Sunday, January 27, 2013

"Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом!" к 200-летию Пушкина (radio svoboda.org - Pushkin, archive)

Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?
И зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью, ум сомненьем взволновал?
Цели нет передо мною, сердце пусто, празден ум.
И томит меня тоскою однозвучный жизни шум.
(А. С. Пушкин)

"Какое счастье для России, что Пушкин убит рукой иностранца, своей не нашлось".
"Ведь Пушкина убили потому, что своей смертью он никогда бы не умер, жил вечно".
("Мой Пушкин" Марина Цветаева)

"Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет".
(Тютчев)

"Ночью положили солнце в гроб. И в январскую стужу проскрипели полозья саней, увозивших для отпевания тело поэта".
(Мандельштам)

* * *
источник: Пушкину 200 лет (Радио Свобода, архив 1999)

Борис Парамонов:
Юбилейные речи должны быть типа - "Многоуважаемый шкаф", не хочется делать шкаф из Пушкина, из него даже книгу делать не хочется - естественное содержимое этого шкафа. Пушкин - не книга, Пушкин - дух, легкое дыхание и его знаешь наизусть. По-английски соответствующее понятие звучит много лучше - сердцем. Пушкина знаешь сердцем, даже если не знаешь его наизусть.

[...] Самые актуальные сейчас [1999 год] стихи Пушкина - "Песни западных славян", в то же время это и наихудшее из им написанного. Тут хочется вспомнить Набокова, сказавшего, что нельзя делать литературу из этнографии, что это дешевка, и сопроводившего этот тезис примером гоголевских "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Вывод: не было бы Гоголя без Петербурга, то есть ориентации на общекультурные нормы, а тогда таковые существовали. Лично я не испытываю особенной неприязни к этим "Вечерам", может потому, что ни разу с детства их не перечитывал. Но вот что действительно у Гоголя отвратно, это "Тарас Бульба", такая же этнография, только с кровопролитием, как бы трагедия. И вот точно такое сочинение есть у Пушкина - эти самые "Песни западных славян". Разумеется, мне известна история этой двойной мистификации, стилизации, пастиша, назовите как угодно этот артефакт. Пушкину, однако, удалось воспроизвести самый дух народных баллад, как все ему удавалось. Он умел находить поэзию везде и ему было ведомо, что подчас наиболее поэтическое место во вселенной - это царство смерти, зла, ужаса, убийств, эта, так называемая, дикая красота, дикая поэзия. Считалось, что поэт должен отдать этому дань.
из статьи

* * *
Белла Ахмадулина:
В празднестве, которое причиняет волнение и радость многим умам и сердцам, неизбежно присутствует то, что так не любил, или не любит Пушкин: фамильярность, развязность, вульгарность. У меня есть такие четыре строчки:

"Любви всепоцелуйная идея,
Зачем он так развязно не забыт,
Как страшно близок день его рождения,
Что оскорблен ужасней, чем убит".

Пушкин привык к тому, что его имя может упоминаться впустую и всуе. Просто, у этого имени, у этой любви, у всенародного преклонения есть множество приживалов, они как бы себя возвеличивают тем, что они соотечественники и, получается, что уже и современники Пушкина. Пушкин всегда был объектом чьей-то ревности. Даже великие люди испытывали к нему живое, ревнивое чувство. Это продолжается и будет продолжаться. Будем считать это прямым доказательством того, что он нас не покинул.
статья

* * *
Пушкин заграницей: поэзия и проза Пушкина в переводах

В Испании вышел в переводе профессора Барселонского университета Рикардо сан Висенте:
Он очень мало издается и мало читается. Я вообще считаю, что Испания не очень-то культурная страна. А Пушкина раньше издавали как символ - ну надо же издавать Пушкина, все же русские и все специалисты говорят о Пушкине. Со стихами вообще дела очень плохо обстоят. Но даже прозу Пушкина трудно издавать, она очень мало издавалась. Самое трудное переводить в прозе Пушкина изящно- легкие фрагменты. На испанском языке как-то теряется эта изящность, изящность простоты, остается простой, бедный текст.

[...] Есть очень конкретное представление романтической Испании. Я очень часто встречаюсь с русскими, которые показывают через Пушкина или Светлова совсем не существующую для меня Испанию. В этом, мне кажется, очень помог Пушкину Мериме, есть даже такая поговорка в Испании: "Кармен испанская, настоящая, а не "Кармен" Мериме".

