Saturday, October 12, 2013

разговор кн. Андрея с Пьером; Гердер/ Tolstoy, War and Peace, vol. 2, Herder

При свидании после долгой разлуки, как это всегда бывает, разговор долго не мог остановиться; они спрашивали и отвечали коротко о таких вещах, о которых они сами знали, что надо было говорить долго.
[…]
Пьер стал рассказывать о том, что он сделал в своих имениях, стараясь как можно более скрыть свое участие в улучшениях, сделанных им. Князь Андрей несколько раз подсказывал Пьеру вперед то, что он рассказывал, как будто все то, что сделал Пьер, была давно известная история, и слушал не только не с интересом, но даже как будто стыдясь за то, что рассказывал Пьер.
Пьеру стало неловко и даже тяжело в обществе своего друга. Он замолчал.
[…]
— Нет, убить человека не хорошо, несправедливо...
— Отчего же несправедливо? — повторил князь Андрей. — То, что справедливо и несправедливо — не дано судить людям. Люди вечно заблуждались и будут заблуждаться, и ни в чем больше, как в том, что они считают справедливым и несправедливым.
— Несправедливо то, что есть зло для другого человека, — сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и начинал говорить и хотел высказать все то, что сделало его таким, каким он был теперь.
— А кто тебе сказал, что такое зло для другого человека? — спросил он.
— Зло? Зло? — сказал Пьер. — Мы все знаем, что такое зло для себя.
— Да мы знаем, но то зло, которое я знаю для себя, я не могу сделать другому человеку, — все более и более оживляясь говорил князь Андрей, видимо желая высказать Пьеру свой новый взгляд на вещи. Он говорил по-французски. — Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастие есть только отсутствие этих двух зол.
Жить для себя, избегая только этих двух зол: вот вся моя мудрость теперь.
[…]
— Я не понимаю только — как можно жить с такими мыслями. На меня находили такие же минуты, это недавно было, в Москве и дорогой, но тогда я опускаюсь до такой степени, что я не живу, все мне гадко... главное, я сам. Тогда я не ем, не умываюсь... ну, как же вы?...
Отчего же не умываться, это не чисто, — сказал князь Андрей. — Напротив, надо стараться сделать свою жизнь как можно более приятной. Я живу и в этом не виноват, стало быть надо как-нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти.
— Но что же вас побуждает жить с такими мыслями? Будешь сидеть не двигаясь, ничего не предпринимая...
— Жизнь и так не оставляет в покое. Я бы рад ничего не делать, а вот, с одной стороны, дворянство здешнее удостоило меня чести избрания в предводители: я насилу отделался. Они не могли понять, что во мне нет того, что нужно, нет этой известной добродушной и озабоченной пошлости, которая нужна для этого. Потом вот этот дом, который надо было построить, чтобы иметь свой угол, где можно быть спокойным. Теперь ополченье.
...
— Что я думаю? Я слушал тебя. Все это так, — сказал князь Андрей. — Но ты говоришь: вступи в наше братство, и мы тебе укажем цель жизни и назначение человека, и законы, управляющие миром. Да кто же мы? — люди. Отчего же вы все знаете? Отчего я один не вижу того, что вы видите? Вы видите на земле царство добра и правды, а я его не вижу.
Пьер перебил его.
— Верите вы в будущую жизнь? — спросил он.
— В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более, что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея.
— Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его; и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно — дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом бесчисленном количестве существ, в которых проявляется божество, — высшая сила, — как хотите, — что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница, которой я не вижу конца внизу, она теряется в растениях. Отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше до высших существ? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что, кроме меня, надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.
— Да, это учение Гердера, — сказал князь Андрей, — но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть... Вот что убеждает, вот что убедило меня, — сказал князь Андрей.
— Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю!
— Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этой пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул...
— Ну, так что ж! Вы знаете, что есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — Бог.

*
Примечания:
Да, это учение Гердера... — Толстой еще со студенческих лет был знаком с философией немецкого писателя И.-Г. Гердера (см. примечания).
Подробное изложение его идей о гармоническом равновесии мира осталось в черновиках романа и относилось к эпизодам, связанным с образом Тушина (перед Шенграбенским сражением). Это был близкий пересказ или прямое цитирование перевода отрывков из труда Гердера «Идеи к философии истории человечества», опубликованных в «Вестнике Европы» (1804, т. XVI). Журнал с пометками Толстого сохранился в Яснополянской библиотеке.

В одном из черновых набросков интерес к философии Гердера проявляет князь Андрей. Объезжая линию фронта, он попадает в расположение батареи Тушина и бегло просматривает оказавшийся в офицерском балаганчике журнал со статьей Гердера, в которой излагались мысли о том, что «ничто в мире не пропадает, что одно живое существо... переходит в другое. Как, например, трава в травоядное животное, животное в человека и т. д., и что потому душа человека тем менее может погибнуть, а вероятно, перейдет в высшее существо». Автор добавляет: «Князь Андрей недавно читал тоже сериозное сочинение Гердера» (т. 13, с. 408—409).
Отзвуки гердеровских идей встречаются часто в законченном тексте романа.
Об этом см.: Г. В, Краснов. Философия Гердера в творчестве Толстого. — «Л. Н. Толстой. Статьи и материалы», IV, Горький, 1961.

