Monday, August 12, 2013

Рассел: Америка, возвращение в Англию (1938-1944)/ Bertrand Russell: America, back to England

продолжение; см. детство; юность;
Основания математики; Первая война;
Россия;
Китай, школа

Последние годы в “Телеграфном доме”

Когда я покинул Дору, она продолжала вести нашу школу до самого конца Второй мировой войны, хотя после 1934 года школа размещалась уже не в «Телеграфном доме». Джона и Кейт отправили в дарлингтонскую школу, где им очень нравилось.
Лето 1932 года я провел в Карн-Веле, в доме, который потом отдал Доре. Там я написал «Воспитание и общественный порядок» и, освободившись от обременительной заботы содержать школу, покончил с бестселлерами. Потерпев фиаско в роли родителя, я почувствовал, как во мне оживают серьезные писательские амбиции.

В 1931 году, во время лекционного турне по Америке, я заключил договор с издателем У. У. Нортоном [W. W. Norton; на фото - вверху второй справа] на книгу, которая вышла в свет в 1934-м под названием «Свобода и организация» [Freedom and Organisation, 1814-1914]. Я работал над ней вместе с Патрицией Спенс, известной как Питер Спенс [Patricia 'Peter' Spence], сначала в квартире у Императорских ворот, а потом в замке Дейдрет (в Северном Уэльсе), который был частью отеля «Портмейрион». Работал я с удовольствием, и жизнь в отеле была очень удобной.

Обосновавшись снова в «Телеграфном доме» (уже без школы), я отправился на отдых на Канарские острова. Вернувшись, я обнаружил, что, несмотря на ясность ума и доброе здравие, начисто лишился творческого импульса и не знаю, за что взяться.

...Что же касается войны, угрожавшей нам в недалеком будущем, я по-прежнему отстаивал свободу совести.
Впрочем, то была уже не вполне искренняя позиция. Хоть и неохотно, я допускал возможность владычества кайзеровской Германии; мне казалось, что это, конечно, зло, но все же меньшее, чем мировая война и ее последствия, тогда как гитлеровская Германия — совсем другое дело. Нацисты были мне отвратительны и с моральной, и с рациональной точки зрения — жестокие, фанатичные и тупые. Хотя я и придерживался пацифистских убеждений, но это давалось мне всё с большим трудом. Когда в 1940 году Англии угрожала опасность оккупации, я понял, что на протяжении всей первой мировой ни разу всерьез не допускал мысли о поражении.

Таков был последний этап в долгом процессе отказа от тех убеждений, которые созрели у меня в 1901 году. Я никогда не был абсолютным приверженцем доктрины непротивления. Я всегда признавал необходимость существования полиции и закона и даже во время Первой мировой публично заявлял о том, что некоторые войны оправданны. Но слишком сосредоточился на методах непротивления, точнее, ненасильственного непротивления, в большей мере, чем позволяли реальные условия. Можно привести удачные примеры непротивления, например триумф Ганди в Индии, возглавившего национальное движение против британского господства. Но оно всегда предполагает наличие определенного благородства тех, против кого используются эти методы борьбы. Когда индусы ложились на рельсы, британцы не могли допустить, чтобы они погибали под колесами. Но нацисты в подобной ситуации не колеблясь повели бы себя совсем по-другому. Учение Толстого о непротивлении злу насилием, обладавшее в свое время огромной убедительной силой, никак не применимо было к Германии после 1933 года.

На перемену моих убеждений повлияло не только положение в мире, но и мой личный опыт. Работа в школе показала, что для того, чтобы защитить слабых от угнетения, нужна крепкая и твердая рука. Случаи вроде истории со шпилькой в супе нельзя оставлять безнаказанными, уповая на постепенное облагораживающее воздействие среды; тут нужно принимать немедленные и действенные меры. Во втором браке я, в соответствии со своими взглядами, пытался сохранить уважение к свободе жены. Однако понял, что моя способность прощать и то, что называется христианской любовью, не встречают ожидаемого ответа, и бессмысленное упорство в следовании этим принципам не принесет добра другим, а мне принесет одни лишь беды. Все это можно было предсказать заранее, но я был ослеплен теорией.
Не хочу преувеличивать. Перемена взглядов, происходившая с 1932 по 1940 год, не была революционной. То было количественное накопление и смещение акцентов. Никогда не разделяя полностью учения о непротивлении, я и не отвергал его.

