводов Пушкина, эти песенки попали через Мериме в либретто "Кармен" и стали общеизвестными. Мериме взял эту тему у Пушкина, а в свою очередь Пушкин в тех же "Цыганах" свою речь старика почти целиком взял у Дидро.

Мнение профессора лондонского университета Доналда Рейфилда:
Пушкин никогда не стал и, по-моему, никогда не станет реальностью в Англии. Дело в специфике английского языка. Второе - специфика нашей поэтики, которая не обращает внимания на архитектонику стиха, а требует осязаемых образов. Добавим тот факт, что у нас талантливых переводчиков очень мало, а гениальных совсем нет. И, в конце концов, Пушкин нам не нужен, у нас есть остроумие, донжуанство, скептицизм и любовь к Востоку у Байрона. У нас есть осеннее элегическое настроение Китса, есть пророческие видения Колриджа. Нам нужнее Достоевский, потому что нам не достает отечественной истерики. Конечно, мы понимаем, что Пушкин для русских то же, что Данте для итальянцев и Шекспир для нас, но мы этого не чувствуем. Пушкин служит нам единственно для одной цели - для плагиата.
Насчет переводов, у Чехова есть медицинский афоризм: если на болезнь предлагается очень много средств, значит болезнь не излечима. Если англичане располагают многочисленными переводами Пушкина, значит Пушкин непереводим. Проза Пушкина кое-как идет и "Борис Годунов" известен как творение Мусоргского, но лирика Пушкина почти не известна в Англии.

Пушкин переводил, по-моему, очень удачно "Пир во время чумы". Подлинник Джона Вильсона совсем не известен в Англии и главное в этом переводе - это собственно песни, сочиненные Пушкиным. Единственное, что мы слышим у Пушкина, это отзвук Байрона, но, конечно, по-моему, Пушкин вырос на Байроне и перегнал и потом выгнал его.

Ленинградский филолог, пушкинист Наталья Рубинштейн (10 лет работает в Лондоне на русской службе Би-би-си):
У Байрона учится Пушкин свободе от всего и свободе лирического отступления. Вот бы и Байрону, будь бы он жив и читая по-русски, прислать Пушкину портретик "Победителю-ученику". Сдается, однако, все это недолго было ученичеством и с начала до конца соперничеством. Но в личном зачете, сказал мне пушкинист-англичанин, и сравнивать нечего: грозно нарративные, ныне полузабытые в Англии стихи Байрона с искрометной живой лирикой Пушкина. Мне от Пушкина досталось восхищенное отношение к Байрону, и оно не прошло с годами. Но вот в чем крылась причина пушкинского, уже и для него ясного поражения: Байрон поссорился со своей страной, у него было вселенское, а не островное сознание, ссора его не забылась, не сгладилась, она, в конечном счете, и есть причина того, что Байрона в Англии знают и любят меньше, чем в Европе. Но отказав ему в любви, Англия вытолкнула его в мореплаватели, и ветер мирового пространства наполнил его паруса.
Россия никого так не любила как Пушкина, сказано же: "Тебя, как первую любовь..." - это сказано на века. Но она заглушила его безмерной отдаленностью границы, недостижимостью внешнего мира. Сколько б мы у себя на Мойке, 12 не сочиняли в 70-е годы выставок "Мировое значение Пушкина", в мировом значении ему, как Гете и Байрону, было отказано. И он знал почему. Я думаю, именно это сказалось в знаменитом, часто цитируемом месте из его письма: "Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом".

Из Будапешта славистка и переводчица Агнеш Геребен:
До 45-го года мало знали у нас о Пушкине, а в 45-м году, как вам прекрасно известно, произошли некоторые события, в силу которых к русской культуре, к русской литературе интерес повысился. Власти форсировали, настаивали на издании русских, советских писателей и поэтов. Так Пушкин, как ни странно, стал, к сожалению, у нас советским поэтом.
После 56-го года положение, как ни странно, во многом улучшилось, но это не в силу радостных причин, просто целое поколение венгерских интеллектуалов оказались за бортом официальной литературы, до 62-го года многие были вообще лишены свободы. И когда они вышли из тюрьмы, единственной возможностью заработка, кроме физической работы, остались переводы. Пушкин при этом занимал достаточно своеобразное положение, его переводили блестящие переводчики, сами поэты, несостоявшиеся поэты, опять-таки из-за политической ситуации в Восточной Европе. Эти люди талантливые, культурные, сейчас им по 60 лет и немножко выше, они с 60-х годов переводили практически всего Пушкина. "Евгений Онегин" в четвертый раз переводится. Первый перевод еще из прошлого века, блестящий перевод (для меня, конечно, "Евгений Онегин" всегда будет в том переводе прошлого века), но и в этом столетии уже третий перевод готовится. Это всегда такой вызов для венгерской поэзии, для венгерских поэтов.