По изданию:
Толстой Л. Н. Война и мир. Роман в 4-х томах. Т. 1—2.
Вступит. статья К. Симонова; примеч. Н. Фортунатова. — М., Худож. лит., 1983.— 702 с. — (Б-ка классики)
Иллюстрации - Дементий Шмаринов (1907–1999)

*
Гердер Иоганн Готфрид (Herder, Johann Gottfried) (1744–1803), немецкий писатель и мыслитель.
Родился 25 августа 1744 в Морунгене (Восточная Пруссия). Сын школьного учителя. В 1762 был зачислен на теологический факультет Кёнигсбергского университета. С 1764 учитель в церковной школе в Риге, в 1767 стал помощником настоятеля двух важнейших рижских приходов. В мае 1769 отправился в путешествие и к ноябрю добрался до Парижа. В июне 1770 в качестве спутника и наставника наследного принца Гольштейн-Эйтенского направился вместе со своим подопечным в Гамбург, где познакомился с Лессингом.
Близко сошелся с И.В.Гёте, тогда еще студентом, на становление которого как поэта Гердер оказал решающее влияние. В 1771–1776 он главный пастор и член консистории в Бюкебурге; благодаря посредничеству Гёте в 1776 приглашен в Веймар, где стал придворным проповедником и членом консистории.
Здесь, не считая путешествия в Италию в 1788–1789, он провел остаток жизни.
В 1801 возглавил консисторию и получил патент на дворянство от курфюрста Баварского.
Умер Гердер 18 декабря 1803.

Величайший труд Гердера, Идеи к философии истории человечества (Ideen zur Geshichte der Menschheit, тт. 1–4., 1784–1791), остался незавершенным. Замысел его в широком смысле состоял в обнаружении тесной взаимосвязи между природой и культурным развитием рода человеческого. Для Гердера история – сцена деяний Божьих, исполнение замысла Божия и откровение Бога в природе. Единственная цель человеческого бытия – прогресс человечества и человечности.

«Идеи к философии истории человечества»:
«Гордый человек, взгляни на первоначальные, жалкие задатки твоих собратий — эти задатки еще в тебе, и ты — пищевой проток, как стоящие ниже тебя существа.

Нет в человеческом сердце такой добродетели, нет ни одного инстинкта, аналогов которого не находилось бы в мире животных, — к таким добродетелям, к таким инстинктам пластическая природа органически приучает животное. Животное должно позаботиться о себе, должно научиться любви к своим близким; нужда, тяжелое время года заставляют животное искать общества себе подобных, иногда животные просто вместе пускаются в путь. У одних инстинкт — в любви, а у других даже потребность в браке создает некоторое подобие государства, известную общность. Все это продиктовано темным чувством, и такие союзы бывают порой весьма недолговечны, однако некий отпечаток остается в душе животного, а мы видим, что отпечаток этот властен над животным, он возвращается к нему вновь и вновь, его уже не стереть, не изгнать. Чем темнее чувство, тем глубже действие его; чем меньше мыслей связывает со своим инстинктом животное, чем реже следует оно своему инстинкту, тем сильнее проявление, тем законченнее действие инстинкта. Итак, повсюду в природе — прообразы человеческого образа действий, и в таком образе действий упражняет природа животных — природа животных, а мы, видя, как схожа с нашей нервная конституция животных, как сходны они с нами во всем своем строении, как подобны нашим их потребности и способы существования, — мы предпочитаем рассматривать их как машины и этим грешим противу природы, совершаем грех не меньший, чем все остальные наши грехи.

И к дереву участлив бывает человек, коль скоро это — растущее, цветущее дерево, и некоторые люди со своим тонким механизмом не способны чисто физически переносить вид молодого цветущего дерева, которое рубят и уродуют. Если оно сохнет, это причиняет нам боль; и печалит душу увядающий цветок. И вид корчащегося червя, раздавленного ногою, не оставляет равнодушным мягкого человека, а чем совершеннее животное, чем ближе к нашему строение его тела, тем больше сочувствия вызывают в нас его страдания. Нужно иметь крепкие нервы, чтобы резать по-живому и наблюдать за биением и вздрагиванием внутренних органов, — лишь неутолимая жажда славы и знания могла постепенно притупить органически присущее человеку сочувствие к животному.

...религия — это упражнение сердца и самое чистое направление способностей и сил человека. Если человек создан для свободы, — а на Земле нет закона, кроме того, что возложит на себя сам человек, — то человек вскоре станет самым диким существом на всей Земле; нужно, чтобы познал он закон бога в природе, чтобы, словно дитя, подражал он совершенству своего отца.

Первым на свет выходит растение, под лучами солнца оно является, словно государь подземного царства. Из чего состоит растение? Из соли, жира, железа, серы и всех тех тонких сил, которые сумел очистить и перегнать для растения подземный мир. Но как же усвоило растение все эти частицы? Оно усвоило их благодаря внутренне присущей ему органической силе, при посредстве стихий. А что же делает растение с частицами веществ? Оно притягивает их к себе, перерабатывает их в свое существо и еще более очищает. И ядовитые, и целебные растения просто переводят частицы грубые в более тонкие; все искусство растения — в том, чтобы низшему придавать высшее строение.
Над растением — животное, питающееся его соками...»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...