В 1936 году я женился на Патриции Спенс, а в 1937-м родился мой младший сын Конрад. Это было огромное счастье. Через несколько месяцев после его рождения мне удалось продать «Телеграфный дом».

[wiki: On 18 January 1936, Russell married his 3rd wife, an Oxford undergraduate named Patricia ("Peter") Spence (1910-2004), who had been his children's governess since 1930. They had one son, Conrad Sebastian Robert Russell (1937-2004), who became a prominent historian and one of the leading figures in the Liberal Democratic party.]

Америка. 1938-1944

Я вел в Чикаго большой семинар, на котором читал лекции на ту же тему, что и в Оксфорде — «Слова и факты». Мне сказали, что американцы не проявят к моим лекциям должного уважения, если я буду пользоваться короткими словами, поэтому я переименовал свой семинар, и теперь он назывался примерно так: «Корреляция оральных и соматических моторных навыков». Под таким названием семинар был одобрен и доставил мне много удовольствия.
Помимо семинара, ничто не радовало. Город ужасный, погода мерзкая.
...Я получил место профессора в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. После блеклой невыразительности Чикаго, где еще длилась зима, оказаться в калифорнийском лете было счастьем.

...меня отвезли на плотину Миссисипи. Я устал от лекций, переездов и жары. И вот лег на траву, смотрел на величавую реку, загипнотизированный водой и небом. Минут десять я наслаждался покоем, что крайне редко со мной бывает, и, пожалуй, только рядом с текучей водой.
...Честные христиане-налогоплательщики протестовали против того, чтобы их деньгами оплачивались услуги неверующего, и президент [Калифорнийского университета] рад был избавиться от меня.
Против меня организовали настоящую американскую охоту на ведьм [за книгу Брак и мораль; см.], и я стал персоной non grata по всей стране.

Получалось, что я не мог законным путем зарабатывать на жизнь за пределами Англии, что ставило меня, имевшего троих детей, в трудное положение. Многие либерально настроенные профессора выразили свой протест, но и они были уверены в том, что раз я граф, то наверняка имею наследственные владения и вполне состоятелен. Только один человек предпринял конкретные шаги — доктор Барнс, изобретатель аргироля [медицинский препарат] и основатель Фонда Барнса, находившегося неподалеку от Филадельфии. Он предоставил мне возможность пять лет читать лекции по философии в его Фонде. У меня камень с души свалился. Пока я не получил этого предложения, я не видел никакого выхода. В Англию возвращаться было нельзя — я не хотел везти детей прямо в военное пекло, да и денег на дорогу у меня не было: вне Англии заработать не представлялось возможным. Оставалось только забрать детей из университета и жить на подаяния друзей. От этой мрачной перспективы и спас меня доктор Барнс.


(1939 год: Рассел, Конрад и Патриция; Рассел с детьми в Йосемитском национальном парке в горах Сьерра-Невада)

Лето 1940 года запомнилось контрастом между ужасами общественной жизни и удовольствиями частной. Лето мы провели в горах Сьерры, на озере Упавшего Листа возле озера Тахо, в одном из самых дивных мест, которые мне довелось повидать. Озеро располагается на высоте шести тысяч футов над уровнем моря, и большую часть года здесь лежит снег, поэтому места эти необитаемы. А три месяца в году сияет солнце, тепло, но не слишком жарко, на горных лугах расцветают экзотические цветы, и воздух напоен ароматом сосен. Мы жили в бревенчатом доме в сосновой роще, рядом с озером. Конрад с няней спали в доме, а мы на веранде. Мы совершали долгие прогулки к водопадам, горным вершинам, озерам, откуда можно было нырять в воду, которая была достаточно теплой.
Жители Сьерры представляли собой единственное известное мне бесклассовое общество; почти все дома занимали университетские профессора, а подсобные работы выполняли студенты университетов. Многие дома стояли близко к берегу озера, но с воды их не было видно — они прятались в соснах. И сами дома, очень крепкие, были сложены из сосновых бревен. Настоящая живая сосна вросла в угол нашего дома, и я все думал: что с ним будет, когда дерево вырастет?

