Sunday, January 27, 2013

О национальных и прочих особенностях обоняния/ svoboda.org - sense of smell

Радио Свобода / Поверх барьеров
Запахи (передача 1999 года)
О национальных и прочих особенностях обоняния

послушать

Участник разговора: В. Брайнин-Пассек (музыкант); О. Васильев (художник); Ф. Уильямс (радиорежиссёр); Л. Мартинес (эссеист); Х. Ахонен (бывший политзаключённый); В. Бейлис (этнограф).

В «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Эфрона 1897 года издания статьи о запахе нет. Вместо неё - отсылка: см. «Обоняние». В статье же об обонянии я нашёл полезный совет: «Чтобы хорошо слышать запах, надо вдохнуть через нос пахучий воздух или, что ещё лучше, прибегнуть к приёму обнюхивания, состоящему в повторных коротких и быстрых вдыханиях». Ароматические возможности радио, к сожалению или к счастью, крайне ограничены. В одной из своих передач я как-то передал музыку Дебюсси «Звуки и ароматы в вечернем воздухе реют». Звуки, может быть, и реяли, но ароматов слышно не было. Хотя само слово «эфир» попахивает спиртом, апеллировать к носу слушателя в эфире трудно. Поэты часто повторяют, что у слов есть запах. Это действительно так: слова могут пахнуть. Внюхайтесь: жасмин, корица, гниение, укроп, апельсинная корка (но не апельсин!), мочёное яблоко, винная пробка (но не вино! Вино - это цвет, причём, красный). Поэты пользуются этими обонятельными аурами слов.

Вновь пахнет яблоком мороз.

В этой строке Мандельштама слова «хруст» нет, но именно оно скрещивает «яблоко» и «мороз» и получается запах. Всё же и по радио порой удаётся передать запах. Например, запах похмелья можно донести хриплым перегарным голосом актёра Папанова. В передаче о сигарах я попытался передать сигарный аромат густыми клубами джаза.


Но начнём, наконец, наш разговор. Вот как видит и слышит запах этнограф из Германии Виктор Бейлис:

«Когда Баба-Яга, прилетая на метле в свою избу, чувствует присутствие постороннего, она поводит носом и провозглашает: «Фу-фу! Русским духом пахнет!». Что это за дух такой русский? Почему он очевидным образом неприятен Бабе-Яге? Русский дух здесь означает, что в дом, который стоит у входа в тёмный лес и является по сути вратами царства мёртвых, проник живой человек со своими живыми запахами. Подобно тому как живым тошнотворно неприятен запах мертвецов, так и покойникам неприятен дух жизни.

Всё же выражение «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет» приобрело патриотический характер. Также как ироническое поначалу «И дым отечества нам сладок и приятен» превратилось в ностальгически-томительное и мечтательное заглавие статей, рассказов, романа. На какое-то время обоняние национальное попытались заменить классовым чутьём. Нынче русский дух опять возобладал над классовым обонянием, и пролетарии больше не обнюхивают друг друга, хотя буржуйский дух ещё различают. Впрочем, буржуйский запах - это чаще всего запах богатых иноплеменников на рынке: грузин, азербайджанцев, евреев. Евреи - понятно: они не умываются, грязные и вонючие, да и чесноком пахнут. А грузины на рынке? Может быть, от них приятно пахнет мандаринами, шашлыком, кинзмараули, боржоми? Нет, они тоже грязные и вонючие.

Говорят, Максим Горький считал, что для искоренения расизма людям следует чаще умываться и только. А чем же пахнут русские для тех, кому важен русский дух? Нельзя сказать, что русский дух благоухает духами "Соtty", хотя не пахнет этими духами и француз-лягушатник. Русский запах даже в изображении почвенников часто связан с перегаром, сапогами, потом, портянками, сырым луком, квашеной капустой, солёными грибочками, квасом. Есть тут сладостный букет? Нет, пожалуй. Но и ничего неприятного нет. Даже портянки чем-то симпатичны. Всё своё. И вот это-то и есть главное: свой и в грязных портянках хорош. Чужой, меняющий носки каждые два часа и обливающийся дезодорантами и одеколонами, всё равно грязный и вонючий. Здесь всё так же как с Бабой-Ягой, только вместо противопоставления мёртвых и живых два других супостата: кореш и вражина, свой и чужой.

Но бывает не то чтобы чужой запах, и не то чтобы свой, но дурманящий, одуряющий, божественный, неземной, уносящий. Отсюда религиозное значение запахов и всяческие воскурения: ладан, кадило. У Алексея Фёдоровича Лосева есть многостраничные рассуждения о благолепии и теплоте запаха восковой свечи в противоположность нечестивому духу свечи стеариновой. Ноздри, конечно, один из главных человеческих органов. Но орган этот, данный человеку природой, воспитывается, — впрочем, как и всё прочее, — культурой. И тут ни убавить, ни прибавить: кому и горький хрен малина, кому бланманже — полынь».

