Thursday, December 25, 2014

Улыбнуться, глядя в лицо ближнего, — милосердие/ Tolstoy, diaries

Дневниковая запись Толстого от 11 марта 1906 г.:

«Вчера особенно подавленное состояние. Все неприятное особенно живо чувствуется. Так я говорю себе; но в действительности: я ищу неприятного, я восприимчив, промокаем для неприятного. <...> Чего-то не то, что хочется, а мучительно недоволен чем-то, и не знаешь, чем. Кажется, что жизнью: хочется умереть. К вечеру состояние это перешло в чувство сиротливости и умиленное желание ласки, любви; мне, старику, хотелось сделаться ребеночком, прижаться к любящему существу, ласкаться, жаловаться и быть ласкаемым и утешаемым. Но кто же то существо, к которому я мог бы прижаться и на руках которого плакать и жаловаться? Живого такого нет».

*
«О жизни»: «Люди, которые боятся смерти, боятся ее потому, что представляют ее себе как нечто черное и пустое, однако они видят мрак и пустоту потому, что не видят жизни».
Лесков очень любил это сочинение: «Из всего написанного о смерти я предпочитаю главы из вашей книги "О жизни" и письма Сенеки к Люциллию» (письмо к Толстому от мая 1894 г.).

*
25 ДЕКАБРЯ. МИЛОСЕРДИЕ
Старайся не запрятывать в темные углы постыдные воспоминания своих грехов, а, напротив, старайся держать их всегда наготове, чтобы воспользоваться ими, когда тебе придется судить о ближнем.

Вещественное милосердие только тогда добро, когда оно жертва. Только тогда получающий вещественный дар получает и духовный дар. Если же это не жертва, а излишек, то это только раздражает получающего.

11 июля.
Всякое доброе дело есть милосердие. Дать воды жаждущему — это милосердие. Принять камни с дороги — это милосердие. Убеждать ближних, чтобы они были добродетельны, — милосердие. Указать страннику его путь — тоже милосердие. Улыбнуться, глядя в лицо ближнего, — милосердие.
Предание Мишкат (Магомет)

to be upd.

Wednesday, December 24, 2014

под каж­дым надгробным камнем - целая всемирная история/ One world at a time

Помните о том, что когда человек уходит, он уносит с собой всё то, что он не смог сказать; всё то, чего он, может быть, и о себе самом не знает.
- Лев Шестов -

*
Каждый человек есть вселенная, которая с ним родилась и с ним умирает; под каж­дым надгробным камнем погребена целая всемирная история.
- Генрих Гейне -
“Under every gravestone a world lies buried,” wrote Heinrich Heine

*
Генри Давид Торо лежал на смертном одре. Старый друг спросил его: «Торо, веришь ли ты в иной мир, в загробную жизнь?» Торо, бывший на грани жизни и смерти, приоткрыл глаза и сказал: «Сразу только один мир, брат мой, в каждый момент времени — только один мир».

As he declined into death in the spring months of 1862, just as nature was renewing herself around him, he expressed no regrets for the life he had lived. To the deathbed question, “Have you made your peace with God?” he allegedly replied, “We never quarrelled.” “Are you ready for the next world?” another acquaintance asked. Thoreau’s response was: “One world at a time.”
(source)

Когда появилось мудрствование, возникло и великое лицемерие /Lao Tzu

Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное является прекрасным, появляется и безобразное.
Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло.
Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, длинное и короткое взаимно соотносятся, высокое и низкое взаимно определяются,
звуки, сливаясь, приходят в гармонию,
предыдущее и последующее следуют друг за другом.
Поэтому совершенномудрый, совершая дела, предпочитает недеяние; осуществляя учение, не прибегает к словам; вызывая изменения вещей, не осуществляет их сам; создавая, не обладает [тем, что создано]; приводя в движение, не прилагает к этому усилий; успешно завершая [что-либо], не гордится. Поскольку он не гордится, его заслуги не могут быть отброшены.

Если не почитать мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить редких предметов, то не будет воров среди народа. Если не показывать того, что может вызвать зависть, то не будут волноваться сердца народа. Поэтому, управляя [страной], совершенномудрый делает сердца [подданных] пустыми, а желудки – полными. [Его управление] ослабляет их волю и укрепляет их кости. Оно постоянно стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знания не смели бы действовать.
Осуществление недеяния всегда приносит спокойствие.

Высшая добродетель подобна воде. Вода приносит пользу всем существам и не борется [с ними]. Она находится там, где люди не желали бы быть. Поэтому она похожа на Дао.
[Человек, обладающий высшей добродетелью, так же как и вода,] должен селиться ближе к земле; его сердце должно следовать внутренним побуждениям; в отношениях с людьми он должен быть дружелюбным; в словах должен быть искренним; в управлении [страной] должен быть последовательным; в делах должен исходить из возможностей; в действиях должен учитывать время. Поскольку [он], так же, как и вода, не борется с вещами, [он] не совершает ошибок.

Небо и Земля не обладают человеколюбием* и предоставляют всем существам возможность жить собственной жизнью**.

[*Согласно Лао Дзы, все социальные явления, поступки людей должны быть подчинены естественной необходимости. Поэтому он отвергал конфуцианское понятие жень — «человеколюбие», считая его чуждым сущностной природе человека, а требование его соблюдения неоправданным вмешательством в жизнь общества.
**В оригинале содержатся два иероглифа «чу гоу», которые в одних комментариях трактуются как «трава» и «собака», а в других — «соломенная собака», которая по древнекитайскому обычаю используется при похоронах, после чего выбрасывается. В том и в другом случае «чу гоу» в данном контексте означает существа, в жизнь которых не вмешиваются ни небо, ни земля, ни совершенномудрый. - статья]

Лучше ничего не делать, чем стремиться к тому, чтобы что-либо наполнить. Если [чем-либо] острым [все время] пользоваться, оно не сможет долго сохранять свою [остроту]. Если зал наполнен золотом и яшмой, то никто не в силах их уберечь. Если богатые и знатные проявляют кичливость, они сами навлекают на себя беду.

Пять цветов притупляют зрение. Пять звуков притупляют слух. Пять вкусовых ощущений притупляют вкус. Быстрая езда и охота волнуют сердце. Драгоценные вещи заставляют человека совершать преступления. Поэтому совершенномудрый стремится к тому, чтобы сделать жизнь сытой, а не к тому, чтобы иметь красивые вещи. Он отказывается от последнего и ограничивается первым.

Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют его любить и возвышать. Еще хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает. Поэтому, кто не заслуживает доверия, не пользуется доверием [у людей]. Кто вдумчив и сдержан в словах, успешно совершает дела, и народ говорит, что он следует естественности.

Когда появилось мудрствование, возникло и великое лицемерие. Когда шесть родственников в раздоре, тогда появляются «сыновняя почтительность» и «отцовская любовь». Когда в государстве царит беспорядок, тогда появляются «верные слуги».

Трудно управлять народом, когда у него много знаний. Поэтому управление страной при помощи знаний приносит стране несчастье, а без их помощи приводит страну к счастью.

Человек при своем рождении нежен и слаб, а при наступлении смерти тверд и крепок. Все существа и растения при рождении нежные и слабые, а при гибели сухие и гнилые. Твердое и крепкое – это то, что погибает, а нежное и слабое – это то, что начинает жить. Поэтому могущественное войско не побеждает и крепкое дерево гибнет. Сильное и могущественное не имеют того преимущества, какое имеют нежное и слабое.

Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым. Знающий не доказывает, доказывающий не знает.

Лао Цзы - Дао Дэ Цзин

*
Упрощайте и упрощайте, пока омрачения противоречивого релятивного мышления не исчезнут.
Ничего не предпринимать — и не останется ничего, что не было бы сделано.
Чтобы управлять миром, надо предоставлять вещам идти своим чередом. Им нельзя управлять путем вмешательства.

У меня есть три драгоценные вещи, которым я следую и которые бережно храню.
Первая называется «глубокое чувство любви».
Вторая называется «умеренность».
Третья называется «отсутствие стремления быть самым главным».
Исполнен любви, и потому могу действовать с мужеством истинного воина.
Бережлив, и потому могу умножать свою силу.
Не стремлюсь быть самым главным в Поднебесной, и потому могу достичь высшей полноты управления сутью вещей.
(Лао-цзы. Дао дэ цзин)

Когда мудрейшие люди слышат Дао, они прилежно следуют ему.
Когда обычные люди слышат Дао, они отчасти верят ему.
Когда ничтожные люди слышат Дао, они смеются над ним.

Чтобы знать Поднебесную, не надо выходить со двора.
Чтобы видеть небесное Дао – не надо смотреть в окно.
Чем дальше идешь, тем меньше знаешь.
Вот почему совершенномудрый познает, не выходя; понимает, не глядя; достигает, не действуя.
(Лао Цзы)

Лао-цзы учил, что небеса не видят разницы между человеком, бродячим псом или насекомыми: все они бесконечно малы.
статья

Wednesday, December 17, 2014

рекламная пошлость - Ильф-Петров, Набоков, Сэлинджер/ poshlost' in advertising

Лозунги были такие:
«ПИЩА — ИСТОЧНИК ЗДОРОВЬЯ»
«ОДНО ЯЙЦО СОДЕРЖИТ СТОЛЬКО ЖЕ ЖИРОВ, СКОЛЬКО 1/2 ФУНТА МЯСА»
«ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЕВЫВАЯ ПИЩУ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ОБЩЕСТВУ» и
«МЯСО — ВРЕДНО».

Были на доме еще два украшения, но уже чисто коммерческого характера. С одной стороны — лазурная вывеска «Одесская бубличная артель — "Московские баранки"». На вывеске был изображен молодой человек в галстуке и коротких французских брюках. Он держал в одной, вывернутой наизнанку руке сказочный рог изобилия, из которого лавиной валили охряные московские баранки, выдававшиеся по нужде и за одесские бублики. При этом молодой человек сладострастно улыбался. С другой стороны — упаковочная контора «Быстроупак» извещала о себе уважаемых «гр. гр.» заказчиков черной вывеской с круглыми золотыми буквами.

Двенадцать стульев

*
...толстяк, у которого под складками синей толстовки угадывалось потное брюхо. Общий вид пассажира вызывал в памяти старинную рекламу патентованной мази, начинавшуюся словами: «Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление».

Остап недовольно косился на культплакаты, развешанные по стенам. На одном было написано: «Не отвлекайся во время еды разговорами. Это мешает правильному выделению желудочного сока». Другой был составлен в стихах: «Фруктовые воды несут нам углеводы».

Золотой телёнок

*
О, мы с Таней были привередливы, когда дело касалось игрушек! Со стороны, от дарителей равнодушных, к нам часто поступали совершенно убогие вещи. Всё, что являло собой плоскую картонку с рисунком на крышке, предвещало недоброе. Такой одной крышке я посвятил было условленных три строфы, но стихотворение как-то не встало. За круглым столом при свете лампы семейка: мальчик в невозможной, с красным галстуком, матроске, девочка в красных зашнурованных сапожках; оба с выражением чувственного упоения нанизывают на соломинки разноцветные бусы, делая из них корзиночки, клетки, коробки; и с увлечением неменьшим в этом же занятии участвуют их полоумные родители — отец с премированной растительностью на довольном лице, мать с державным бюстом; собака тоже смотрит на стол, а на заднем плане видна в креслах завистливая бабушка. Эти именно дети ныне выросли, и я часто встречаю их на рекламах: он, с блеском на маслянисто-загорелых щеках, сладострастно затягивается папиросой или держит в богатырской руке, плотоядно осклабясь, бутерброд с чем-то красным («ешьте больше мяса!»), она улыбается собственному чулку на ноге или с развратной радостью обливает искусственными сливками консервированный компот; и со временем они обратятся в бодрых, румяных, обжорливых стариков, — а там и черная инфернальная красота дубовых гробов среди пальм в витрине...

Набоков - Дар

*
Откройте любой журнал - и вы непременно найдете что-нибудь вроде такой картинки: семья только что купила радиоприемник (машину, холодильник, столовое серебро - все равно что) - мать всплеснула руками, очумев от радости, дети топчутся вокруг, раскрыв рты, малыш и собака тянутся к краю стола, куда водрузили идола, даже бабушка, сияя всеми морщинками, выглядывает откуда-то сзади (забыв, надо думать, скандал, который разыгрался этим же утром у нее с невесткой), а чуть в сторонке, с торжеством засунув большие пальцы в проймы жилета, расставив ноги и блестя глазками, победно стоит папаша, гордый даритель.

Набоков «Лекции по русской литературе»

[см. также статью]

*
Я рисовал краснощеких, очень «рекламогеничных» детей, пышущих здоровьем, — сияя от восторга, они протягивали пустые тарелки из-под каши и приветливо просили добавку. Я рисовал веселых высокогрудых девушек — они скользили на аквапланах, не зная забот, потому что были прочно защищены от таких всенародных бедствий, как кровоточащие десна, нечистый цвет лица, излишние волосики и незастрахованная жизнь. Я рисовал домашних хозяек, и если они не употребляли лучшую мыльную стружку, то им грозила страшная жизнь: нечесаные, сутулые, они будут маяться в своих запущенных, хотя и огромных кухнях, их тонкие руки огрубеют, и дети перестанут их слушаться, а мужья разлюбят навсегда.

Сэлинджер - Голубой период де Домье Смита

Monday, December 15, 2014

У всякой жизни и смерти нет прецедентов/ on dying

источник: «Наше дело, дело умирания...» - Екатерина Марголис
12 февраля 2002

Заметки об одной книге

• Времени два

• Первое время — прогрессия. Четко обозначено начало (дан вектор), конец туманен или неизвестен

• Смысл жизни — это поиск смысла жизни. Смысл находится, теряется, находится новый

• Есть свобода найти и потерять смысл, а также от поиска беспечно отвлечься

• Присущи широта воображения и действий. Разброс смыслов, амплитуда

• С диагнозом время останавливается. В процессе болезни все действия вне времени

• У человека одно желание — чтобы время снова пошло

• Когда время останавливается, прекращается поиск смысла, прекращается на фазе «утерян»

• Диагноз — гарантия обретения смысла, он заключается в ценности каждого мгновения

• Но время больше не идет, остановилось, следовательно, существование бессмысленно

• Если оно снова начинает идти, оно уже регрессивное, не с начала, а до конца

• Смысл присутствует постоянно — ценность каждого мгновения (вырастает из жалости об утерянном прогрессивном времени)

• Присуще крохоборство. Людям недоступна широта воображения и действий, о ней можно только вспоминать

• Прогрессивное и регрессивное время подобно летоисчислению после РХ и до РХ

Это — тезисы Евгении Кантонистовой, написанные в начале 1999 года для медицинской конференции, посвященной времени глазами больных и врачей.