* * *
По мнению пушкинистов, пьеса в стихах "Моцарт и Сальери" замышлялась как мистификация, поскольку рядом с названием поэт первоначально пометил "с немецкого". Действительно, почему с немецкого? И на каком языке, кстати, разговаривали венец Моцарт и итальянец Сальери? Моцарт знал итальянский, а Сальери с шестнадцати лет жил в Вене и был женат на венке. Так что скорее всего они плавно переходили с одного языка на другой. Но почему "с немецкого"? В начальном монологе Сальери восклицает: "Где ж правота, когда священный дар... озаряет голову безумца...". Второй раз слово "дар" появляется в конце первой сцены, появляется дважды: "Вот яд, последний дар моей Изоры" и "Теперь пора! Заветный дар любви, / Переходи сегодня в чашу дружбы". "Дар" по-английски gift (напр., to have a gift for music). В немецком языке слово Gift когда-то тоже означало "дар", но уже в пушкинские времена чаще всего употреблялось в значении "яд" (напр. Giftbecher - кубок с ядом, а den Giftbecher leeren - выпить отравленный кубок (вид казни). Вернемся к тем же цитатам из Пушкина: "Вот яд, последний дар моей Изоры". Неужели "яд" и "дар" оказались рядом случайно? И неужели в дьявольском замечании Сальери "Теперь пора! Заветный дар любви, / Переходи сегодня в чашу дружбы" слова не играют и "чаша дружбы" это не "Giftbecher"? Как говорят в народе, что для англичанина дар, то для немца смерть. Конечно, каламбур жанр низкий, самый низ юмора, но не с этого ли низа началась маленькая высокая трагедия?

* * *
Какое же вино приготовил Евгений?

Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол сейчас принесено.

Это великолепные шампанские вина, брют. Но с "Моэтом" и "Вдовой Клико" одна беда: как были дорогими, так и остались. Если бы я, как помещик Онегин, всякий раз угощал своих коллег, "либертийских" поэтов Волохонского и Цветкова бессмертной "Вдовой Клико", то давно бы разорился. Пушкин, понимая эту материальную сторону дела, как бы отмежевывается от Онегина:

за него [т.е. за шампанское]
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я.

Но у Пушкина в каталоге вин можно найти кое-что и по карману и по вкусу, так чтоб не отдавать последней марки. Вот что Пушкин пишет о декабристах:

Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры.

Лафит - это породистое бордоское вино. Оно все-таки тоже дорогое. Его будем пить по праздникам. По воскресеньям. А в будни? У эмигрантского поэта Ю.Терапиано есть остроумное наблюдение по поводу одного из онегинских обедов, того самого обеда, когда

Вошел - и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток.

Так вот, комета, заметил парижанин Терапиано, не совсем метафора. Речь идет о знаменитой комете 1811 года, а значит и вино того же года. Правда, ни в одной парижской винной лавке мне не попадалось это Vin de la Comete. Что еще в пушкинском винном меню? Ну, есть знаменитый италийский фалерн. Но я не доверяю древнегреческим и древнеримским винам. В них, чтобы они не испортились во время долгих морских путешествий, добавляли всякую гадость вроде смолы, мраморной пыли, известки, морской воды: в лесбийском вине морская вода составляла два процента! Так что, прелестный мальчик, не наполняй моей чаши фалерном. Что ж тогда пить по будням?

Но ты, Бордо, подобен другу,
Который в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов вам оказать услугу,
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует бордо, наш друг!

Наш друг бордо

Wednesday, January 23, 2013

женским пером — лирически, исходя от себя... Варвара Малахиева-Мирович. Дневниковые записи (1930 — 1934)/ Varvara Malakhieva-Mirovich, diaries

Дождя волнистая завеса
Опять нависла над Москвой,
И освежен мой садик тесный
И напоён водой живой,
И влажно заблистали крыши,
И любо сердцу моему
Воды небесной лепет слышать
Целующей мою тюрьму.
1931 год

27 июня 1930 года

Покойная сестра моя (Малахиева Анастасия Григорьевна, 1874/75 — 1919) перед тем, как заболеть психически (в последние свои здоровые годы жила в большом напряжении богоискания), говорила однажды:
«Каждый сумел бы написать „свой” апокалипсис, если бы умел удалиться на Патмос [небольшой греческий остров, скалист и безлесен - Е.К.] с разъезженных дорог».

