Wednesday, August 14, 2013

Бертран Рассел, последние годы: Я жил в стремлении к идеалам (1944—1969)/ Bertrand Russell, final years

окончание; см. Детство; юность; первый брак и Основания математики;
Первая война; Витгенштейн, Россия;
второй брак, Китай, школа; Америка и Англия

Дома и за границей

Справиться с мрачными предчувствиями и опасениями последних двух десятилетий мне больше всего помогло то, что я полюбил Эдит Финч [Edith Finch, Countess Russell (1900-1978)], а она — меня.
Эдит дружила с Люси Доннели [Lucy Martin Donnelly (1870–1948) was a teacher of English at Bryn Mawr College. She was head of the English department starting in 1914], которую я знал в начале века и с которой встречался, приезжая в Америку, в 1930-е и 1940-е годы с Эдит. Люси была профессором колледжа Брин-Мор, где преподавала и Эдит. После смерти Люси Эдит переехала в Нью-Йорк, где мы и встретились, когда в 1950 году я читал лекции в Колумбийском университете.

Наша дружба очень быстро упрочилась, и вскоре мы уже не могли вынести разлуки. Эдит перебралась в Лондон, а я жил в Ричмонде, и мы часто встречались. Нам было на редкость хорошо вместе. Ричмонд-парк навевал множество воспоминаний, в том числе и детских.

Эдит, хотя и не была специалисткой по философии и математике, знала нечто такое, в чем я был полным профаном. К тому же мы полностью сходились в отношении к людям и миру. Многое из того, что я сделал в дальнейшем, было сделано с ее помощью. <...>

[wikipedia:
Russell married his fourth wife, Edith Finch on 15 December 1952. They had known each other since 1925, and Edith had taught English at Bryn Mawr College near Philadelphia, sharing a house for 20 years with Russell's old friend Lucy Donnelly. Edith remained with him until his death, and, by all accounts, their marriage was a happy, close, and loving one. Russell's eldest son, John, suffered from serious mental illness, which was the source of ongoing disputes between Russell and John's mother, Russell's former wife, Dora. John's wife Susan was also mentally ill, and eventually Russell and Edith became the legal guardians of their three? daughters (two of whom were later found to have schizophrenia).
wiki: John had two daughters, Lady Sarah Elizabeth Russell, born in 1946, and Lady Lucy Catherine Russell (1948 – 1975), neither of whom married or bore children.].

Счастливые дни в Ричмонде омрачались порою неприятностями. На Рождество 1953 года мне пришлось лечь в больницу на серьезную операцию. В больнице я пробыл недолго, к маю почувствовал себя совсем здоровым и выступил в ПЕН-клубе с лекцией «История как искусство» (History as an Art). После лекции секретарь клуба пригласил нас на ужин, и я всласть наговорился о своих литературных симпатиях и антипатиях. Я, например, терпеть не могу Вордсворта. Конечно, я признаю, что некоторые его произведения поистине замечательны, но большинство из них скучны, напыщенны и неумны. К сожалению, у меня дар легко запоминать плохие стихи, поэтому я могу поставить в тупик любого почитателя Вордсворта. <...>

...в 1958 году я посетил Пагуошскую конференцию в Австрии. После ее окончания мы с женой совершили путешествие на автомашине вдоль Дуная до Дурнштайна, который я мечтал увидеть с детства, когда бредил Ричардом Львиное Сердце. Потом мы вернулись назад в Вену. Это было похоже на путешествие в книжный мир моей юности; волшебная природа, доброта, простота и веселость людей меня обворожили. Возле одной деревни мы видели огромную липу, под которой жители деревни собирались поболтать вечерами и по воскресным дням. То было поистине волшебное дерево на волшебном лугу, буквально источавшее покой. <...>

Чтобы отметить мой 87-й день рождения, мы проехали через Бат, Уэллс и Гластонбери в Дорсет. Мы посетили лебединый заповедник и сады в Эбботсбери, где нам посчастливилось увидеть павлиньи брачные танцы, — то был один из самых прекрасных и чарующих балетных спектаклей, которые я видел в своей жизни. Мы совершили сентиментальное паломничество в Рассел-хаус в Кингстоне, особняк XVIII века, где я никогда раньше не бывал. Жаль, что мне не пришлось там жить. Мне практически не свойственна зависть подобного рода, но прелесть Рассел-хауса тронула меня до глубины души. <...>

