Sunday, March 17, 2013

Эмили Дикинсон в переводах Аркадия Гаврилова/ Emily Dickinson (1830-1886) translated by Arkady Gavrilov

«Неужели несчастная, терзающаяся душа не вполне нормальной маленькой женщины, жившей за сто лет до меня в маленьком американском городке, мне родственна?»
(Аркадий Гаврилов, из дневника, 3.11.1984)

«Я понимаю и ощущаю несовершенство своих переводов, но, читая чужие плохие переводы, я просто заболеваю».


*

*


*

*

*

*

*

*

*

*

*

Из дневников А. Гаврилова:
«Многие стихи Э.Д. не поддаются эквивалентному переводу. Зачем же их калечить, растягивая суставы до более "длинного" размера. Честный подстрочник лучше такого насилия.

А. Блок однажды (на «башне» у Вяч. Иванова) сказал об Ахматовой «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом». О стихах Э.Д. он бы этого не сказал.

Глубокая мысль не может быть пространной. Острое переживание не может длиться долго. Поэтому стихи Э.Д. коротки.

«Человек умирает только раз в жизни, и потому, не имея опыта, умирает неудачно. Человек не умеет умирать, и смерть его происходит ощупью, в потемках. Но смерть, как и всякая деятельность, требует навыка. Чтобы умереть вполне благополучно, надо знать, как умирать, надо приобрести навык умирания, надо выучиться смерти. А для этого необходимо умирать еще при жизни, под руководством людей опытных, уже умиравших. Этот-то опыт смерти и дается подвижничеством. В древности училищем смерти были мистерии».
(П. Флоренский)
Это место из П. Флоренского проливает некоторый свет на стихи Э.Д. о смерти, свидетельствующие о том, что она неоднократно «умирала» еще при жизни («Кончалась дважды жизнь моя...»), примеривала смерть на себя («Жужжала муха в тишине - когда я умирала...»). Ее удаление от мира, добровольное затворничество было своего рода подвижничеством, сходным с монашеской схимой.

Э.Д. ушла из жизни, так и не найдя для себя единственного, окончательного ответа на вопрос, что же все-таки будет с нею после смерти. Вопрос остался открытым. Все ее надежды, сомнения, опасения, ужасания и восхищения нам понятны и сто лет спустя. Мы ведь во всем похожи на великих поэтов. Кроме умения выразить себя с достаточной полнотой».


* * *
Из статьи Путешествие Эмили Дикинсон из Америки в Россию:

...о «мужественном взгляде на жизнь» пишет А. Гаврилов. У него же читаем:
«Неразвитость женского начала давала простор ее духу. Она оставалась андрогином, каким является каждый подросток…».

...Подобную же устремленность ввысь, способность быть внутренне свободной в ситуации внешнего плена любил и всячески подчеркивал в Дикинсон Гаврилов — любил настолько, что при всем своем бережнейшем отношении к образной ткани ее стихов готов был в иных случаях к откровенному перетолкованию «буквы» в «дух». Вот характерная дневниковая запись:
«Перевел “I stepped from Plank to Plank” (№ 875). Если буквально, то «С дощечки на доску…», но по духу всего творчества ЭД — «Я по ступенькам вверх…» Она всегда стремилась к небу движение по плоскости ей было неинтересно». В рукописи рядом с этим переводом цитата из «Записных книжек» Чехова: «Ради одной лестницы этой стоит жить»*.
*Дневниковая запись 12.06.85.
Ср. также 25.07.86: «В поэзии ЭД воздух несколько разрежен и чист, как в высокогорье, потому что это высокая поэзия. С высоты и землю далеко видно, и до неба - рукой подать».


Среди записей А. Гаврилова, сохраненных И. Г. Птушкиной, встречается, например, такая:
«Потрясающее открытие — русское слово «Небо» в стихах ЭД! «Old Man on Nebo» — «Старик на Небе», т. е. Бог… Нужно выяснить этимологию этого слова в словаре Расмера (!). Во всяком случае, есть латинское «nebulae» — туман, облако (отсюда в астрономии — туманность)…»
Открытие в данном случае иллюзорно — переводчиком не опознана аллюзия к Второзаконию (34:1): «И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево…».