[...] Через мою жизнь прошло много лиц «с именами», я лично, впрочем, не считаю, что человек «без имени» менее интересен, чем «именитый». Иногда даже наоборот. Правда, у тех, кто с именами, мысли. У безымянных зато зачастую больше жизни, то есть очищеннее она, а у именитых, особенно у литераторов, разбавлена мыслью, сидением за пером, самоотречением, нарываемым словом.

13 октября 1930 года

«Каждому человеку необходимо, чтобы кто-нибудь упал в обморок, когда скажут: Ивана Ивановича раздавил автомобиль» [слова внебрачного сына Л. Шестова от горничной].
Эта ребяческая потребность шевелится во мне иногда. Потребность быть для кого-нибудь центральным лицом — матерью, любимой бабкой, единственным другом. Теперь это легко заглушить, но еще недавно это был мучительный ущерб. И опять возникает вопрос: зачем людям нужно это — быть любимым? Движение души, ее рост, жизнь ее ведь совсем не в этом, а в том, чтобы самой любить, давать себя, «искать своего».
[...] И сколько затрачено было душевных сил и сердечного горя над несоответствием этих запросов с ответом жизни и с собственной немощью. [// МЦ]

4 ноября 1930 года
Москва. Красные Ворота

Красные и желтые огни трамваев в безритменном хороводе кружатся по тесной площади. Один за другим несутся и перекрещиваются автомобили, развертывая перед собой длинные веера зеленоватого света. Глухой гул, приглушенные гудки сирен и железный лязг колес врывается в мои окна день и ночь. Город. Ожесточенная погоня за куском хлеба, за ржавой селедкой. И рабий страх. Таков обыватель — четвертая, и пятая, и шестая категория. Комсомол, рабочие — первая категория — по-иному ощущает себя. У худших — «торжество победителей» в очень вульгарной форме. У лучших — энтузиазм строителей Новой жизни.
У середины — стадность и спокойствие обеспеченного завтрашнего дня.

5 мая 1931 года

«Был прелестный кошмар: берега уплывают. Впереди — светлое пятно. Река. Впереди — море. Ничего этого на мне нет (указал на тело). Я двигаюсь, но не иду — лечу. Этого нельзя рассказать».

7 июня 1931 года

Мне было 29 лет. Зин. Венгерова (Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867 — 1941) — литературный критик, историк западноевропейской литературы) сказала мне: «Вам необходимо переехать в Петербург и стать заправским литератором». Меня ужаснуло это слово — заправский, и эта перспектива.

Я бы хотела иметь такую точку на земном шаре, куда я могла бы возвратиться к друзьям месяца на 2-3 в год. Остальное — странствия. И хорошо бы с котомкой, пешком (по русской земле). Но непременно и в Египет, в Палестину, в Индию, на остров Ноа-Ноа, к Северному полюсу, в Бретань, в Италию, к фиордам. Надо признать, что и земного шара для моих странствий мало, больше, чем во все эти страны, хотелось бы на Орион, на Южный Крест.

20 июля 1931 года

Термин «философия и литература» как характер нашего общения [со Львом Шестовым] зародился в те дни от случайно подслушанных слов маленького шпиона, гимназиста Юзика, который по соглашению с любопытствующей немкой-бонной взялся проследить, о чем мы говорим целыми днями. Немка завистливо и ревниво возмущалась…
Я была тоже на положении бонны, но более квалификационной в миллионерском доме сестры Л. Ш. И ревнивость немки относилась не к тому, что sie sind beide verlieben (Они влюблены друг в друга, нем.), а к тому, что я из бонн могла попасть на высшую, недоступную ей ступень социальной лестницы.

Подкупленный вареньем и другими лакомствами (немка была также и экономкой), Юзик то и дело вырастал из-за кустов над нашими головами, когда я гуляла в парке или в лесу с детьми и с bruderом (братом, нем.). Вскоре ему это надоело. И он громко признался в безрезультатности своего шпионажа. «Когда ни подойдешь к ним, только и слышишь философию да литературу», — жаловался он. Ницше, Толстой, Достоевский, Шекспир были нашими ежедневными, неубывными темами. Лирическая же область наполнялась только пением.