Теперь не о запахах вообще, а о конкретном запахе, об одном из самых стойких советских запахов. Вспоминает политзэк эпохи перестройки, эстонский журналист Хейки Ахонен:

«По данным Детской энциклопедии человек способен отличать от десяти до десяти тысяч разных запахов. Животные, особенно собаки, отличают намного больше, но и десять тысяч — это много, очень много информации. Заключённые в местах заключения, где доступ информации ограничен, развивают как бы антенную информацию — нюх. В тюрьме вас встретит всегда специфический общий запах: смесь всех базовых запахов. От последних легко отличить запахи большой и маленькой камеры, бани, карцера, отстойника и баланды. Последняя провожает вас по всем коридорам, где её раздавали. Она текла из бачков на пол и оказалась смытой мойщиками в щели в полу. Сила запахов зависит от конструкции полов. В таллинской тюрьме воняет гуще, чем в Крестах. А в пермской вообще баландой не пахнет: там запах почти стерильный, как в морге.

После этапа вас потрясает запах чего угодно, поскольку на этапе общий фон вони преобладающий. Этот фон — смесь ароматов рыбы, мочи и насилия. Впервые я понял значение запахов как информации во время первой посадки в тюрьму, когда меня сразу сунули в так называемый «шкаф». Это каменный мешок без света. Я сидел там несколько часов и вдруг услышал шаги и лязг металла. Через некоторое время почувствовал некий новый запах. Опустился на колени у двери и внюхался основательно. Пахло как будто подсолнухом и овощными очистками. Только позже узнал, что на ужин был винегрет.

Говоря о запахах, нужно, конечно, отметить яркие моменты. Запах рыбы во время голодовки, запах сала в посылке фраера. Если менты рядом с карцером картошку и лук жарят, каждую лишнюю каплю подсолнечного масла чувствуешь. Или запах духов жены начальника по режиму, она же тюремный стоматолог, проходящей по коридору. А мыло туалетное: ведь не на умывание его тратить! Лучше уж другу дать понюхать. Но самое ценное — это запах чифиря. Что касается развития нюха, то он, пожалуй, более развит у элиты. Ей куда важней не прикоснуться к поганым, опущенным, вонючим, у которых и нюх, и любое другое чутьё притуплены.
Что можно бесспорно отличить на нюх — это обстановку, её запах. Ведь не зря говорят, что пахнет тем-то или тем-то, подразумевая ситуацию, положение дел».

О запахах своей алжирской юности вспоминает французский эссеист Луи Мартинес (Luis Martinez):

«Форуму предшествует рынок, шумный квадратный базар. Бакалея сильна, первична. В своё время бакалея была осью мировой политики. Недаром во многих языках одно и то же слово означает колонию и колониальные товары: специи, пряности. Империя, настоящая империя, заморская — не что иное, как стратегическое пространство, военно-морское, охраняющее обмен ароматами: борьба за чай, борьба за кофе, за корицу, ваниль, порошки, стручки, зёрнышки.

Когда хочу воскресить образ спокойной французской колониальной империи, я заглядываю в бакалею в моём городе в Провансе, где еврей из Туниса торгует заморскими недорогими чудесами, где на кулях с рисом отпечатался пот далёких грузчиков. Одного там не хватает, в этой городской лавке: незабываемого запаха бурой бараньей шерсти, из которой ткали бурнусы. Он остался по ту сторону моря, в хранилище детской памяти. А в моём прежнем алжирском городе между почтамтом и лицеем имени генерала, прославившегося отвагой и выкуриванием строптивых арабских племён, — запах бензина. Он связывал нас с цивилизацией. Улица Революции, где теснились нищие евреи, пахла немытой бедностью, острым соусом и детским бельём.

Летом по террасам скользил дух гладилен и запеченных на угольях перцев. А спустившись к порту по ступенчатой улице Генуи, можно было почуять все оттенки симфонии: серую ржавчину перил посредине покатой улицы, тёплый предбанный ветерок у хамама [общественные бани], где ночевали бедняки и куда в назначенное время входили окутанные белым саваном одноглазые женщины, где крикливые испанки-хохотуньи, напевая, жарили свежие сардинки. Один поворот вправо - и ко всему примешивался мокрый запах моря, влажной солью оседавший на затылках и голых по локоть руках.

В последние дни колониальной трагедии не стало этих острых запахов. К морской соли примешался дым отчаянных пожаров. Июльское солнце глушило все оттенки цветов и запахов, кроме пароходной блевотины и пылающего асфальта. В последующие десятилетия исчезли бурнусы, женские ослепительные саваны и даже рыжие лохмотья. В крови, в пулемётных очередях и разрывах гранат стёрлись острые контрасты имперских времён. Арабская молодёжь в джинсах и корректные кадровики в тёмных очках, из бывших боевиков, заменили статистов библейского неторопливого рассказа. Улетучились запахи колониальных времён, а потомки бывших заклятых врагов толкутся в марсельских универмагах в искусственной кондиционированной прохладе, в скромном пластмассовом и нейлоновом душке, и их смуглые пальцы тянутся к мертвенной шкуре целлофановых оболочек».