Во Франции - отвечает французский славист и переводчик Луи Мартинес:
Пушкин давно известен, но он не стал главным представителем русской культуры для французского читателя. Пушкин для французского образованного читателя - автор замечательных коротких повестей, автор "Пиковой дамы". Для французского читателя, к сожалению, Пушкин-поэт почти не существует. [В переводах] в огромном большинстве случаев стихи звучат немножко в духе тех рифмованных рецептов, которые печатаются у нас на фартуках домохозяек. Как будто прозаически все верно, но получаются календарные стишки, которые, скорее всего, извращают мелодику Пушкина и превращают его в не очень умелого стихотворца.

Его галлицизмы настолько срослись с ним, и он настолько мыслил по-французски, он был начитан, он настолько хорошо знал всю классическую культуру и культуру просветителей конца 18-го века, что он с трудом отделим от французской культуры. Я могу вам привести пример такого кругообразного обмена: в "Цыганах", которые были переведены на французский довольно рано, в особенности песенки о птице, "Грозный муж, старый муж...", Мериме взял эту тему у Пушкина и потом, как ни странно, несмотря на слабость стихотворных переводов Пушкина, эти песенки попали через Мериме в либретто "Кармен" и стали общеизвестными. Мериме взял эту тему у Пушкина, а в свою очередь Пушкин в тех же "Цыганах" свою речь старика почти целиком взял у Дидро.

Мнение профессора лондонского университета Доналда Рейфилда:
Пушкин никогда не стал и, по-моему, никогда не станет реальностью в Англии. Дело в специфике английского языка. Второе - специфика нашей поэтики, которая не обращает внимания на архитектонику стиха, а требует осязаемых образов. Добавим тот факт, что у нас талантливых переводчиков очень мало, а гениальных совсем нет. И, в конце концов, Пушкин нам не нужен, у нас есть остроумие, донжуанство, скептицизм и любовь к Востоку у Байрона. У нас есть осеннее элегическое настроение Китса, есть пророческие видения Колриджа. Нам нужнее Достоевский, потому что нам не достает отечественной истерики. Конечно, мы понимаем, что Пушкин для русских то же, что Данте для итальянцев и Шекспир для нас, но мы этого не чувствуем. Пушкин служит нам единственно для одной цели - для плагиата.
Насчет переводов, у Чехова есть медицинский афоризм: если на болезнь предлагается очень много средств, значит болезнь не излечима. Если англичане располагают многочисленными переводами Пушкина, значит Пушкин непереводим. Проза Пушкина кое-как идет и "Борис Годунов" известен как творение Мусоргского, но лирика Пушкина почти не известна в Англии.

Пушкин переводил, по-моему, очень удачно "Пир во время чумы". Подлинник Джона Вильсона совсем не известен в Англии и главное в этом переводе - это собственно песни, сочиненные Пушкиным. Единственное, что мы слышим у Пушкина, это отзвук Байрона, но, конечно, по-моему, Пушкин вырос на Байроне и перегнал и потом выгнал его.

Ленинградский филолог, пушкинист Наталья Рубинштейн (10 лет работает в Лондоне на русской службе Би-би-си):
У Байрона учится Пушкин свободе от всего и свободе лирического отступления. Вот бы и Байрону, будь бы он жив и читая по-русски, прислать Пушкину портретик "Победителю-ученику". Сдается, однако, все это недолго было ученичеством и с начала до конца соперничеством. Но в личном зачете, сказал мне пушкинист-англичанин, и сравнивать нечего: грозно нарративные, ныне полузабытые в Англии стихи Байрона с искрометной живой лирикой Пушкина. Мне от Пушкина досталось восхищенное отношение к Байрону, и оно не прошло с годами. Но вот в чем крылась причина пушкинского, уже и для него ясного поражения: Байрон поссорился со своей страной, у него было вселенское, а не островное сознание, ссора его не забылась, не сгладилась, она, в конечном счете, и есть причина того, что Байрона в Англии знают и любят меньше, чем в Европе. Но отказав ему в любви, Англия вытолкнула его в мореплаватели, и ветер мирового пространства наполнил его паруса.
Россия никого так не любила как Пушкина, сказано же: "Тебя, как первую любовь..." - это сказано на века. Но она заглушила его безмерной отдаленностью границы, недостижимостью внешнего мира. Сколько б мы у себя на Мойке, 12 не сочиняли в 70-е годы выставок "Мировое значение Пушкина", в мировом значении ему, как Гете и Байрону, было отказано. И он знал почему. Я думаю, именно это сказалось в знаменитом, часто цитируемом месте из его письма: "Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом".