...6 августа, в День Хиросимы, Комитет ста организовал два митинга — траурную церемонию с возложением венка возле Уайтхолла и митинг в Гайд-парке. На последнем полиция запретила нам пользоваться микрофонами. Но мы настроились обязательно использовать их — не только для того, чтобы нас было слышно, но и для манифестации гражданского неповиновения. Итак, я начал говорить в микрофон. Полисмен потребовал отключить его. Я игнорировал эту просьбу. Тогда он отобрал у меня микрофон. В ответ мы прервали митинг и объявили, что продолжим его на Трафальгарской площади. Что и было сделано. <...>



Месяц спустя, когда мы с женой возвращались из поездки в Северный Уэльс, у ворот дома нам преградил дорогу симпатичный и явно смущенный сержант полиции на мотоцикле. Он вручил нам обоим повестки, согласно которым нам надлежало явиться на Боу-стрит 12 сентября в связи с обвинением в подстрекательстве к массовому гражданскому неповиновению.

(Рассел и Эдит на шествии в годовщину Хиросимы; карикатура издания Ивнинг Стандард, комментирующая арест Рассела)

Мы поехали в Лондон, чтобы проконсультироваться с нашим адвокатом и поговорить с коллегами. У меня не было ни малейшего желания представлять себя мучеником, но я чувствовал, что этим случаем надо воспользоваться, чтобы обнародовать наши воззрения. Мы понимали, что наш арест наделает много шума. Мы надеялись, что он вызовет симпатию к нам и к нашим действиям. Мы заручились медицинскими справками о недавно перенесенных серьезных заболеваниях [в это время Расселу 89 лет; Эдит 61]: как считали наши доктора, длительное тюремное заключение было бы для нас убийственным. Наш адвокат был уверен, что поможет нам с женой избежать его. Но нам хотелось извлечь пользу из создавшейся ситуации, и поэтому мы проинструктировали его таким образом, чтобы он попытался добиться для нас заключения не дольше чем на месяц-другой. В результате нам дали по два месяца, а по ходатайству врачей срок был сокращен до одной недели.

(на фото: Эдит и Рассел после освобождения из тюрьмы, 1961 год)

Когда около 10.30 утра мы с нашими коллегами пробирались сквозь толпу зевак к зданию суда, Боу-стрит походила на арену цирка. Люди выглядывали из всех окон, многие из которых были уставлены горшками с цветами. По контрасту с этой декорацией сцена в зале суда напоминала гравюру Домье. Когда был оглашен приговор, раздались крики «Позор! Позор! Осудить 88-летнего старика!» Это меня рассердило. Я знал, что результат был предрешен, что я умышленно навлек на себя наказание, и уж во всяком случае не видел никакой связи между обвинением и моим возрастом. Если на то пошло, возраст лишь усугублял мою вину.

Никто не может привыкнуть к заключению, если только оно не спасает вас от чего-то еще худшего. Это опыт страшный. Самое меньшее зло — дурное обхождение и физические неудобства. Худшее — общая атмосфера, ощущение, что ты каждую минуту находишься под наблюдением, пронизывающий холод и мрак, специфический тюремный смрад — и устремленные на тебя глаза сокамерников. Мы всё это испытывали в течение только одной недели.

Из событий частной жизни самым важным было мое 90-летие. На следующий вечер был назначен банкет в Фестивальном зале. Мне сказали, что там будет музыка, но я не ожидал, что это будет так славно; оркестром дирижировал Колин Дэвис, солировала Лили Краус.

Фонд

<...> Когда-то мне казалось, что открыть людям глаза на опасность — задача не из сложных. Я разделял общий предрассудок, что инстинкт самосохранения может пересилить любой другой довод.

Выяснилось, что я ошибался. Оказывается, люди заботятся не столько о собственном выживании — тем более о выживании человечества в целом, — сколько об уничтожении своих врагов. Мы живем в мире, над которым постоянно висит угроза всеобщей гибели. Я опять-таки думал и, впрочем, не разуверился в этом и по сию пору, что, если показать, сколь велик риск тотального уничтожения, можно добиться желаемого результата. Но как продемонстрировать эту очевидность?