Ещё один отпрыск империи: британский радиорежиссёр Фрэнк Уильямс (Franck Williams). Он хорошо помнит не колониальные, а имперские запахи:

«Незрячий тотчас бы узнал английский дом по запаху. Это запах сырости, несвежести, плохой кухни, неуюта. Есть, конечно, хоть и редко, запахи приятные. Ими пахнет в детстве в деревне: запах дров в камине, свежеиспеченного хлеба, яблок в погребе, свежего навоза в конюшне. Я помню все эти прелести...

Но ещё крепче въелись в ноздри запахи моей public school, привилегированной частной школы.
Любое сугубо мужское общество примитивно, и наше общежитие при школе — семьдесят мальчиков плюс преподаватель-надзиратель — не было исключением. Всячески выдвигалась на первый план физическая сторона жизни: спорт, холодный душ, подъём спозаранку, уроки натощак, телесные наказания. Как будто нам вдалбливали, что бытие определяет сознание. А бытием был въедливый, беспощадный, вездесущий запах физиологических отправлений.

Ты входишь в общежитие после занятий, и сразу нос чует где-то слева доминанту в букете ароматов: запах уборной, не пронзительный, как в России, а сладостно-гнилой. Три шага в сторону, буквально три шага, и ты уже в зоне раздевалки. Там висят наши спортивные костюмы. В прачечную их сдают только в конце четверти. Нет, душ тоже есть, но с ним связан запах пота, грязи и сырости.

А за углом торжественная и радостная встреча с обонятельным обертоном — запахом варёной капусты. Мальчикам полагается есть капусту. Она дёшева и богата витамином C. Ни дня без капусты! В этой банальной картине есть нечто стопроцентно английское. За все эти запахи мои родители платили, и платили много, и всё время напоминали, что это лучшие годы моей жизни, и я должен быть счастлив. И точно также поступали тысячи других родителей во всей Великобритании. Разве родители могут быть неправы?
Да, моча, пот, варёная капуста - моё счастливое имперское детство».

Теперь не о социально- или политически окрашенных запахах, а о запахе как жанровой проблеме. Вспоминает художник Олег Васильев:

«Мне с детства памятен запах Третьяковской галереи. Он всегда для меня свидетельствовал об атмосфере настоящего искусства. Запах произведений искусства говорит о его рукотворности. Должен ли художник добиваться передачи запаха? Нужно ли это? Не знаю. Для меня говорить о запахах значит говорить о памяти, о времени.

Запах нашего старого дома в Сокольниках. Этот дом построил англичанин перед революцией, а сломали его в шестидесятых. Но это особый рассказ. А сейчас выходной день. Папа, двоюродный брат и я едем на трамвае в Богородское. Весна, почки, серёжки на осинах, вдоль тропинок и в ложбинах прелая листва. Я вновь и вновь пытаюсь запечатлеть тонущий в лучах золотого света поток прошедших дней, облетевших листьев. Они лежат ворохами перед мысленным взором, и от их аромата кружится голова. Огонь вещей и краски. Краски имеют температуру. Красный — горячий, синий — холодный. Они пахнут маслом и скипидаром. Это как призыв к работе. Краски смешались. Это месиво что-то напоминает мне: мокрую землю, глину. Мои краски пахнут прошлогодней прелой листвой. Я готов положить их на холст. Теперь только слушать и слушаться».

Тема последнего монолога — запах в музыке. Говорит поэт и музыкант из Ганновера Валерий Брайнин-Пассек:

«Я процитирую отрывок из романа Германа Гессе «Игра в бисер»:

«То ли в день нашего похода за бузиной, то ли на следующий день я вдруг натолкнулся на песню Шуберта «Весенние надежды». Первые же аккорды аккомпанемента ошеломили меня радостью узнавания. Они словно пахли, как пахла срезанная ветка бузины. С этого часа для меня ассоциация — ранняя весна, запах бузины, шубертовский аккорд — есть величина постоянная и абсолютно достоверная. Стоит мне взять этот аккорд, как я немедленно и непременно слышу терпкий запах бузины. Я могу объяснить, растолковать, какая возникает у меня ассоциация, но я не в силах сделать так, чтобы моя частная ассоциация вызывала хотя бы у одного из вас точно такую же».

Здесь всё сказано. С одной стороны, во многих языках слово «слышать» означает и восприятие звуков, и восприятие запахов. Но с другой, вы не обнаружите почти ни одного музыкального произведения на тему запахов. Прелюдия Дебюсси «Звуки и ароматы в вечернем воздухе реют» редкий пример, и пример показательный. Именно, неведомо какие звуки и столь же неведомые ароматы.
Зрительные образы музыка пытается живописать. Тут вам и затонувший собор, и девушка с волосами цвета льна. Но перед запахами честный композитор должен спасовать. Музыка — победа над случайным, запах — торжество случайного. Музыка с помощью структурных средств пытается иногда имитировать зрительные структуры. Обычно ей это плохо удаётся. Но если при помощи одного космоса можно хоть как-то имитировать другой космос, то невозможно космосом изобразить хаос».

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...