Friday, October 11, 2013

Лев Толстой. «Война и мир» - отрывки, примечания/ Tolstoy, War and Peace, vol. 2

По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими...

[Примечания: ...несли для чего-то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. — В доме Толстых свято соблюдалась старая семейная традиция, введенная еще родителями писателя и нашедшая свое художественное отражение в этой сцене. Все дети появлялись на свет на кожаном диване, который перед родами всегда приносили в комнату родильницы. Толстой сам родился на этом темно-зеленом кожаном диване, на нем увидели свет и все его дети. В черновиках «Анны Карениной» есть также упоминание о том, что в кабинете Левина стоял старинный кожаный диван, который раньше «всегда стоял в кабинете у деда и отца Левина и на котором родились все Левины» (т. 20, с. 403).]

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» — всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть.

Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и все продолжал думать о том же — о столь важном, что он не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но все равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки, и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали все одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую, мучительную, бессонную ночь; только теперь в уединении путешествия, они с особенной силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить, и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, все на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его.
Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель очевидно врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было или хорошо? — спрашивал себя Пьер. — Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным. А Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что-то. Чтó дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?» — спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «Умрешь — все кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, — думал Пьер. — И зачем нужны ей эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая все кончит и которая должна прийти нынче или завтра, — все равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт все так же вертелся на одном и том же месте.
Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах m-mе Suza. Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой-то Аmélie de Mansfeld. «И зачем она боролась против своего соблазнителя, — думал он, — когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, — опять говорил себе Пьер, — ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».
Все в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.

...Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.

*
Он [Борис] вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписаную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия на службе, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, — и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого.
[…] Борис, не торопясь, чистым и правильным французским языком, рассказал весьма много интересных подробностей о войсках, о дворе, во все время своего рассказа старательно избегая заявления своего мнения насчет тех фактов, которые он передавал.
[…] Борис осторожно улыбнулся так, что его улыбка могла быть отнесена к насмешке или к одобрению шутки, смотря по тому, как она будет принята.

[письмо Билибина князю Андрею] «...Православное начинает грабить, и грабеж доходит до такой степени, о которой последняя кампания не могла вам дать ни малейшего понятия. Половина полков образуют вольные команды, которые обходят страну и всё предают мечу и пламени. Жители разорены совершенно, больницы завалены больными, и везде голод. Два раза мародеры нападали даже на главную квартиру, и главнокомандующий принужден был взять баталион солдат, чтобы прогнать их. В одно из этих нападений у меня унесли мой пустой чемодан и халат. Государь хочет дать право всем начальникам дивизии расстреливать мародеров, но я очень боюсь, чтобы это не заставило одну половину войска расстрелять другую...»
[Примечания:
«Недостатку хлеба были виною беспечность начальства и бессилие его прекратить злоупотребления, вкравшиеся в провиантское управление. Для покупки съестных припасов выдавали полковым командирам и начальникам госпиталей деньги, но за деньги нельзя было купить припасов там, где припасов не находилось. Иногда генералы почти отбоем брали друг у друга подвозы; редко доходил хлеб до авангарда князя Багратиона. Солдаты его пухли и умирали от голода. Госпитали были в бедственном положении».
(А. И. Михайловский-Данилевский. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном, в 1806 и 1807 годах, с. 277).]

Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа [Пьера], и играя им, как игрушкой...

*
Примечания:
...о заседании австрийского военного Совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. — Интерес к Суворову был велик у Толстого. Он хорошо знал факты его жизни и сам нередко использовал остроумный суворовский «полемический» прием. М. С. Сухотин вспоминал один из таких эпизодов:
«Спор разгорался все более и более. Вдруг Лев Николаевич закричал петухом и убежал в сад. Потом я узнал, что когда он в споре кричит петухом (что-то Суворова напоминает), это значит, что он находит, что его противник говорит такие глупости, на которые не стоит возражать человеческим языком» («Л Н. Толстой в воспоминаниях современников», т. 2. M. 1978, с. 378).

*
...брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели. — Вощечок — расплющенный кусочек воска, в который закатывалась прядка волос младенца. Существовало народное поверье: если вощечок не тонул в купели, то новорожденного ожидала счастливая судьба.

*
Фома Кемпийский (1380—1471) — средневековый мистик, автор ряда религиозных трактатов. Пьер, по-видимому, читал его трактат «О подражании Христу», основная мысль которого — проповедь аскетизма и добродетельной жизни. Толстой ценил это сочинение, рекомендовал его для чтения (см. т. 64, с. 331; т. 75, с. 80), использовал в черновой редакции «Воскресения» (т. 33, с. 255).

*
Я хотел только сказать, что мы напрасно воюем за прусского короля. — Шутка, основанная на игре слов. Выражение, подчеркнутое князем Ипполитом: pour le Roi de Prusse имело и другое значение — «по пустякам». В рукописях этой сцены существовало и объяснение каламбура в ответной реплике Анны Павловны Шерер: «Ваша игра слов нехороша, очень остроумна, но несправедлива; мы не воюем pour le roi de Prusse (то есть по пустякам), а за добрые начала» (т. 13, с. 604). Тот же каламбур встречается в письме Билибина князю Болконскому (ч. 2, гл. IX).

По изданию:
Толстой Л. Н. Война и мир. Роман в 4-х томах. Т. 1—2.
Вступит. статья К. Симонова; примеч. Н. Фортунатова. — М., Худож. лит., 1983.— 702 с. — (Б-ка классики)
Иллюстрации - Дементий Шмаринов (1907–1999)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...