Биография автора тезисов:
Евгения Кантонистова родилась 1 июня 1972, в 1989 г. закончила школу № 64 (английскую), поступила в МГУ на социологический факультет, по окончании поступила в аспирантуру. С марта 1994 по февраль 1997 работала в Агентстве Международного развития США специалистом проекта неправительственных организаций, куда была отобрана по результатам собеседования. В 1997 году, пройдя многоступенчатый конкурс, она одной из первых российских граждан получает приглашение на работу в Совет Европы по предоставленной России квоте.
С марта 1997 года работает в Страсбурге в Департаменте Политических дел специалистом по внешним связям. На сентябрь 1997 в Братиславе был намечен доклад Е. Кантонистовой в качестве эмиссара Совета Европы по вопросам, связанным с событиями в Югославии. По дороге она заезжает в Москву повидать родных, здесь же в районной поликлинике ей был поставлен диагноз — острая лейкемия.
Ее лечили в Страсбурге. Была химиотерапия, связанная с ней кома, выход из комы (второе рождение), ремиссия, выход на работу, рецидив...
На момент написания вышеприведенных тезисов для конференции о времени самой Жене времени оставалось меньше года. 19 ноября 1999 года ее не стало. Ей было 27.

Это то, что мы прочтем в предисловии к книге («Все так умирают?» СПб, Лимбус Пресс, 2001), авторами которой являются Павел Гринберг и Наталья Кантонистова — Женина мама.

Писать рецензию на такую книгу то же, что, скажем, говорить о модели и дизайне лагерного бушлата, — почти что безнравственно. Судить о ней как о книге невозможно и не должно. Да и определить ее нельзя иначе, чем разговор о жизни и смерти. Книга потрясает не только удивительной личностью ее главной героини (а это слово применимо к Жене Кантонистовой без всякой литературной условности), не только удивительной личностью автора — ее мамой, сумевшей не только вырастить свою дочь такой, обрести себя в ней, прожить с ней — и в ней — ее жизнь, но, потеряв, выплеснуть свою безоглядную и бескрайнюю любовь, отчаяние, ненависть, обиду, благодарность, попытку осознания, надежду на встречу на страницы этой предельно честной книги.

Выплеснуть, не расплескав в словах. Емко и ярко настолько, что не разделить и не взять на себя хотя бы миллионную часть ее тяжести и боли невозможно. Но сделать это просто так, на одних эмоциях тоже не удастся. Сама книга — поиск ускользающего смысла, плач осмысления. Чтобы понять, надо возвращаться, перечитывать, вникать, примерять на себя. Ни одной тривиальной фразы. Все выношено. Все направлено на суть. Ни одного общего места. Никаких готовых ответов. Ведь у всякой жизни и смерти нет прецедентов.

Каждая книга, за которой стоит подобный опыт, всегда единственная. (Да и в отличие от десятков, скажем, англоязычных книг, по-русски книг на эту тему действительно единицы...)

«Все так умирают?» — книга, уникальная по жанру, древнему и напрочь изъятому из «сегодня». Это жанр плача. В плаче автор занимает заведомо вторичное место, в центре же — адресат, присутствующий в тексте, но заведомо отсутствующий в мире.

Один биолог объяснял мне, что человеческая память устроена так, что не помнит боли. Мы помним, как было больно, как было плохо, но саму боль удержать в памяти невозможно. Быть может, так работает инстинкт продолжения рода. Ибо мы помним не боль, но о боли. Мы знаем не смерть, но о смерти. В спасительную округлость этого «о» мы уходим и в ней дожидаемся — своего ли часа, часа ли своих близких.

Все мы, живые ровесники или современники Жени, пустившись на дебют, конечно, не знали и продолжаем не знать, что так бывает. Не знаем тем незнанием, которым живым не дано знать о смерти. Но к этому святому незнанию примешивается и иное, куда менее невинное. В нашем обществе сама тема ежедневной смерти оказывается маргинальной, она отторгается не только простыми гражданами, но и медиками. Смерть и смертность можно освоить только в меру личного опыта и горя, но не социально. Граница в обществе проходит не там, где пролегает истинное разделение: не между живыми и мертвыми, а между здоровыми и больными. И об этом книга.

Книга о людях, а не о пациентах. О пересмотре ценностей (Женя читает Т.Манна «Иосиф и его братья», проводя многочисленные параллели между пребыванием Иосифа в яме, неизбежным изменением видения мира «оттуда» и своей болезнью).

Книга о чистой «цивильной» одежде здоровых рядом с предсмертными простынями и наготой. О разнице между склоненными у постели и нависающими над постелями. О свободе. О знании vs. знаниях.

«Я предлагала дважды: "Давай уйдем, уйдем вместе". Женинька мужественно отклоняла <...> Для Женечки такой уход явился бы отрицанием уже пройденного, постигнутого ею, разрушением построенного внутреннего человека. Женечке важно было сохранить предстояние перед смертью, обретая опыт умирания, вхождения в смерть».

И далее:

«Мы не знали: примериваться ли нам к смерти, искать ли в ней свет, освобождаться ли от страха перед ней. Или же выращивать в себе надежду, учиться бесстрашию жить на краю смерти. Женечка: "Я не боюсь смерти, я боюсь страданий. И если выпало умирать, я буду развиваться там". А на деле, на деле мы балансировали, не умея пристать ни к тому, ни к другому берегу, без почвы под ногами. Где тут было место смирению? Верно, оно должно было изначально быть: принять любую участь с готовностью, радостью, миром. Смирение же как результат неумения найти точку опоры, вынужденное, безнадежное — не есть ли оно просто отказ от поиска смысла, отшатывание от неразрешимого? А если попросту: мы не умели умирать».

На обложке книги — только фотография: тонкий овал юного прекрасного лица, полного грации и обаяния, разлет бровей, разрез глаз с картины мастера северного Возрождения, губы сложены в полуулыбку... и текст заглавия — вопрос, сорвавшийся с этих губ за несколько дней до смерти: «Все так умирают?». Умирают — все. Так — единицы, которым дано...

«Женечка в пятнадцать лет рисует свою главную картину "Сирень в хрустальной вазе" — после того, как, желая поставить букет сирени, наливает в нее кипяток, и ваза, не выдержав, дает трещину. А Женечке хочется восстановить вазу и сохранить сирень в ее буйном цвете. И Женечке это удается».

Обрести цельность. Не в этом ли внутренняя форма слова «исцеление»? Не на это ли должно быть направлено любое лечение? Увы, этот вопрос адресуют современной медицине слишком многие...

В жизни, разломленной диагнозом, Женя ведет борьбу за свою цельность. В какой-то момент она выбирает свободу. Она отказывается от уже безнадежного лечения, от больниц, врачей, унижений. Она ощущает свое право умереть собой. И книга фиксирует это с документальной подробностью. Экскурсы в прошлое, в детство, в студенческую юность, отрывки из писем и дневников перемежаются с описаниями последних месяцев. День за днем. Страсбург, Дурбах, Париж, Ницца. Вклейки с черно-белыми фотографиями.