Из Будапешта славистка и переводчица Агнеш Геребен:
До 45-го года мало знали у нас о Пушкине, а в 45-м году, как вам прекрасно известно, произошли некоторые события, в силу которых к русской культуре, к русской литературе интерес повысился. Власти форсировали, настаивали на издании русских, советских писателей и поэтов. Так Пушкин, как ни странно, стал, к сожалению, у нас советским поэтом.
После 56-го года положение, как ни странно, во многом улучшилось, но это не в силу радостных причин, просто целое поколение венгерских интеллектуалов оказались за бортом официальной литературы, до 62-го года многие были вообще лишены свободы. И когда они вышли из тюрьмы, единственной возможностью заработка, кроме физической работы, остались переводы. Пушкин при этом занимал достаточно своеобразное положение, его переводили блестящие переводчики, сами поэты, несостоявшиеся поэты, опять-таки из-за политической ситуации в Восточной Европе. Эти люди талантливые, культурные, сейчас им по 60 лет и немножко выше, они с 60-х годов переводили практически всего Пушкина. "Евгений Онегин" в четвертый раз переводится. Первый перевод еще из прошлого века, блестящий перевод (для меня, конечно, "Евгений Онегин" всегда будет в том переводе прошлого века), но и в этом столетии уже третий перевод готовится. Это всегда такой вызов для венгерской поэзии, для венгерских поэтов.

* * *
По мнению пушкинистов, пьеса в стихах "Моцарт и Сальери" замышлялась как мистификация, поскольку рядом с названием поэт первоначально пометил "с немецкого". Действительно, почему с немецкого? И на каком языке, кстати, разговаривали венец Моцарт и итальянец Сальери? Моцарт знал итальянский, а Сальери с шестнадцати лет жил в Вене и был женат на венке. Так что скорее всего они плавно переходили с одного языка на другой. Но почему "с немецкого"? В начальном монологе Сальери восклицает: "Где ж правота, когда священный дар... озаряет голову безумца...". Второй раз слово "дар" появляется в конце первой сцены, появляется дважды: "Вот яд, последний дар моей Изоры" и "Теперь пора! Заветный дар любви, / Переходи сегодня в чашу дружбы". "Дар" по-английски gift (напр., to have a gift for music). В немецком языке слово Gift когда-то тоже означало "дар", но уже в пушкинские времена чаще всего употреблялось в значении "яд" (напр. Giftbecher - кубок с ядом, а den Giftbecher leeren - выпить отравленный кубок (вид казни). Вернемся к тем же цитатам из Пушкина: "Вот яд, последний дар моей Изоры". Неужели "яд" и "дар" оказались рядом случайно? И неужели в дьявольском замечании Сальери "Теперь пора! Заветный дар любви, / Переходи сегодня в чашу дружбы" слова не играют и "чаша дружбы" это не "Giftbecher"? Как говорят в народе, что для англичанина дар, то для немца смерть. Конечно, каламбур жанр низкий, самый низ юмора, но не с этого ли низа началась маленькая высокая трагедия?

* * *
Какое же вино приготовил Евгений?

Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол сейчас принесено.

Это великолепные шампанские вина, брют. Но с "Моэтом" и "Вдовой Клико" одна беда: как были дорогими, так и остались. Если бы я, как помещик Онегин, всякий раз угощал своих коллег, "либертийских" поэтов Волохонского и Цветкова бессмертной "Вдовой Клико", то давно бы разорился. Пушкин, понимая эту материальную сторону дела, как бы отмежевывается от Онегина:

за него [т.е. за шампанское]
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я.

Но у Пушкина в каталоге вин можно найти кое-что и по карману и по вкусу, так чтоб не отдавать последней марки. Вот что Пушкин пишет о декабристах:

Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры.

Лафит - это породистое бордоское вино. Оно все-таки тоже дорогое. Его будем пить по праздникам. По воскресеньям. А в будни? У эмигрантского поэта Ю.Терапиано есть остроумное наблюдение по поводу одного из онегинских обедов, того самого обеда, когда

Вошел - и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток.

Так вот, комета, заметил парижанин Терапиано, не совсем метафора. Речь идет о знаменитой комете 1811 года, а значит и вино того же года. Правда, ни в одной парижской винной лавке мне не попадалось это Vin de la Comete. Что еще в пушкинском винном меню? Ну, есть знаменитый италийский фалерн. Но я не доверяю древнегреческим и древнеримским винам. В них, чтобы они не испортились во время долгих морских путешествий, добавляли всякую гадость вроде смолы, мраморной пыли, известки, морской воды: в лесбийском вине морская вода составляла два процента! Так что, прелестный мальчик, не наполняй моей чаши фалерном. Что ж тогда пить по будням?

Но ты, Бордо, подобен другу,
Который в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов вам оказать услугу,
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует бордо, наш друг!

Наш друг бордо

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...