Thursday, October 03, 2013

«Война и мир»; отрывки, примечания / Tolstoy, War and Peace, vol. 1

Старик [Болконский] находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.)

— Как здоровье ваше?
Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержан, ну и здоров.
— Слава Богу, — сказал сын, улыбаясь.
— Бог тут не при чем.

Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.
— Го, го! — сказал старик, оглядывая ее округленную талию. — Поторопилась, нехорошо!
Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.
Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, — сказал он.

В минуты отъезда и перемены жизни на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было идти на войну, грустно ли бросить жену, — может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее, спокойное и непроницаемое выражение.

Она [Бурьенка] и Михаил Иваныч — два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «Мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали».

[Примечания: ...старинный образок спасителя с черным ликом, в серебряной ризе, на серебряной цепочке мелкой работы. — В сцене прощания сестры и брата Болконских, по предположению исследователей Толстого, было использовано старое семейное предание (П. И. Бирюков. Биография Льва Николаевича Толстого, т. 1 М.—Пг., 1923, с.: 7—8).
С этой же художественной деталью связана ошибка в тексте романа, оставшаяся не замеченной автором. Князь Андрей принимает из рук сестры образок «на серебряной цепочке мелкой работы», а после Аустерлицкого сражения на груди у тяжелораненого Болконского оказывается возвращенный ему французскими солдатами золотой образок «на мелкой золотой цепочке».]

— ... Нет, представьте себе, старая графиня Зубова, с фальшивыми локонами, с фальшивыми зубами, как будто издеваясь над годами... Xa, xa, xa, Marieie!
Точно ту же фразу о графине Зубовой и тот же смех уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены.

Казак, сопутствовавший Несвицкому, подал сумочку и фляжку, и Несвицкий угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружали его, кто на коленах, кто сидя по-турецки на мокрой траве.
— Да, не дурак был этот австрийский князь, что тут замок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? — говорил Несвицкий.
— Покорно благодарю, князь, — отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чиновником. — Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный!
— Посмотрите, князь, — сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, — посмотрите-ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащат что-то. Они проберут этот дворец, — сказал он с видимым одобрением.

И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса... там тихо, счастливо...

На одной из станций он [князь Андрей] обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.

[Билибин, 35 лет]: Худое, истощенное, желтоватое лицо его было все покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины.

Выражение: «Началось! вот оно!» было даже и на крепком карем лице князя Багратиона с полузакрытыми, мутными, как будто невыспавшимися глазами.

Другой, встретившийся им, бодро шел один, без ружья, громко охая и махая от свежей боли рукою, из которой кровь лилась, как из склянки, на его шинель. Лицо его казалось больше испуганным, чем страдающим. Он минуту тому назад был ранен.

*
Примечания:
В марте 1799 г. после двухдневной осады французские войска штурмом овладели сирийским городом Яффа. Четыре тысячи уцелевших турецких солдат при полном вооружении добровольно сдались в плен, так как им была обещана жизнь. На четвертый день после этого Наполеон отдал приказ расстрелять всех пленных (Е. В. Тарле. Сочинения, т. VII. М., 1959, с. 71).

В период своего первого заграничного путешествия (1857 г.) Толстой, знакомясь с историей наполеоновских войн, зафиксировал этот факт в Дневнике:
«В одно и то же время убитым в Раштаде оставляют кресты и ахают (в апреле 1799 г. близ баденского городка Раштата были убиты австрийскими гусарами французы Боннье и Робержо, возвращавшиеся на родину с Раштатского конгресса мира), и Бонапарт убивает 4000 человек в Жаффе». Толстой использовал этот эпизод, характеризующий жестокость Наполеона, в одном из ранних черновых набросков начала романа (т. 13, с. 170).

Представление о Наполеоне отчетливо сложилось у Толстого в результате поездки в Европу в 1857 г. и пристального изучения материалов, прямо или косвенно освещающих его деятельность и его характер. Многочисленные записи в Дневнике и записной книжке 1857 г. близки к истолкованию образа Наполеона в «Войне и мире», Наполеон представляется ему олицетворением ненавистной для него идеи разрушения, жестокой военной силы. «Обоготворение злодея, ужасно» (т. 47, с. 118),— записывает Толстой в Дневнике 1857 г. под впечатлением осмотра военного музея и саркофага Наполеона. Полностью переносится в записную книжку Толстого из «Мемориала Св. Елены» Лас-Каза высокомерная фраза Наполеона: «Я естественный посредник между прошедшим и настоящим. Может быть, короли еще будут нуждаться во мне против вышедших из повиновения народов». И как вывод, вытекающий из слов Наполеона, дается краткое заключение: «Объяснение всей моральной концепции Наполеона» (т. 47, с. 207—208).

*
В основу образов графа и графини Ростовых положены семейные предания о деде Толстого по линии отца — И. А. Толстом и его жене П. Н. Толстой. В «Воспоминаниях» Толстой писал: «Сколько я могу составить себе понятие об ее [бабки] характере, она была недалекая, малообразованная — она, как все тогда, знала по-французски лучше, чем по-русски (и этим ограничивалось ее образование), и очень избалованная — сначала отцом, потом мужем, а потом, при мне уже, сыном — женщина... Дед мой Илья Андреевич, ее муж, был тоже, как я его понимаю, человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково мотоватый, а главное — доверчивый... Кончилось тем, что большое имение его жены все было так запутано в долгах, что жить было нечем» (т. 34, с. 359). В черновиках Ростовы назывались первоначально то Толстыми, то графами Простыми, то Плоховыми.

По изданию:
Толстой Л. Н. Война и мир. Роман в 4-х томах. Т. 1—2.
Вступит. статья К. Симонова; примеч. Н. Фортунатова. — М., Худож. лит., 1983.— 702 с. — (Б-ка классики)
Иллюстрации - Дементий Шмаринов (1907–1999)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...