Так искусительно подумать: ну, по нашим российским меркам, им еще повезло — были близкие, были деньги на лечение, и перед уходом было на что смотреть. Горы, лесные тропинки, вид из окна квартиры и даже больница: больница та и больница наша — даром, что одно слово.

Все-таки последними были не палата на двенадцать человек, тараканы, трещины на потолке, пружинная кровать, превратившаяся в орудие пыток, тщетные просьбы о нормальном обезболивающем... Все так. И при этом до чего же никчемна и бессмысленна эта мысль о «везении»! На задней стороне обложки любимый вид на замковый холм в Дурбахе: безмятежный пейзаж, холм, виноградники, красные черепичные крыши домов. «За пейзаж, способный обойтись без меня?» Так? Или ровно наоборот?

Каждая главка начинается с эпиграфа.

Эпиграфы выбраны из любимых Женей авторов и книг, из того, что она цитировала в письмах, дневниках: Торнтон Уайлдер, Монтень, Рильке, Аксель Сандамусе, Бродский, Цветаева...

Где-то к середине книги начинает нарастать недоумение и даже раздражение: как смеет литература протягивать свои руки к ТАКОМУ, когда это не экзистенциальные мыслительные поиски, а уникальная уходящая жизнь! Видится в этом и какая-то невероятная ложь, подмена. Не может быть, не верю, что великие настолько велики.

Да, строчки с кровью убивают. Так любимые Женей Цветаева, Рильке, да и Бродский уже расплатились — в том смысле, что перешагнули эту черту. Цветаева — не дождавшись; Рильке — сгорев от той же самой болезни — лейкемии; Бродский — от разрыва сердца, оставив маленькую дочь. Но и это до конца не убеждает.

Даже самый страстный читатель, не мыслящий себя вне книг, в ключевые моменты жизни не может не усомниться, не отпасть от литературы, он склонен наплевать на пресловутое разделение автора и его личности и не [?] готов вглядеться пристальнее в человеческий образ пишущего.

Есть ли место литературе на грани жизни и смерти? Зачем этим двум мудрым женщинам, матери и дочери, зачем им цитаты в их любви у самого края? Само присутствие чужого, вторжение непрямой речи, любая литературность, казалось бы, должна быть отвергнута с порога. С савонароловской страстью хочется наброситься и отмести литературу...

В конце описан последний день жизни Жени. Какая уж там литература... Подробно, документально, глубоко. А дальше — почти исчезает авторская речь — только «стихов заупокойный лом»: Рильке, Цветаева, Миркина, цитаты из дневников Нагибина. В приложении стихи П. Гринберга (соавтора книги и Жениного друга), посвященные ей — при жизни и после ее смерти.

И когда, наконец, с комком в горле проглатываешь этот комок цитат, приходит новое дыхание... Женя смогла свершить большее, чем любой из прочитанных ею авторов, — она воплотила себя в самой своей жизни, а не на бумаге. Но авторы книги продолжают поиск, вдыхая неповторимое в уже написанное, процеживая каждое слово через прожитый ими опыт.

Так любовь, которая есть и пребудет, входит в каждое слово, в каждую цитату. Факт же написания такой книги, помимо всего остального, становится еще и оправданием литературы sub specie aeternitatis. И вдруг ошеломляюще по-новому в голове прозвучат слова Бродского из Нобелевской лекции:

«Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтоб прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь...»

Независимо от того... Что это, как не окончательное равенство написавшего и читающего, акт со-творчества на грани бытия и на пороге жизни вечной? Если литература нужна в ТАКОМ, значит слова действительно имеют смысл, значит это больше, чем литература, а тем самым — существование литер оправдано уже тем, что в них 27-летней талантливой, прекрасной и бесстрашной девочке суждено было найти свое посмертное воплощение для тех, кто ее не знал.

Мы боимся читать эту книгу? Да.

Но она нам необходима. Не только потому, что нам всем, не имевшим счастье знать Женю лично, нужна Женя. Но и потому, что Жене нужны мы. Феномен этой книги сродни «письмам счастья», которыми мы баловались в детстве, но только тут все уже всерьез. За эту книгу заплачено жизнью. Прочти и передай дальше.

Каждый новый читатель проживает эту запечатленную жизнь заново в себе, и тем самым — длит ее посмертное присутствие здесь и сейчас.

фото via Катя Марголис

Sunday, December 14, 2014

Epicurus & The Philosophy of Cooking

As a philosopher who advocated the pursuit of pleasure and avoidance of pain, Epicurus has a lot to teach us about our attitude to food and how we prepare it. He spent his life finding enjoyment in simplicity and the company of his friends, often dining on bread and water. While none of us want to exist on that diet for any length of time, we can take his lessons and apply them to the most mundane of daily tasks – making dinner.

The reality is, the less effort you put into a meal, the better it will taste. If only because the more time you spend with it, the higher the chance is that something will go wrong. Our diets are filled with peasant dishes, like pasta, pizza or stews. Why? Because they’re tasty, healthy, easy to make and the ingredients can vary according to what’s in season.

The best meals are those you can walk away from. Put some ingredients in a pan, and go do something else. Try it. The flavours in your food will develop better if you leave them alone.

Epicurus was a big fan of simple food. He classified pleasure as the absence of pain and let’s face it – long-winded & complicated recipes can often be painful to make. There exists a serious cognitive dissonance in spending four hours to make a meal that you only eat in the space of thirty minutes.

Epicurus also argued against over-indulgence, because that often leads to more pain. Anyone who has woken up after a night on the town knows that you can always have too much of a good thing.

Epicurus was also big on free will. If he were alive today, he would tell you bluntly that you have a choice not to over-complicate your meals and make eating – the most basic instinct in the world – a chore.

source

Tuesday, December 09, 2014

Samu (Zen), work that encourages mindfulness

Samu is the understanding and the experience of material as spirit. What use is it to live in this world if one doesn’t realize one’s thoughts through material? Work done in this spirit really becomes a panacea for the mind and is at the basis of spiritual power. All the great masters practiced samu diligently, this is why the majority of Zen stories take place in gardens, during building work or in the kitchens of temples”.
- Master Kosen; source


Samu refers to physical work that is done with mindfulness as a simple, practical and spiritual practice.
Samu might include activities such as cleaning, cooking, gardening, or chopping wood. It is a way to bring mindfulness into everyday life as well as to get things done.
Samu is popular in Zen monasteries, particularly as a means of maintaining the monastery and as practicing mindfulness.
- source

*
Work includes assisting in the office, cutting vegetables in the kitchen, cleaning the toilets, stacking firewood, weeding the garden, or perhaps even building a shelf to organize footwear. Whatever the task may be, participants dedicate themselves to it peacefully. In the simple act of performing duties with complete concentration of body and mind, life becomes simple and serene.
- source

*

Saturday, December 06, 2014

копия с "Неутешного горя", копия с тебя, Ерофеев/ Venichka, Moscow-Petushki

Наивысшая точка кривой — момент засыпания, наинизшая — пробуждения с похмелья...
— Видите! Это же голая зеркальность! Глупая, глупая природа, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота, но она строго геометрична! Смотрите: ведь эта кривая изображает нам не один только жизненный тонус, нет! Она все изображает. Вечером — бесстрашие, даже если и есть причина бояться, бесстрашие и недооценка всех ценностей. Утром — переоценка всех ценностей, переоценка, переходящая в страх, совершенно беспричинный.
Если с вечера, спьяна природа нам «передала», то наутро она столько же и «недодаст», с математической точностью. Был у вас вечером позыв к идеалу — пожалуйста, с похмелья его сменит позыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипозыв. Вот вам в двух словах моя заветная лемма...