Осенью 1940 года я читал в Гарварде лекции об Уильяме Джеймсе.

...Доктор Барнс был человеком странным. У него жила собака, которую он обожал, и жена, которая обожала его. Ему нравилось покровительствовать цветным, он относился к ним как к равным, при том что был абсолютно уверен, что это не так.

«История западной философии», которую я начал писать случайно, многие годы служила основным источником моих доходов. Принимаясь за нее, я не подозревал, что она станет самой удачной книгой из всего, что я написал, и на некоторое время даже возглавит в Америке список бестселлеров.
Я с удовольствием писал эту книгу, потому что всегда считал — исторические сочинения должны быть пространными. Рецензенты упрекали меня в том, что я написал не истинную историю, а представил тенденциозный свод искусственно выбранных событий. Но на мой взгляд, не имея тенденции — если такое вообще возможно, — нельзя написать интересную историю. Попытка сохранять объективность — всего лишь трюк. Книгу, как и любое другое произведение, делает таковой именно тенденция. Вот почему сборник статей различных авторов всегда менее интересен, чем целостный текст одного человека. Поскольку я не верю в существование автора вне тенденции, то считаю, что залогом успеха в создании исторической книги является откровенное признание им своей тенденциозности, а недовольным предоставляется право поискать выразителей иной тенденции. Чья тенденция окажется ближе к истине, рассудит будущее. В свете вышесказанного мне больше импонирует «История западной философии», чем «Мудрость Запада» [произведение Бертрана Рассела], которая была переложением первой, но приглаженным и упрощенным.


(1940-е, Лос-Анджелес)

Последние годы. 1944—1969
Возвращение в Англию

...мы с трудом пристали в маленьком городке на северном побережье Шотландии — то было мое первое впечатление от Британии военного времени. В городе, похоже, не было никого, кроме польских солдат, которые вели себя очень галантно по отношению к женскому полу, и шотландских девушек, не помнивших себя от счастья.
В 1949 году моя жена решила, что я ей больше не нужен, и наш брак распался.
[wikipedia: Russell was divorced by Spence, with whom he had been very unhappy. Conrad, Russell's son by Spence, did not see his father between the time of the divorce and 1968 (at which time his decision to meet his father caused a permanent breach with his mother)].

Бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в 1945 году впервые привлекли внимание ученых, а также некоторых политиков к проблеме атомной войны. Спустя несколько месяцев после бомбардировки этих японских городов я выступил с речью в палате лордов, указав на реальную угрозу ядерной войны и ее последствий для всего мира.

После Германии правительство направило меня в Норвегию — убеждать норвежцев присоединиться к союзу против России. Место моего назначения называлось Тронхейм. Погода была холодная, штормовая. Из Осло в Тронхейм надо было лететь на гидроплане. Когда гидроплан сел на воду, мы почувствовали неладное. Он стал медленно погружаться в пучину. Нам велели прыгать в море и плыть к лодке, все пассажиры моего отсека так и сделали. Потом мы узнали, что девятнадцать пассажиров из салона для некурящих погибли. Едва коснувшись воды, гидроплан получил пробоину, куда хлынула вода. Я попросил приятеля, который провожал меня в Осло, подсказать, где можно курить в самолете, и шутливо заметил: «Если нельзя будет курить, я помру». Шутка оказалась вещей. Пассажиры салона для курящих выбрались через аварийный выход, возле которого находилось мое место. Мы доплыли до лодок, державшихся в отдалении, иначе их могло затянуть в воронку от тонувшего гидроплана. Нас доставили на берег в нескольких милях от Тронхейма и отвезли на машине в отель.
Меня встретили очень сердечно и уложили в постель, пока сохла одежда. Студенты даже сушили мои спички поштучно. На вопрос, чего бы мне хотелось, я ответил: «Хорошую порцию бренди и большую чашку кофе». Появившийся вскоре доктор подтвердил правильность ответа. Было воскресенье, в этот день в Норвегии запрещается подавать в отелях спиртное, о чем я тогда не знал, но поскольку выпивка требовалась по медицинским показаниям, возражений не последовало.