Мне представляется абсурдным прятать людей за решетку за глупость, которая не несет в себе угрозы обществу. Если довести этот принцип до логического предела, мало кто останется на свободе. А борьба с непристойностью с помощью закона и угрозой тюремного заключения таит в себе больше вреда, чем пользы. Она просто окутывает зло и глупость флером запретного соблазна. По тем же причинам я категорически против заключения в тюрьму по политическим обвинениям. Посадить человека в тюрьму за политические взгляды — значит способствовать их распространению. Что, в свою очередь, увеличит человеческие бедствия и подстегнет насилие, вот и все. <...>

Постскриптум

Вся моя сознательная жизнь была посвящена двум разным предметам, долгое время остававшимся автономными и только в последнее время соединившимся в единое целое. С одной стороны, мне хотелось выяснить, можем ли мы достоверно познавать окружающий мир; с другой — сделать все, что в моих силах, для улучшения этого мира.
Я уверен: разум, терпение и красноречивая доказательность рано или поздно выведут человечество из мучительного тупика, в который оно себя загнало, при условии, что человечество не уничтожит себя по дороге.

Вера придавала мне известную долю оптимизма, хотя с годами этот оптимизм приобретал оттенок скептицизма, а благодатная цель отодвигалась всё дальше. Тем не менее я никак не мог согласиться с теми, кто считал фатальной обреченность людей на страдания. Причины несчастий в прошлом и настоящем очевидны. Бедность, эпидемии, голод как следствия неумения человека совладать с природой. Сюда надо добавить войны, завоевания, гнет, насилие как результат враждебности человека к себе подобным. Несчастья, порождаемые темными желаниями, неутолимость которых ведет к жажде недостижимого процветания. Однако от всего этого есть средства избавления. В современном мире несчастья проистекают от невежества, дурных привычек, предрассудков, страстей, которые человеку дороже, чем счастье и даже сама жизнь. В наш мрачный век я знаю немало людей, возлюбивших свою нищету и смерть — их злит надежда, которую им пытаются предложить. Они считают надежду неразумной и, пребывая в бездеятельном отчаянии, ограничиваются созерцанием собственных бед. Я не могу следовать их примеру. Чтобы сохранить в нашем мире надежду, надо уповать на разум и энергию. Отчаявшимся чаще всего не хватает именно энергии.

Я начинал свою сознательную жизнь с почти религиозной верой в вечный платоновский мир, где математика сияет совершенной красотой, как последняя песнь Дантова «Рая». Я пришел к выводу, что вечный мир — пошл, а математика — всего лишь искусство облекать одно и то же в разные слова. Я начинал с убеждением, что любовь, свободная и отважная, может победить без борьбы. Кончилось тем, что я поддержал ужасную войну. Так что и тут и там я потерпел поражение.

Я жил в стремлении к идеалам — личному и общественному. Личный — ценить благородство, ценить красоту, ценить нежность; окрылять трезвые мысли мудростью инстинктивного прозрения. Общественный — видеть перед собой образ общества, которое надлежит построить, где люди развиваются свободно и где ненависть, алчность и зависть умрут, потому что им нечем будет питаться. Вот во что я верю, и мир со всеми его ужасами не поколебал мою веру.

Бертран Рассел. Автобиография // по изданию «Иностранная литература», 2000, № 12;
фотодокументы

* * *
Бертран Рассел скончался от гриппа 2 февраля 1970 года в своем доме Плас Пенрин (Plas Penrhyn) в деревушке Пенриндайдрайте (Penrhyndeudraeth в Уэльсе; в переводе с уэльского диалекта – полуостров с двумя побережьями. Дом Рассел приобрел и с тем, чтобы там могли жить его старший сын Джон со своими дочерьми).
Тело Рассела было кремировано в Колуин-Бей (Colwyn Bay) 5 февраля 1970 года.
Согласно завещанию Рассела, не проводилось никаких религиозных церемоний. Позже в том же году прах был развеян над уэльскими горами.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...