У Льва Шестова был обаятельного тембра голос и высокоартистическая манера пения. Он готовился перед этим к карьере певца и часто говорил потом, что променял бы на пение свое писательство, если бы не пропал голос (для сцены, камерным певцом он мог бы оставаться и при изменившихся голосовых средствах). Лев Шестов пел из «Риголетто», из «Джоконды», из «Севильского цирюльника», шаляпинские (и не хуже Шаляпина) «В двенадцать часов по ночам», элегию Массне, «О поле, поле, кто тебя», «Ты одна, голубка Лада» из князя Игоря. Были письма в короткий момент, когда я пошла навстречу обручению, где он называл меня Ладой. Тогда это слово не пробудило во мне ответного трепета. Теперь, когда мне 62 года, оно как ласка коснулось души. ...ни с кем в мире не была моя душа в той степени радостного, творческого и гармонического единения, как с ним. В то же время, очевидно, прав был институт, отводящий меня в дни молодости от физиологической стороны брака. И брак мой с Л. Ш., если бы суждено нам было пройти через него на этом свете, должен был бы остаться неподвластным гению <нрзб>, бесплотным, бездетным.

25 апреля 1932 года

Возлюби ближнего, как самого себя (hos seaton по-гречески). В древних списках hos heauton — как самого, то есть как Бога. Насколько это глубже, чем в первом случае.
(Справка из разговорника «Живые слова» Л. Толстого, Тенфомо)

29 апреля 1932 года. День

Как много терпения у русских людей (терпения, выносливости). Из всей огромной толпы, мокнущей перед вокзалом (посадка на М. Ярославец, целые часы под тяжестью мешков и сундуков, под шум, вопли, крики, перебранку), только я одна, потолкавшись с полчаса, бросилась, как из пожара, на первый попавшийся трамвай и вернулась к своим Красным (но не прекрасным) Воротам с чувством спасшегося от гибели. И не от гибели — не так страшна гибель, как конечный этап. Страшнее очередной этап той особой житейской пытки, которая есть во всякой давке, сопряженной с грубостью, жесткостью, вонью и грязью. Оставив в стороне железы, которые от сдавливания разливают по всему телу дергающую зубную боль, и в совсем здоровом состоянии никаких встреч, никаких радостей я не могу покупать такой ценой. Только очень сильный импульс заставил бы меня преодолеть эту преграду, вопрос крайней необходимости для близких или для себя, вопрос жизни и смерти. От радости же и от нужности во всех других степенях мне всегда было легко отказаться.

28 и 29 мая 1932 года. Москва

В каменный панцирь я ныне закован.
Каменный шлем мою голову давит.

Москва, камни большого города. Все живущие летом в большом городе — жертвы цивилизации. И сам «большой город» — уродство или возрастная болезнь организма, называемого человечеством.
Я думаю, что когда человек перестает дышать, задыхается, тут же ему дан первый вздох — уже без помощи легких, воздухом иных пространств. От этого бывает такое удивленное, нередко радостно-удивленное лицо у человека в последнюю минуту жизни.

Брянский вокзал обложен семьями украинцев, приехавших за хлебом. Лица голодающих индусов — без индусской кротости. В глазах мрачные огни зависти, злобы. У женщин, кормящих своих крохотных заморышей-младенцев, в глазах боль, тоска, отчаяние.

17 июня 1932 года

8 часов вечера. Только что пролетела гроза с ливнем. Каждый день стучатся в калитку голодные украинцы. Иные с пришибленным видом, с потухшим взором. Иные, помоложе, с мрачно-ненавидящими глазами. Ненависть от голодной зависти к сытому состоянию и от смутного представления, что мы — частица той Москвы, которая забрала у них всю «худобу» [скот (укр.)] и пустила их по миру. Дашь ржаные или еще какие-то якобы русские сухари, такие, что даже в кипятке не размокают. Воображала, с какими проклятиями они грызут их где-нибудь под откосом у вокзала.

Но как же быть? Ведь сам как-никак ешь суп и кашу и какие-то унции масла время от времени. Можно ли есть досыта рядом с голодными? Так было и раньше. Всегда. Но не стучались в калитку, в окно. Не располагались голодным табором за углом на улице. Не получались открытки из Киева от родных с мольбой о хлебе «хотя бы заплесневелом. Не стесняйся»…

Митрич во «Власти тьмы» отвечает Анютке (которая слышит, как «хрустят» косточки раздавленного ребенка), которая вообще спрашивает: «Как же быть?», отвечает: «А так и быть, завернись с головой».