Граница нужна для того, чтобы не перепутать нации. У нас, например, стоит пограничник и твердо знает, что граница эта — не фикция и не эмблема, потому что по одну сторону границы говорят на русском и больше пьют, а по другую — меньше пьют и говорят на нерусском...
А там? Какие там могут быть границы, если все одинаково пьют и говорят не по-русски! Там, может быть, и рады бы куда-нибудь поставить пограничника, да просто некуда поставить.

Не спал и пленный, бывший предсельсовета Анатолий Иваныч, он выл из своего сарая, как тоскующий пес:
— Ребята!.. Значит, завтра утром никто мне и выпить не поднесет?..
— Эва, чего захотел! Скажи хоть спасибо, что будем кормить тебя в соответствии с Женевской конвенцией!..
— А чего это такое?..
— Узнаешь, чего это такое! То есть, ноги еще будешь таскать, Иваныч, а уж на блядки не потянет!..

А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Например, такой декрет: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра. Кажется, чего бы проще? — нам, облеченным властью, взять и заставить тетю Шуру открывать свой магазин в шесть утра, а не в девять тридцать. Как это раньше не пришло мне в голову!..
Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда со всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа? Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперед или на полтора назад, все равно, лишь бы передвинуть. Потом: слово «черт» надо принудить снова писать через «о», а какую-нибудь букву вообще упразднить, только надо подумать, какую. И, наконец, заставить тетю Машу в Андреевском открывать магазин в пять тридцать, а не в девять...
Мысли роились — так роились, что я затосковал, отозвал в кулуары Тихонова, мы с ним выпили тминной, и я сказал:
— Если ты хороший канцлер, садись и пиши декреты. Выпей еще немножко, садись и пиши. Я слышал, ты все-таки не удержался, ущипнул за ляжку Анатоль Иваныча? Ты что же это? — открываешь террор?
— Да так... Немножко...
— И какой террор открываешь? Белый?
— Белый.
— Зря ты это, Вадя. Впрочем, ладно, сейчас не до этого. Надо вначале декрет написать, хоть один, хоть самый какой-нибудь гнусный... Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем — и декларацию прав. А уж только потом — террор. […] Летоисчисление — как думаешь? — сменим или оставим как есть?
— Да лучше оставим. Как говорится, не трогай дерьмо, так оно и пахнуть не будет...

Мне в пояс кланялись хлеба и улыбались васильки.

...женщина, вся в черном с головы до пят, стояла у окна и, безучастно разглядывая мглу за окном, прижимала к губам кружевной платочек. «Ни дать, ни взять — копия с "Неутешного горя", копия с тебя, Ерофеев», — сразу подумал я про себя и сразу про себя рассмеялся.

Тихо, на цыпочках, чтобы не спугнуть очарования, я подошел к ней сзади и притаился. Женщина плакала...
Вот! Человек уединяется, чтобы поплакать. Но изначально он не одинок. Когда человек плачет, он просто не хочет, чтобы кто-нибудь был сопричастен его слезам. И правильно делает, ибо есть ли что на свете выше безутешности?..

И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри, но не приняв, — умру и он меня спросит: «Хорошо ли тебе было ТАМ? Плохо ли тебе было?» — я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? И затмение души тоже? Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой — меньше. И на кого как действует: один смеется в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только еще начинает тошнить. А я — что я? Я много вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счет и последовательность, — я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует...

В. Ерофеев «Москва — Петушки» (1969)

Friday, December 05, 2014

У меня душа, как у троянского коня пузо/ Moscow - Petushki

Внучёк на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка — на две головы короче, но слабоумен тоже.
Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
«Подозрительно», — подумал я. Отчего бы это им облизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как и они меня.
Нет, внучек — совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня, смотрит, разинув глаза и сощурив рот.
А дедушка — тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия — в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии — распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
«Очччень подозрительно», — подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. «Это тоже подозрительно, — подумал я, — они вскочили, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил...»

Необычен был этот внук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: «и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки...»

Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
Дедушка — первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним — и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста...

У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять.
Они все раскачивались и плакали, а внучек — тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками.
— Но довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости.

Все ценные люди России, все нужные ей люди — все пили, как свиньи. А лишние, бестолковые — нет, не пили. Евгений Онегин в гостях у Лариных и выпил-то всего-навсего брусничной воды, и то его понос пробрал. А честные современники Онегина «между лафитом и клико» (заметьте: «между лафитом и клико!») тем временем рождали мятежную науку и декабризм... А когда они, наконец, разбудили Герцена...

На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек.

Молодому Митричу подали стакан — он радостно прижал его к левому соску правым бедром, и из обеих ноздрей его хлынули слезы...

В. Ерофеев «Москва — Петушки» (1969)

Thursday, December 04, 2014

лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма/ Venichka Erofeev, Moscow-Petushki

...Я с каждой минутой все счастливей... И если теперь начну сквернословить, то как-нибудь счастливо... Как в стихах у германских поэтов: «я покажу вам радугу!» или «идите к жемчугам!» — и не более того...

Прелестные существа эти ангелы!

Ты бегал в лесу этим летом, да?.. И, наверное, помнишь, какие там сосны?.. Вот и я, как сосна... Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая-одинокая, вот и я тоже... Она, как я, — смотрит только в небо, а что у нее под ногами — не видит и видеть не хочет... Она такая зеленая и вечно будет зеленая, пока не рухнет. Вот и я — пока не рухну, вечно буду зеленым... Или вот, например, одуванчик. Он все колышется и облетает от ветра, и грустно на него глядеть... Вот и я: разве я не облетаю? Разве не противно глядеть, как я целыми днями всё облетаю да облетаю?..

Я был противоречив. С одной стороны, мне нравилось, что у них есть талия, а у нас нет никакой талии, это будило во мне — как бы это назвать? — негу, что ли? — ну да, это будило во мне негу. Но с другой стороны, ведь они зарезали Марата перочинным ножиком, а Марат был неподкупен, и резать его не следовало. Это уже убивало всякую негу. С одной стороны, мне, как Карлу Марксу, нравилась в них слабость, то есть, вот они вынуждены мочиться приседая на корточки, это мне нравилось, это наполняло меня — ну, чем это меня наполняло? Негой, что ли? Ну да, это наполняло меня негой. Но, с другой стороны, они ведь и в Ильича из нагана стреляли! Это снова убивало негу: приседать приседай, но зачем в Ильича из нагана стрелять? И было бы смешно после этого говорить о неге... Но я отвлекся.

Нет, вот уж теперь — жить и жить! А жить совсем не скучно!
Скучно было жить только Николаю Гоголю и царю Соломону. Если уж мы прожили тридцать лет, надо попробовать прожить еще тридцать, да, да. Человек смертен — таково мое мнение. Но уж если мы родились, ничего не поделаешь — надо немножко пожить... Жизнь прекрасна — таково мое мнение.
Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного и какой простор для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый простой пример.
Отчего это, если ты вчера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться — служба и все такое — и только далеко за полдень, промаявшись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил? Ну, допустим, сто пятьдесят) — отчего душе твоей не легче?

Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувшись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не «чего-нибудь», а именно того самого, что ты пил вчера, и пить с паузами в сорок-сорок пять минут, так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били.
Вот видите, сколько в природе загадок, роковых и радостных. Сколько белых пятен повсюду!

Да, да! А сколько захватывающего сулят эксперименты в узко специальных областях. Ну, например, икота. Мой глупый земляк Солоухин зовет вас в лес соленые рыжики собирать. Да плюньте вы ему в его соленые рыжики! Давайте лучше займемся икотой, то есть, исследованием пьяной икоты в ее математическом аспекте...
— Помилуйте! — кричат мне со всех сторон. — Да неужели же на свете, кроме этого, нет ничего такого, что могло бы...
— Вот именно: нет! — кричу я во все стороны! — Нет ничего, кроме этого! Нет ничего такого, что могло бы! Я не дурак, я понимаю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, все это так! Но ведь все это — не наше, все это нам навязали Петр Великий и Николай Кибальчич. А ведь наше призвание совсем не здесь, наше призвание совсем в другой стороне! В этой самой стороне, куда я вас приведу, если вы не станете упираться! Вы скажете: призвание это гнусно и ложно. А я вам скажу, я вам снова повторяю: нет ложных призваний, надо уважать всякое призвание.
...А мы, повторяю, займемся икотой.
[// «…В наш век отрицанья икота потеряла свой мистический характер и осталась жалким гастрическим явлением».
Александр Герцен «Кто виноват?»]

Сызмальства почти, от младых ногтей, любимым словом моим было «дерзание», и — Бог свидетель — как я дерзал! Если вы так дерзнете — вас хватит кондрашка или паралич. Или даже нет: если бы вы дерзали так, как я в ваши годы дерзал, вы бы в одно прекрасное утро взяли бы и не проснулись. А я — просыпался, каждое утро почти просыпался и снова начинал дерзать...


Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.

В. Ерофеев «Москва — Петушки» (1969)

Wednesday, December 03, 2014

отчего я грустнее всех забулдыг/ Moscow - Petushki

Почему же ангелы смущаются и молчат? Мое завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?
«Вот-вот! Ты хорошо это, Веничка, сказал. Наше завтра и так далее. Очень складно и умно ты это сказал, ты редко говоришь так складно и умно».
«И вообще, мозгов в тебе не очень много. Тебе ли, опять же, этого не знать? Смирись, Веничка, хотя бы на том, что твоя душа вместительнее ума твоего. Да и зачем тебе ум, если у тебя есть совесть и сверх того еще и вкус? Совесть и вкус — это уж так много, что мозги становятся прямо излишними».
«А когда ты в первый раз заметил, Веничка, что ты дурак?»
«А вот когда. Когда я услышал, одновременно, сразу два полярных упрека: и в скучности, и в легкомыслии. Потому что если человек умен и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомыслен да умен — он скучным быть себе не позволит. А вот я, рохля, как-то сумел сочетать.
И сказать, почему? Потому что я болен душой, но не подаю и вида. Потому что, с тех пор, как помню себя, я только и делаю, что симулирую душевное здоровье, каждый миг, и на это расходую все (все без остатка) и умственные, и физические, и какие угодно силы. Вот оттого и скушен. Все, о чем вы говорите, все, что повседневно вас занимает, — мне бесконечно посторонне.
Да. А о том, что меня занимает, — об этом никогда и никому не скажу ни слова. Может, из боязни прослыть стебанутым, может, еще отчего, но все-таки — ни слова.
Помню, еще очень давно, когда при мне заводили речь или спор о каком-нибудь вздоре, я говорил: «Э! И хочется это вам толковать об этом вздоре!» — а мне удивлялись и говорили: «Какой же это вздор? Если и это вздор, то что же тогда не вздор?» — а я говорил: «О, не знаю, не знаю! Но есть».
Я не утверждаю, что теперь — мне — истина уже известна или что я вплотную к ней подошел. Вовсе нет. Но я уже на такое расстояние к ней подошел, с которого ее удобнее всего рассмотреть.
И я смотрю и вижу, и поэтому скорбен. И я не верю, чтобы кто-нибудь еще из вас таскал в себе это горчайшее месиво — из чего это месиво, сказать затруднительно, да вы все равно не поймете, но больше всего в нем скорби и страха. Назовем хоть так. Вот: скорби и страха больше всего, и еще немоты.
И каждый день, с утра, «мое прекрасное сердце» источает этот настой и купается в нем до вечера. У других, я знаю, у других это случается, если кто-нибудь вдруг умрет, если самое необходимое существо на свете вдруг умрет. Но у меня-то ведь это вечно! — хоть это-то поймите!
Как же не быть мне скушным и как не пить кубанскую? Я это право заслужил. Я знаю лучше, чем вы, что «мировая скорбь» — не фикция, пущенная в оборот старыми литераторами, потому что я сам ношу ее в себе и знаю, что это такое, и не хочу этого скрывать. Надо привыкнуть смело, в глаза людям, говорить о своих достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хороши?
К примеру: вы видели «Неутешное горе» Крамского? Ну конечно, видели. Так вот, если бы у нее, у этой оцепеневшей княгини или боярыни, какая-нибудь кошка уронила бы в эту минуту на пол что-нибудь такое — ну, фиал из севрского фарфора — или, положим, разорвала бы в клочки какой-нибудь пеньюар немыслимой цены — что ж она? Стала бы суматошиться и плескать руками?
Никогда бы не стала, потому что все это для нее вздор, потому что на день или на три, но теперь она выше всяких пеньюаров и кошек и всякого севра!
Ну так как же? Скушна эта княгиня? Она невозможно скушна и еще бы не была скушна! Она легкомысленна? В высшей степени легкомысленна!
Вот так и я. Теперь вы поняли, отчего я грустнее всех забулдыг? Отчего я легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма? Отчего я и дурак, и демон, и пустомеля разом?»

В. Ерофеев «Москва — Петушки» (1969)

Tuesday, December 02, 2014

уголок, где не всегда есть место подвигам/ Venichka Erofeev's Moskva-Petushki

Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загородиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.

— Спиртного ничего нет, — сказал вышибала. И оглядел меня всего как дохлую птичку или грязный лютик.

Нет ничего спиртного! Царица небесная! Ведь если верить ангелам, здесь не переводился херес. А теперь — только музыка, да и музыка-то с какими-то песьими модуляциями. Это ведь и в самом деле Иван Козловский поет, я сразу узнал, мерзее этого голоса нет. Все голоса у всех певцов одинаково мерзкие, но мерзкие у каждого по-своему. Я поэтому их легко на слух различаю... Ну, конечно, Иван Козловский...

— Интересно. Вымя есть, а хересу нет!
— Оч-ч-чень интересно. Да. Хересу нет. А вымя — есть.

Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновения, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих! Почему так?! о, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы также ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом — как хорошо было бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам.

Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез, и усилий — он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо — верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот — если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение — это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю, как вам, а мне гадок.
Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады — так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно — и утром, и вечером, — тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон.

Я вынул из чемоданчика всё, что имею, и всё ощупал: от бутерброда до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал — и вдруг затомился я весь и поблек... Господь, вот ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом? Смотри, Господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь...
И весь в синих молниях, Господь мне ответил:
— А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.
— Вот-вот! — отвечал я в восторге. — Вот и мне, и мне тоже — желанно мне это, но ничуть не нужно!

Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается:
...Глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой — вот какие глаза в мире чистогана...
Зато у моего народа — какие глаза! Они постоянно навыкате, но — никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла — но зато какая мощь! (какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы не случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий — эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...
Мне нравится мой народ. Я счастлив, что родился и возмужал под взглядами этих глаз.

...до времени все шло превосходно. Мы им туда раз в месяц посылали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добьемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении. А уж какой там травматизм и заведения, если мы за сикой белого света не видим, и нас всего пятеро!

А потом (слушайте), а потом, когда они узнали, отчего умер Пушкин, я дал им почитать «Соловьиный сад», поэму Александра Блока. Там в центре поэмы, если, конечно, отбросить в сторону все эти благоуханные плечи и неозаренные туманы и розовые башни в дымных ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, блядки и прогулы.

...вспомни, ты читал у какого-то мудреца, что Господь Бог заботится только о судьбе принцев, предоставляя о судьбе народов заботиться принцам. А ведь ты бригадир и, стало быть, «маленький принц».

Учитывалось, конечно, только выпитое на производстве и до него, поскольку выпитое вечером — величина для всех более или менее постоянная и для серьезного исследователя не может представить интереса.

И вот — я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы — по плевку. Чтоб по ней подыматься, надо быть жидовскою мордою без страха и упрека, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я — не такой.
Как бы то ни было — меня поперли. Меня, вдумчивого принца-аналитика, любовно перебиравшего души своих людей, меня снизу — сочли штрейкбрехером и коллаборационистом, а сверху — лоботрясом с неуравновешенной психикой. Низы не хотели меня видеть, а верхи не могли без смеха обо мне говорить. «Верхи не могли, а низы не хотели». Что это предвещает, знатоки истинной философии истории? Совершенно верно: в ближайший же аванс меня будут пиздить по законам добра и красоты, а ближайший аванс — послезавтра, а значит, послезавтра меня измудохают.

В. Ерофеев «Москва — Петушки» (1969)

Monday, December 01, 2014

Веничкины загадки cфинкса/ Moscow-Petushki - riddles of sphinx

— Так слушай же. Перед тобою — сфинкс. И он в этот город тебя не пустит... я сказал тебе — не пущу, значит — не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
«Для чего ему, подлюке, загадки?» — подумал я про себя. А вслух сказал:
— Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
«Для чего ему, разъебаю, загадки?» — подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
— «Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде и один раз в два дня — по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу — по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой».
Про себя я подумал: «На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет, не просыпаясь? На кого намекает, гадина?..»
Я обиделся и сказал:
— Это плохая загадка, сфинкс. Это загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.

— Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь!
Слушай вторую:
«Когда корабли седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок называть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой, каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 — определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?»
«На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?»
— Я не буду решать и эту загадку, сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.

— Ха-ха! Давай третью:
«Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б1 в сторону пункта Б2. В то же мгновение Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б2 в пункт Б1. Неизвестно почему, оба они оказались в пункте Б3, отстоящем от пункта Б1 на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б2 — на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не умел плевать, —выходил ли Папанин спасать Водопьянова?»
«Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый сфинкс? Чего это он несет? Почему в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?..»

— Ха-ха! — вскричал, потирая руки, сфинкс. — и эту решать не будешь?! И эту — не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе — на тебе четвертую:
«Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине — и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. Каждая, две порции вымени по 39 коп. И два графина с хересом по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше стоимости порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, — узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?»
— Как то есть Курского вокзала?
— Так то есть: Курского вокзала!
— Так он же поскользнулся-то — где? Он же в Петушках поскользнулся! Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
— А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
«Боже ты мой! Откуда берутся такие сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?..»
— Это не загадка, сфинкс. Это издевательство.
— Нет, это не издевательство, Веня, это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
— Тогда давай последнюю, давай!

— Давай последнюю. Только слушай внимательно:
«Вот идет Минин, а навстречу ему — Пожарский. "Ты какой-то странный сегодня, Минин, — говорит Пожарский, — как будто много выпил сегодня". "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь". "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 500 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и 700 грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин".
"Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин". Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин — туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем — куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел, скажи?
— В Петушки? — подсказал я с надеждой.
— Как бы не так! Ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И сфинкс рассмеялся и встал на обе ноги:
— А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?
— Может быть, в Петушки? — я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. — В Петушки, да?
— А на Курский вокзал — не хочешь? Ха-ха! — и сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. — И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..

Венедикт Ерофеев. Москва-Петушки

Веничкины коктейли/ Venedikt Erofeev's cocktails

Нет, если я сегодня доберусь до Петушков — невредимый — я создам коктейль, который можно было бы без стыда пить в присутствии Бога и людей. В присутствии людей и во имя Бога. Я назову его «Иорданские струи» или «Звезда Вифлеема». Если в Петушках я об этом забуду — напомните мне, пожалуйста.

Не смейтесь. У меня богатый опыт в создании коктейлей. От Москвы и до Петушков пьют эти коктейли до сих пор, не зная имени автора, пьют «Ханаанский бальзам», пьют «Слезу комсомолки», и правильно делают, что пьют. Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у нее, надо, разумеется, знать их точные рецепты; я, если хотите, дам вам эти рецепты.
Слушайте.

Пить просто водку, даже из горлышка, — в этом нет ничего, кроме томления духа и суеты. Смешать водку с одеколоном — в этом есть известный каприз, но нет никакого пафоса. А вот выпить стакан «Ханаанского бальзама» — в этом есть и каприз, и идея, и пафос, и сверх того еще метафизический намек.
Какой компонент «Ханаанского бальзама» мы ценим превыше всего? Ну, конечно, денатурат. Но ведь денатурат, будучи только объектом вдохновения, сам этого вдохновения начисто лишен. Что же, в таком случае, мы ценим в денатурате превыше всего? Ну, конечно: голое вкусовое ощущение. А еще превыше? А еще превыше тот миазм, который он источает. Чтобы этот миазм оттенить, нужна хоть крупица благоухания. По этой причине в денатурат вливают в пропорции 1:2:1 «бархатное» пиво, лучше всего «Останкинское» или «Сенатор», и очищенную политуру.
Не буду вам напоминать, как очищается политура, это всякий младенец знает. Почему-то в России никто не знает, отчего умер Пушкин, — а как очищается политура — это всякий знает.
Короче, записывайте рецепт «Ханаанского бальзама». Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах:
• Денатурат — 100 г.
• Бархатное пиво — 200 г.
• Политура очищенная — 100 г.
Итак, перед вами «Ханаанский бальзам» (его в просторечии называют «чернобуркой») — жидкость в самом деле черно-бурого цвета, с умеренной крепостью и стойким ароматом. Это уже даже не аромат, а гимн. Гимн демократической молодежи. Именно так, потому что в выпившем этот коктейль вызревает вульгарность и темные силы. Я сколько раз наблюдал!..

