Sunday, February 03, 2013

Пушкин - «выразитель печальной симметрии мира»/ radio svoboda.org - about Pushkin

Между пушкинской дуэлью по старому стилю (27 января) и по новому (10 февраля) самое время поговорить о мифах, сложившихся вокруг поэта.

из архивов Радио Свобода, 1995 год:
Только что найдено то, без чего пушкинистика вот уже 80 лет буксует, - 23 письма Дантеса Геккерену. Где только их не искали! Куда только ни посылали свои запросы! Все безрезультатно. Но вот к группе дуэлеведов присоединилась итальянская славистка, профессор Серена Витале (Serena Vitale). Воспользовавшись теми возможностями, которых советско-российский исследователь изначально лишен, Серена Витале со своим западным паспортом объездила всю Европу, познакомилась с десятками владельцев частных архивов, опять-таки используя западное преимущество - знание иностранных языков. Это позволило исследовательнице прочитать больше двух тысяч переписок пушкинских лет, и ее труд был вознагражден: она нашла то, что искала.

Серена Витале: Дуэлью и смертью Пушкина я начала заниматься летом 1988 года. Тем же летом я читала монографию Щеголева, которая незадолго до этого была переиздана в Москве.
Я начала собирать обширнейшие материалы о смерти Пушкина и поняла, что тысячи предрассудков извратили истину, начиная с идеологических - советских и царских. До глубокой боли, которая не прекращает вызывать мое удивленное восхищение: Россия - единственная страна, которая не прекращает скорбеть по своим поэтам. Я часто думаю: если бы Леопарди, например, убили на дуэли, - было бы несколько академических трудов, но в народе настоящей скорби не было бы, уверяю вас как итальянка. Мне стыдно, но это так. Только в России - убийство поэта равно Богоубийству.
Годы я провела за чтением и работой, всякий раз приходя в негодование, обнаруживая, что новое поколение пушкинистов очень часто не знает французского языка, хотя он был вторым (да, пожалуй, и первым) языком пушкинской эпохи. Я, конечно, знала, что все это (например, незнание французского) не по их вине и что это тоже было следствием тупого и варварского режима. Но мне не удавалось победить досаду. Особенно когда русские друзья и коллеги, которых я просила о помощи, говорили: «Ну, зачем писать об этом? Здесь у нас все уже написано, все документы найдены и откопаны».
Я много раз чувствовала, что надо мной издеваются, что ко мне относятся как к «фирменной бабе», - так меня однажды назвали в Ленинграде, - которую от нечего делать обуяла охота сунуть свой нос в наше, недоступное простым смертным, нерусским. И мне пришлось выходить из этой скрученности мессианства и бескультурья, приблизительности и боли, невозможности и лени. Пришлось выходить самой. Единственными русскими, которые отнеслись ко мне без снисходительной улыбки, был директор и весь персонал московского РГАДА. И потом я еще могу назвать нескольких пушкиноведов, Вацуро и, конечно, наш Вадим Старк.

[...] написала потомку Дантеса барону Клоду де Геккерну. [...] в один из июньских дней 1989 года барон Клод де Геккерен долго, пристально на меня посмотрел, как бы пытаясь до конца убедиться в моих благих намерениях, и сказал: «Идемте, я вам кое-что покажу». Он снял с антресолей старый серый чемодан, из которого весьма беспорядочно вываливались самые разные документы. Среди них были письма, написанные Жоржем Дантесом своему приемному отцу Якобу фон Геккерену, когда тот год путешествовал по Европе (с осени 1835-го до осени 1836-го). Были там и другие ценнейшие документы.

Во фрагментах письма Дантеса появились по-итальянски в книге Серены Витале «Пуговица Пушкина» (Pushkin's Button). Название у книги - говорящее: речь идет о недостающем звене.
Петербург, 6 марта 1836.
«Мой дорогой друг!
Я все медлил с ответом, потому что мне нужно было весьма часто читать и перечитывать твое письмо. Я нашел в нем все, что ты обещал, - мужество для того, чтобы перенести мое положение. Да, истина: в самом человеке всегда достаточно сил, чтобы победить то, что ему действительно хочется победить.
И Бог мне свидетель, что при получении твоего письма я уже принял решение пожертвовать этой женщиной ради тебя. Решение мое было великим, но и письмо было добрым, в нем столько было истин и столь нежная дружба, что я ни минуты не колебался. И с той же минуты я изменил свое поведение с ней. Я избегал встреч с ней столь же старательно, как до этого их искал. Я говорил с нею с таким безразличием, на какое только был способен».

архивная программа, май 1989 года:
Борис Парамонов: Пушкин, я бы сказал, не русский писатель - и тематически, и философски, и даже стилистически.
Есть еще одно серьезное обстоятельство, косвенно свидетельствующее о, так сказать, «нерусскости» Пушкина - прохладное к нему отношение на Западе. Знаменитыми в иноязычной литературе становятся авторы, как раз непохожие на литературу этого, иного, языка. Здесь необходима некая эксцентричность или, даже, экзотичность. Ничего этого в Пушкине не видят. Он непопулярен на Западе именно потому, что непохож на русского. Другими словами, Пушкин уступает на Западе Толстому и Достоевскому, к примеру, именно по той причине, которую Достоевский в своей известной речи считал силой Пушкина, по причине вот этой самой всемирной отзывчивости и «всечеловечности». На Западе это воспринимается как некий усредненный космополитизм.

Лев Лосев: Если на то пошло, то настоящий фундамент славянофильству заложил Карамзин, которого принято считать нашим первым западником. Его «История государства российского» - вот первое обоснование идеи русского особого пути. Какова же реакция Пушкина-художника на историю Кармазина? Пародия - «История села Горюхина». Очень серьезная, между прочим, грустная пародия, без гротескных эксцессов Салтыкова-Щедрина.