19 января 1933 года

Угроза отнятия пайка. Т<о> е<сть> выключение из тех тварей (по семи пар от каждого животного вида), которых Ягве постановил пощадить от гибели в дни Всемирного потопа. После минутки внутренней растерянности услыхала в себе полное согласие делить судьбу тех, кто будет на свой страх и риск куда-то карабкаться, пока не зальет вода. Так легче (в моральном отношении), чем шествовать в числе спасенных тварей в ковчег в то время, как вокруг будут барахтаться утопающие. Хватит ли сил «карабкаться»? Как-то не хочется думать об этом, как не хочется прилагать особой энергии и заботы о спасении своей персоны. Житейски: поеду на какой-то срок нянчить малоярославских ребят. Потом кто-нибудь напишет Тане и Наташе [дочери Л. Шестова, с 1920 года в эмиграции; воспитанницы В. Г. Малахиевой-Мирович] о торгсине — им нетрудно будет присылать несколько долларов время от времени. А если не торгсин — что-нибудь выдвинет жизнь. А если не выдвинет ничего — значит, так тому и быть… Верю, однако, что в последнем случае будет дарован мне исход из всех этих затруднений — решительный и окончательный — через крематорий.

Болезненно скользнуло — оцарапало кожу души и омрачило свет солнца сознание бесправности своей (отныне) делить, приблизительно справедливо, обиход дома, где живу. Отныне, пока не уеду в М<ало>ярославец, — а необходимо из-за паспортов задержаться — с трудом буду проглатывать кусок дневного пропитания. Болезненней всего в этом если не полная уверенность, то допущение, что возможен «косой взгляд», нетерпеливое ожидание моего отъезда, некий холодок — в течение длинной скитальческой жизни не раз почувствованный, хотя во всем своем значении только недавно понятый.
(Думаю, что мое допущение неверно. Раскаиваюсь в нем. Приписка на другой день.)

20 января 1933 года

Не знаю, каким чудом выдали мне дополнительный паек. Он, собственно, не дополнительный, а основной, а то, что считается основным, — конфеты и печенье, вдобавок очень скверные, является дополнением к нему, без которого легко было бы обойтись. Первым чувством моим в момент этой неожиданности было какое-то равнодушие, далекое от оценки факта, недоумение. Два часа стояния в давке, присутствия при истериках и препирательствах у стола с вожделенным штампом, дающим право на масло и сахар; два часа созерцания напряженных, страдальческих, взволнованных, злобных или убитых лиц увели меня от личной судьбы моей в какое-то глубокое, странное раздумье. Трудно было бы эти мысли, чувства, которые мной овладели, выразить словами. Все с нами совершающееся показалось крохотной точкой в мировой жизни и в истории каждого из нас. По обеим сторонам этой точки шли из вечности в вечность линии, пересекаясь, вибрируя. И точно я слышала это как трагическую симфонию о скорби и унижении воплощенного состояния. Когда я вырвалась из магазинной давки и шла потом в 20-градусном морозе по Мясницкой, я почувствовала согревающую меня горячую благодарность к руке, которая дала мне это масло. Ощутила незаслуженность этой милости… и смутный стыд, что пробралась-таки по кладочкам в сухость и тепло ковчега. Не осталась среди волн…

17 февраля 1933 года

Один сердцевед сказал мне однажды: человеческая природа жестока и низка; если не возвышаться над нею, будешь, — как многие дети (не укрощенные воспитанием) мучат котят, жуков, бабочек, — мучить людей уколами, упреками, гневом, пренебрежением. Слабость, убогость, несчастие будут в тебе пробуждать не симпатию и жалость, не порыв деятельной любви, а глухое раздражение, желание отойти, не смотреть. Вплоть до исполнения ницшевской заповеди: подойди и толкни.

Стонет зверь в лесном капкане,
В мышеловке бьется мышь,
Тонет судно в океане.
Ты, уснувший, мирно спишь,

Упоен вином покоя,
И не слышишь, как вдали
Твари в смертной муке воют,
Тонут в море корабли.