Простодушную и вызывающую неправильность, неумелость, неловкость, наивность стиха исключительно трудно передать на другом языке: не всякий переводчик решится на ту степень риска, который для самой поэтессы обернулся пожизненной самоизоляцией в литературном поле. Творческое поражение и торжество здесь почти неразличимы — и в этом смысле очень интересны дневниковые комментарии Аркадия Гаврилова к собственным переводам: они полны ссылок на неудачи, несовершенства, которые переводчик приписывает, разумеется, себе, но порой готов делить с поэтессой:

«Сегодня еще раз переделал… Не могу понять, в чем дело. Я считаю, что мне не удается передать строя стихотворения в целом, его аромат и тональность… Но, может, ошибка «в конструкции», т. е. у ЭД?» (18.10.85);
«Не все удалось. Как и автору» (23.05.86);
«Стихотворение не из лучших. Соответственно — и перевод» (без даты).

Язык поэзии Дикинсон труден — это самоочевидно; но чем именно? Смысл не проговаривается, а «вырабатывается», заключен не в самом слове, а в суггестивной ауре, его овевающей и сигнализирующей о собственном присутствии графическим намеком, таким, например, как неуместно употребленная заглавная буква, «приподнимающая» скромное слово до символа, или дробящее строку, подчас пословно, тире, или неожиданное обрамление кавычек, которые переводчик почти всегда отбрасывает как мнимое излишество
[Ср.: “Heaven” – is what I cannot reach (239) и «Я не могу достичь небес» (перевод Гаврилова). Очевидно, что слово, выделенное кавычками (обозначенное как объект рефлексии, как бы дистанцированное иронией), и то же слово в потоке лирической речи воспринимаются качественно по-разному]…

Подробнее о переводчике и поэте Аркадии Гаврилове (1931-1990)

* * *
upd
Полного собрания сочинений и писем Эмили Дикинсон на русском языке на данный момент пока не существует, но в 2007 году вышел большой том избранного, включающий в себя переводы как поэзии, так и выборочной переписки [Эмили Дикинсон. «Стихотворения. Письма». Серия «Литературные памятники». «Наука» (Москва), 2007].

Переводчик Аркадий Гаврилов, чья работа составила ядро этого сборника, отводит особое место в творчестве Дикинсон ее письмам. Он пишет: «Слова в письмах Э.Д. мало зависят от контекста по сравнению с обычной прозой, слишком они самостоятельны, суверенны — почти как в стихах». [Из дневника А.Г. Гаврилова, запись от 14.01.1988].
Это свойство не случайно, оно обосновано самим отношением Дикинсон к сочинению, к письменному высказыванию.

Существует несколько характерных фактов биографии Дикинсон, которые упоминаются почти всякий раз, когда заходит речь о ее стихах:
то, что у нее практически не было прижизненных публикаций, а признание пришло через многие годы после смерти;
то, что она не вышла замуж, а всю жизнь прожила в родительском доме в массачусетском городке Амхерст;
что редко общалась с кем-либо лично.
Из этих фактов тем не менее не следует делать (как это часто происходит) поспешных выводов: Дикинсон не была ни добровольной отшельницей, ни пленницей собственной внутренней скорби. Вместо того чтобы искать изъяны в ее характере, достаточно рассмотреть логику ее текстов, чтобы эти факты сами встроились в общую картину Дикинсон как личности. Ее письма кажутся более стихами, чем повествованием, потому что саму жизнь Дикинсон воспринимала поэтически: разговор с другом, так же как распустившийся весной цветок, для нее имел не повседневный характер, а характер самостоятельного важного события, в котором в сжатой форме открывается мир с его многослойным, многосложным устройством, его физика и метафизика. Каждое такое событие требует вложения всех внутренних сил и напряжения внимания, потому что таково этическое обязательство поэта.
Легкое общение, светские разговоры, отношение к природе как к чему-то само собой разумеющемуся, как к незаметному фону, — эти общественные «нормы» для Дикинсон были непредставимы.

Этим же объясняется важность писем в ее наследии. Эпистолярные собеседники по-настоящему превращаются для Дикинсон в друзей тогда, когда получается вовлечь их в событие жизни как поэзии.
Письма Эмили Дикинсон (2014)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...