У нас любят говорить с каким-то самодовольством: «Поэт в России больше, чем поэт». А это ведь глубоко антипушкинское высказывание. По Пушкину, нельзя быть больше, чем поэт. И в России, и везде можно быть только меньше. Даже сам поэт, как человек, меньше самого себя. Поэт всегда больше, чем человек, чем славянофил, чем западник, чем коммунист, чем антикоммунист, чем патриот, чем космополит. Пушкин стал русским национальным поэтом в тургеневском понимании этого слова, ибо он оказывает мощное влияние на мировую литературу в ХХ столетии. Не непосредственное, он по-прежнему непереводим, но через тех новых русских писателей – Пастернака, Набокова, Солженицына, Бродского, - которые прошли через его поэтическую школу, школу «печальной симметрии».

Александр Генис: Тайна Пушкина заключена в его личности. Пушкин-человек больше, чем Пушкин-поэт. Об этом говорит хотя бы то обстоятельство, что, наверное, нет другого русского человека, чью биографию уже два столетия прилежно рассматривают под всеми мыслимыми углами. Как в случае с Гете, потомков завораживает красота, гармоничность этого шедевра, не стихов, а прожитой жизни. Следить за эволюцией Пушкина, за ростом его гения, значит приобщаться к загадке образцовой жизни. В небывалом в русской литературе органическом слиянии человека и поэта и заключается, по-моему, уникальность Пушкина. Но уникальность и означает противостояние потоку, школе, направлению и, даже, самой концепции национальной литературы. Парадоксальное определение «нерусский поэт Пушкин», с которого вы, Борис Михайлович, начали нашу беседу, кажется не таким уж эпатирующим, если мы встанем на точку зрения Набокова, который советовал читателям глядеть на шедевр, а не на раму, то есть искать в литературе проявление индивидуального гения, а не выражения национальных особенностей той или иной литературы.

Если согласиться с тем, что доминантой пушкинской личности было стремление к свободе, то у раннего Пушкина она будет называться вольностью, одетой в условные формы декабристского мифа. По мере роста таланта, Пушкин преодолевал политику. Момент пересечения, о котором я говорил, – «Клеветникам России», - стихотворение, после которого Чаадаев назвал его национальным поэтом. Но, став национальным поэтом, слив свое «я» с общенародным «мы», Пушкин ощутил ограниченность и этого положения. Та свобода от царя, от народа, которая ему была нужна, называлась, скорее, независимостью. Мне кажется, что он с удовольствием повторил бы фразу из «Трех мушкетеров» о временах: «Меньше свободы, но больше независимости».
Всю жизнь он страстно жаждал воплощения своей личности, искал подходящего масштаба для сопоставления со своим грандиозным даром. Он перерос и либеральную идеологию, и роль национального поэта, которую ему так хотели навязать ради того, чтобы к концу найти достойное вместилище своему гению - природу, мир, космос. В поздних - лучших - стихах, Пушкин растворяется в мире, уходит в размер стиха, сливается с его вечным ритмом, соразмерным космической гармонии.

Не зря Пушкин совершенно чужд жизнеучительству. Он строил свою жизнь, а не чужую. Вот это несравненное, по крайней мере, до Чехова, в русской литературе осознание ценности личности, индивидуальности, неповторимости человека и есть черта, обрекшая Пушкина на одиночество в нашей классике.

архив, январь 1976 года: О книжке Абрама Терца «Прогулки с Пушкиным»
Александр Бобров (Александр Васильевич Бахрах):
Разросшаяся чуть ли не до астрономических размеров пушкиниана обогатилась ценной хоть, пожалуй, несколько парадоксальной новинкой. Эта новинка - «Прогулки с Пушкиным» известного литературоведа и ныне лектора парижской Сорбонны Андрея Синявского. Впрочем, следует подчеркнуть, что Синявский издал книгу под нашумевшим в свое время псевдонимом Абрам Терц лишь вскользь, да и то мелким шрифтом, указывая свое настоящее имя.
...думается, что Синявский подменил себя Терцем не только потому, что сроднился со своим псевдонимом, но еще и оттого, что его новая книга, написанная под очень личным углом, весьма еретична с точки зрения академического пушкинизма.
Между тем, имя Абрама Терца на обложке позволяет автору свернуть на затерявшиеся тропинки, мимо которых проходит профессиональный пушкинист, даже едва подозревая об их существовании. Ведь то, что может быть разрешено Терцу, было бы не к лицу преподавателю литературы в одном из старейших университетов Европы. Но, как бы то ни было, книга Терца-Синявского - яркая и оригинальная книга, полная метких наблюдений и даже, если не бояться слов, открытий. Часто они представляются бесспорными и неожиданными, особенно когда Терц преподносит их во всеоружии пушкинских текстов, а читатель, завороженный ими, невольно упускает из виду, что цитата, порой, бывает оружием обоюдоострым.
Но вместе с тем, ряд наблюдений Терца не только поражает и прельщает, но одновременно ставит читателя в тупик - с Терцем то и дело хочется поспорить. И если не всегда возражать ему, ведь каждый вправе иметь собственное суждение, то во всяком случае подумать: да, но…
Для эпиграфа к «Прогулкам с Пушкиным» автор использовал известные слова Хлестакова: «Ну что, брат Пушкин? Да так, брат, так как-то все». Вот это гоголевское «как-то все» в какой-то мере - лейтмотив всей книги. Терц перескакивает в ней от одной темы к другой, и его мысли о Пушкине скачут, собственно, не имея определенного стержня, вокруг которого нанизаны, одна прихотливо цепляясь за другую.

источник: Мифы и репутации/ Разговоры о Пушкине // послушать

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...