7 марта 1933 года

Шла в Орликовский кооператив, откровенно превратившийся в кабак. Три четверти полок заняты водкой, которую тут же распивают по очереди из бутылки спившиеся, опухшие от голода сезонники-оборванцы. Шла в кооператив за кабулем — приправой к обычной цинготно-пресной пище. По дороге встретила трех крестьянок с грудными детьми. Землистые, обреченные на смерть лица. Тупое отчаяние или полное окаменение в глазах, в чертах лица, в фигурах. Отделила для них какую-то мелочь и все-таки пошла за кабулем. В наказание за окамененное нечувствие и гортанобесие кабуль оказался такой мерзостью, что ни у кого не хватило духу проглотить его. На два рубля две бабы купили бы себе по фунту хлеба. А главное, была бы — и отнята кабулем — у них и у меня минута братского общения. [// МЦ]

16 марта 1933 года

Страничка чужого быта. Именины. Когда-то в этой семье — из профессорского круга и в свое время состоятельной — они справлялись с вереницей экипажей, с тортами, цветами и т. д. Ныне — в тесной комнатке к письменному столу приставили три разнокалиберных кресла, под углом к кушетке, заменяющей имениннице кровать. Накрыли стол вчетверо сложенной скатертью (остаток прежней пышности), поставили халву, пахнущую олифой, драже — голубые и зеленые шарики гипсового вида, с привкусом мела; миниатюрные жареные пирожки, ради которых отнесли накануне последнюю ризу с образом Богоматери в торгсин и выменяли его на муку и рис. И сюда же прибавили два подарка: с помятым боком консервы — судак в томате — и десять полудиких зеленых яблок. За столом элегантный старичок с восковым от старости носом, благородный, кроткий, совершенно покорившийся судьбе, низвергнувшей его с вершины благополучия на Тишинский рынок продавать остатки своих вещей. А именинница, сохранившая изящность своей фигуры до 57 лет, подвитая, в цветном галстучке. Дочь, недавно в больнице остриженная под машинку, — теперь в зелено-голубой сеточке. Поэтесса, старая, почти в отрепьях; полуседая Мирович. Тоже поэтесса. И милая, юная рабфаковка Галочка. Все ели с аппетитом и съели все.

7 мая 1933. Красные Ворота

Какой страшной зловещей старухой была я час тому назад. В булочной. Продавщица не хотела отрезать от моего хлеба кусок, который нужно было дать тающему от голода украинцу. Она была ничем не занята и даже играла ножом, а мне в ответ на просьбу говорила: «Проходите, гражданка, не стойте у прилавка». И тут я завопила (и даже кулаком по прилавку застучала): «Вот этот самый нож может пополам вашу жизнь разрезать. И будете ходить под окнами, и никто не даст корки хлеба, узнаете, что значит голод, тогда вспомните этот день и этот час». Она смутилась и стала озираться, вероятно, хотела позвать приказчика, чтоб меня вывели. В очереди кто-то засмеялся.

«Трунеген», который сегодня целый день бушует у меня во всех венах и артериях, ударил мне в голову, и я, совсем уже как Иеремия и даже не своим голосом, выкликала что-то пророчески-грозное о сердцах, поросших волчьей шерстью, о камнях мостовой, которые будут есть вместо хлеба те, кто еще не понимает, что такое голод, и об ожесточении, об окаменении, об озверении. Уже никто не улыбался, а меня, кажется, серьезно собирались вывести. Вдруг из-за прилавка какой-то детина с проломленным носом, украинец, примирительно прошептал: «Бабуся, бабусенька». Мы с ним вышли при жутком молчании всех. И подумали, верно, что я сумасшедшая.

6 июня 1933 года
Вечер. Ночлег в Замоскворечье.

Фантастический вид из окна. При лунном свете эта часть города напоминает Стамбул. Церкви без крестов кажутся мечетями. Канаву, смутно поблескивающую между ветвей бульвара, можно при игре воображения, рвущегося вдаль, принять за Эюб. (Сладкие виды возле Константинополя и все вместе — какая-то далекая от жизни Шехерезада.) Очень я благодарна за эту «игру» Создавшему меня. Пусть она праздная и отвлекает меня от тесных врат и узкого пути.