(1948 год; Рассел после упомянутой аварии)

Забавную нотку внес в ситуацию священник, снабдивший меня на время сушки одежды церковным облачением. Меня засыпали вопросами. Один вопрос прозвучал по телефону из Копенгагена: «Находясь в воде, размышляли ли вы о мистицизме и логике?» — «Нет», — ответил я. «А о чем же вы размышляли?» — настаивал звонивший. «О том, что вода холодновата», — ответил я и повесил трубку.
Лекцию мою отменили, поскольку руководитель агитационной кампании утонул.
Я был поражен суетой, которая поднялась вокруг меня в связи с этим происшествием. [Расселу в это время 72 года] Мою роль сильно преувеличивали. Я проплыл примерно сотню ярдов, но все были убеждены, что несколько миль. Правда, я плыл в пальто, потерял шляпу и портфель. В тот же день мне его возвратили — я пользуюсь им по сей день, — причем его содержимое было высушено. Когда я вернулся в Лондон, чиновники с улыбкой смотрели на мой паспорт, носивший на себе следы пребывания в морской воде. Он лежал в портфеле.

...в конце 40-х, когда меня пригласили на Би-би-си прочесть курс лекций — раньше ко мне относились как к вредителю, которого нельзя подпускать к молодежи. Атмосфера свободной дискуссии повлияла на выбор темы курса, которую я обозначил так: «Власть и личность». Под этим названием мои лекции был опубликованы в 1949 году; речь шла главным образом о сужении зоны индивидуальной свободы в условиях индустриализации. Несмотря на признание подобной опасности, и тогда, и позже очень мало было сделано, чтобы нейтрализовать зло.
За несколько лет до того, как я прочел этот курс, мой старый друг профессор Уайтхед получил орден «За заслуги». В начале 1950-х я приобрел столь великий вес в глазах общественности, что меня тоже представили к такой награде. Я был счастлив. Несмотря на то, что многие мои соотечественники, несомненно, чрезвычайно удивятся, услышав это, признаюсь, я страстный патриот и высоко ценю честь, оказанную мне главой моей страны.


(1950 год: вручение Нобелевской премии; за ужином)

Когда в конце 1950 года меня пригласили в Стокгольм для вручения Нобелевской премии — к моему удивлению, по литературе, за книгу «Брак и мораль», — я поехал туда с опаской, потому что, сколько мне помнилось, как раз триста лет назад Декарт по приглашению королевы Христины приехал в Скандинавию тоже зимой и умер от простуды. Мы, однако, жили в тепле и уюте, а вместо снега шел дождь, и это даже слегка разочаровывало. Церемония была хотя и пышная, но приятная, и мне она понравилась. За обедом моей соседкой оказалась мадам Жолио-Кюри, и мы очень интересно побеседовали.

...этика есть производное от страстей, а путь от страсти к поступку нельзя определить как истинный или ложный. Критики обвиняют меня в излишней рациональности, но это не совсем так. Реальное различие между страстями оценивается с точки зрения их эффективности. Некоторые страсти ведут к успеху в достижении желаемого, другие — к поражению. Если в вас преобладают первые, вы будете счастливы [ненадолго!]; если вторые — несчастны. Таково, по крайней мере, общее правило. Это может показаться слишком слабым результатом исследования таких возвышенных понятий, как «долг», «самоотверженность» и прочее, но я убежден, что это единственный значимый итог за исключением того, что для каждого из нас человек, который ценою самоограничения приносит счастье многим людям, — более достойная личность, чем тот, кто приносит несчастье другим, а счастье лишь себе самому.

окончание

Бертран Рассел. Автобиография // по изданию «Иностранная литература», 2000, № 12;
фотографии

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...