Но без нее я бы не осилила жизни в какие-то полосы. Она помогла нам с сестрой в год безработицы и голода в Киеве в ранней молодости заглушать терзания желудка чудесным воображенным путешествием с тысячью поэтических приключений (лежа на кровати в сумерках). И в вокзальных буфетах Германии, Швейцарии, Италии до вкусовой иллюзии, а потом и до ощущения сытости поглощать те блюда, какие особенно нравились. Игра эта помогала в болезни и в одиночестве — чуть повышалась температура — чувствовать себя в таинственном, великолепном розарии (оживали на обоях розы), слышалась чудная музыка, приходили те лица, которые не могли прийти без этой «игры», не могли и не хотели. А в такие часы они были полны небесной нежности, понимания и великой любви. «Игра» помогала осиливать зубную боль и прохождение камней в печени делала нечувствительным, претворяя болевые ощущения в образы, краски и звуки. «Игра» помогала в некрасивых, обыденных лицах, в заурядных натурах людей видеть их образ и воспринимать как счастье их красоту. Потому пусть она будет благословенна, как и все другие дары, какими наделил «премудрый Архитектор».

В домах, через которые прошла жизненная катастрофа, очищенный грозой воздух легче для дыхания, чем дым и чад суеты засыпанного мелкими заботами или в так называемом благополучии пребывающего обывателя.

4 июля 1933 года
Двенадцатый час. Комната Нины Всеволодовны.

Возвращаясь от Добровых часа полтора тому назад, услышала из полутемноты рыдающий бабий голос: «Сестрица, с голоду помираю, дай что-нибудь, сестрица». Крестьянка средних лет. Искаженное мукой и отчаянием лицо.
Я дала ей две конфеты (!). И только придя к Б-м, где мне приготовили огурец со сметаной, чай, простоквашу, сообразила, что все это можно (и должно!) было дать «сестрице», чтобы она хоть один раз досыта поела во время нищенских и безуспешных скитаний по страшному чужому городу, среди страшных своим равнодушием людей, что из того, что имя этой сестрице — легион, и что было бы большой неловкостью привести ее в квартиру Б., и все испугались бы насекомых, и разворчалась бы Аннушка. Чтó все это перед тем, что человек умирает с голоду. Ведь не легион меня позвал на помощь, а именно эта Авдотья или Марья. Позвала тоже не легион московских обывателей, а меня, старушку Малахиеву-Мирович, которая сегодня исключительно много поглотила всяких пищевых продуктов (выдали паек и угощали в разных домах) и которая дала умирающей от голода женщине две конфетки.
Если уж так неловко было позвать ее в столовую Б., можно было вынести ей на лестницу хлеба. Ай, ай, какой стыд и какая непоправимость. Задаст мне совесть — неутомимый судья — за эти две конфеты.

6 июля 1933 года.
Все еще Москва

Смоленский бульвар. Возле будки с мороженым два парня — один с портфелем под мышкой грязными пальцами запихивает в рот крошечную вафлю с прослойкой, похожей на полурастаявший весенний снег, полежавший в лужице с навозом. Трое полуголых школьников, кто с завистью, кто с уважением, кто с хулиганским огоньком, не могут оторваться от этого зрелища. Когда парни отходят, проглотив по три вафли, один из мальчиков пытается уговорить продавщицу дать ему мороженого «без вафли, в руку, на гривенник». Дети у скамеек, занятых старыми и малолетними няньками, роются в земле <нрзб> какими-то щепочками, ревут. Больной ребенок лет трех провожает созерцательно-умным взором ноги прохожих. На коленях у него какая-то игрушка, но, очевидно, он не в силах играть ею. Чуть не <нрзб> его головку огромным свисающим турнюром его бонна-немка с головой мопса презрительно беседует с сидящей рядом нянюшкой, явно «бывшей барыней». Рабфаковки в чем-то оранжевом, красном, с зелеными гребешками в стриженных в скобку затылках, в туфлях на босу ногу, пугая ярым хохотом и визгами малышей и галок на нижних ветвях лип, промчались куда-то с папиросами. Старик еврей с тонким скорбным профилем, бедно, но чисто одетый, старательно чертит что-то на песке бульвара короткой палочкой, низко согнувшись на скамье. Что он чертит? Подхожу. Окно, тщательно вырисованное итальянское окно. Закончив рисунок, он вперяется в него долгим неподвижным взглядом. Видится ли ему там что-нибудь каббалистическое или какие-нибудь воспоминания…

1 сентября 1933 года
Вечер. 11-й час

У Художественного театра под водосточной трубой опухший от голода человек слабыми руками подставлял под струю воды кружку — рука дрожала, вода лилась мимо. На руках у этого человека копошилась такая же распухшая девочка лет двух. Сверху их поливал дождь. Мимо шли потоком люди, таким же бездушным, как дождь, как судьба. Мимо прошла и я. На обед к Алле. И когда ела котлеты и пила чай с пастилой, образ человека «защитной реакцией» душевного организма был предусмотрительно вытеснен. Ожил только теперь, к ночи.

Самое печальное и постыдное в режиме недоедания то, что мысли человека сосредоточиваются на запросе желудка. Что угасают и тупеют, по мере обострения потребы питания, другие высшие потребы. Ловлю себя иногда на этом: что просыпаюсь с мыслью о кофе и о том, что есть (или нет) к нему это вожделенное масло. И вокруг, за малым исключением, все разговоры <неразб> интересы роковым образом свелись к хлебу (и маслу).

28 апреля 1934 года

Типично пролетарского вида женщина лет 40, в красном платке, в профодежде, с корявыми от черной работы руками, сидит на скамье бульвара, углубившись в книгу. Когда я проходила мимо, подняла на меня глаза — спокойные, умные, не видящие ничего вокруг, переполненные содержанием той книги, какая в руках. Такой невидящий взгляд бывает у любящих чтение детей, когда они уткнутся в книгу, а их вдруг кто-нибудь окликнет. Этот взгляд пролетарки и спокойная поза над книгой — новое, то, что дала революция. Правда, некоторых особей из класса-гегемона она сделала заносчивыми, тупо- эгоистичными (Герасимов), словом, теми же шкурниками, какие были при Николае, но под красным соусом. Зато какие свободные, исполненные человеческого достоинства вот такие женские лица. Они, конечно, редки, как редко все талантливое, все переросшее зоологический эгоизм и начавшее искать свою человеческую правду.

10 часов. Квартира А. Тарасовой

На углу Тверской и Огаревской над входом в огромное здание почтамта вращается, освещенный изнутри, синея своими океанами, большой глобус. Над ним цепи красных, белых и зеленых огней и геометрические фигуры, осененные сверху электрической пятиугольной звездой. Народ толпится на углу, созерцая то гаснущие, то вспыхивающие лампочки. Громкоговорители ревут что-то мажорное, нескончаемый пестрый поток льется вниз к Театральной площади. Там стоит, верно, какая-нибудь гигантская модель машины под лучами разноцветных прожекторов.
Всю жизнь поражает меня эта бедность, однообразность, невыразительность народных торжеств. Для тех, кто в них вливается, как их активная частица, есть, вероятно, компенсация, какой я не знаю, усиление, расширение своего «я» до ощущения коллектива. Гражданину вселенной не нужно гулять по улице в общем потоке для того, чтобы почувствовать свое единение с Целым. Это лучше всего чувствуется наедине с собой. Или в дни общих бедствий. Или в моменты великого исторического сдвига, как было в Москве в февральские дни 16 лет тому назад.

И все-таки праздничный вид улиц порадовал меня. Приятно было видеть на лицах вместо обычной угрюмой озабоченности оживление небудничного порядка, глаза, устремленные на огни иллюминации, а не на кооперативы с модным и тоскливым вопросом: что дают? И эти спокойные шаги прогулки вместо лихорадочного бега на службу и со службы.


15-19 ноября [1934]

Психопатическая боязнь учреждений делает понятными для меня все фобии, все человеческие «не могу». Вот я превозмогла свое «не могу» и съездила в какое-то Мосжил (конца слова не помню) заявлять о том, что со мной неправильно поступили, оставив без площади на время ремонта. И надо превозмогать, и я рада, что превозмогла. Но я знаю, чего это стоило, чего стоят такие превозможения таким людям, как я. Тут начинается с того, что самая жизнь, где надо толпиться в учреждениях, наталкиваться на грубость, безразличие, невнимание, несправедливость — такая жизнь вдруг теряет цену (как в еврейском погребальном песнопении «И жизнь не стоит испытаний этих»). И превозможение начинается с того, чтобы восстановить в своих глазах эту цену. Затем надо отбросить усилием воли жестокое представление, что ты в государственной машине даже не гвоздь, а какая-то атомная частица гвоздя (так мальтретирует обывателя, а особенно старика, почти всякое учреждение). И надо противопоставить внутренно свою расценку человеческой личности (в то время как на тебя будут рычать или замахиваться копытом или, как наша домоуправительница Дуняша, отсылать к ч…й м…и).


Подробнее о В. Г. Мирович

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...