А чтобы вызревание этих темных сил хоть как-то предотвратить, есть два средства. Во-первых, не пить «Ханаанский бальзам», а во-вторых, пить, взамен него, коктейль «Дух Женевы».
В нем нет ни капли благородства, но есть букет. Вы спросите меня: в чем загадка этого букета? Я вам отвечу: не знаю, в чем загадка этого букета. Тогда вы подумаете и спросите: а в чем же разгадка? А в том разгадка, что «Белую сирень», составную часть «Духа Женевы», не следует ничем заменять, ни «Жасмином», ни «Шипром», ни «Ландышем». «В мире компонентов нет эквивалентов», как говорили старые алхимики, а они-то знали, что говорили. То есть, «Ландыш серебристый» — это вам не «Белая сирень», даже в нравственном аспекте, не говоря уж о букетах.
«Ландыш», например, будоражит ум, тревожит совесть, укрепляет правосознание. А «Белая сирень», напротив того, успокаивает совесть и примиряет человека с язвами жизни.
У меня было так: я выпил целый флакон «Серебристого ландыша», сижу и плачу. Почему я плачу? — потому что маму вспомнил, то есть вспомнил и не могу забыть свою маму. «Мама», — говорю. И плачу. А потом опять: «Мама!» — говорю, и снова плачу. Другой бы, кто поглупее, так бы сидел и плакал. А я? Взял флакон «Сирени» — и выпил. И что же вы думаете? Слезы обсохли, дурацкий смех одолел, а маму так даже и забыл, как звать по имени-отчеству.
И как мне смешон поэтому тот, кто, приготовляя «Дух Женевы», в средство от потливости ног добавляет «Ландыш серебристый»! Слушайте точный рецепт:
• «Белая сирень» — 50 г.
• Средство от потливости ног — 50 г.
• Пиво «Жигулевское» — 200 г.
• Лак спиртовой — 150 г.

Но если человек не хочет зря топтать мироздание, пусть он пошлет к свиньям и «Ханаанский бальзам», и «Дух Женевы». А лучше пусть он сядет за стол и приготовит себе «Слезу комсомолки».
Пахуч и странен этот коктейль. Почему пахуч, вы узнаете потом. Я вначале объясню, чем он странен.
Пьющий просто водку сохраняет и здравый ум, и твердую память или, наоборот, теряет разом и то и другое. А в случае со «Слезой комсомолки» просто смешно: выпьешь ее сто грамм, этой «Слезы» — память твердая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь еще сто грамм — и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? И куда девалась вся твердая память?..
Даже сам рецепт «Слезы» благовонен. А от готового коктейля, от его пахучести, можно на минуту лишиться чувств и сознания. Я, например, лишался.
• Лаванда — 15 г.
• Вербена — 15 г.
• «Лесная вода» — 30 г.
• Лак для ногтей — 2 г.
• Зубной эликсир — 150 г.
• Лимонад — 150 г.
Приготовленную таким образом смесь надо двадцать минут помешивать веткой жимолости. Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости жимолость можно заменить повиликой. Это неверно и преступно! Режьте меня вдоль и поперек — но вы меня не заставите помешивать повиликой «Слезу комсомолки», я буду помешивать ее жимолостью. Я просто разрываюсь на части от смеха, когда вижу, как при мне помешивают «Слезу комсомолки» не жимолостью, а повиликой...

Но о «Слезе» довольно. Теперь я предлагаю вам последнее и наилучшее. «Венец трудов, превыше всех наград», как сказал поэт. Короче, я предлагаю вам коктейль «Сучий потрох», напиток, затмевающий все. Это уже не напиток — это музыка сфер. Что самое прекрасное в мире? — Борьба за освобождение человечества. А еще прекраснее вот что (записывайте):
• Пиво «Жигулевское» — 100 г.
• Шампунь «Садко — богатый гость» — 30 г.
• Резоль для очистки волос от перхоти — 70 г.
• Средство от потливости ног — 30 г.
• Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых — 20 г.
Все это неделю настаивается на табаке сигарных сортов — и подается к столу...

Мне приходили письма, кстати, в которых досужие читатели рекомендовали еще вот что: полученный таким образом настой еще откидывать на дуршлаг. То есть: на дуршлаг откинуть и спать ложиться... Это уже черт знает, что такое, и все эти дополнения и поправки — от дряблости воображения, от недостатка полета мысли; вот откуда эти нелепые поправки...
Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет.

43-й километр — Храпуново
Вы хоть что-нибудь записать успели? Ну, вот пока и довольно с вас... А в Петушках — в Петушках я обещаю поделиться с вами секретом «Иорданских струй», если доберусь живым; если милостив Бог.

А теперь давайте подумаем с вами вместе: что бы мне сейчас выпить? Какую комбинацию я могу создать из этой вшивости, что осталась в моем чемоданчике? «Поцелуй тети Клавы»? Пожалуй, что да. Из моего чемоданчика никаких других «поцелуев» не выжмешь, кроме «Первого поцелуя» и «Поцелуя тети Клавы». Объяснить вам, что значит «Поцелуй»? А «Поцелуй» значит: смешанное в любой пропорции пополам-напополам любое красное вино с любой водкой.
Допустим: сухое виноградное вино плюс «Перцовка» или «Кубанская» — это «Первый поцелуй». Смесь самогона с 33-м портвейном — это «Поцелуй, насильно данный», или проще, «Поцелуй без любви», или еще проще, «Инесса Арманд».
Да мало ли разных «Поцелуев»! Чтобы не так тошнило от всех этих «поцелуев», к ним надо привыкнуть с детства.
У меня в чемоданчике есть «Кубанская». Но нет сухого виноградного вина. Значит, и «Первый поцелуй» исключен для меня, я могу только грезить о нем. Но у меня в чемоданчике есть полторы четвертинки «Российской» и «Розовое крепкое» за рупь тридцать семь. А их совокупность и дает нам «Поцелуй тети Клавы». Согласен с вами: он невзрачен по вкусовым качествам, он в высшей степени тошнотворен, им уместнее поливать фикус, чем пить его из горлышка, — согласен, но что же делать, если нет сухого вина, если нет даже фикуса? Приходится пить «Поцелуй тети Клавы»...

В. Ерофеев. Москва-Петушки

об истинной дружбе/ O.Henry - on true friendship

— Я знаю один-единственный случай истинной дружбы, — продолжал мой хозяин, — это случай полюбовного соглашения между человеком из Коннектикута и обезьяной.
Обезьяна взбиралась на пальмы в Барранквилле и сбрасывала человеку кокосовые орехи.
Человек распиливал их пополам, делал из них чашки, продавал их по два реала за штуку и покупал ром.
Обезьяна выпивала кокосовое молоко.
Поскольку каждый был доволен своей долей в добыче, они жили, как братья.
Но у человеческих существ дружба — занятие преходящее: побалуются ею и забросят.

О. Генри. Друг Телемак

"The only perfect case of true friendship I ever knew," went on my host, "was a cordial intent between a Connecticut man and a monkey.
The monkey climbed palms in Barranquilla and threw down cocoanuts to the man.
The man sawed them in two and made dippers, which he sold for two reales each and bought rum.
The monkey drank the milk of the nuts.
Through each being satisfied with his own share of the graft, they lived like brothers.
But in the case of human beings, friendship is a transitory art, subject to discontinuance without further notice”.

Telemachus, Friend - by O.Henry

Sunday, November 23, 2014

loneliness is twice as deadly as obesity

source: This is the Age of Loneliness

Three months ago we read that loneliness has become an epidemic among young adults.
Now we learn that it is just as great an affliction of older people. A study by Independent Age shows that severe loneliness in England blights the lives of 700,000 men and 1.1m women over 50, and is rising with astonishing speed.

Social isolation is as potent a cause of early death as smoking 15 cigarettes a day; loneliness, research suggests, is twice as deadly as obesity. Dementia, high blood pressure, alcoholism and accidents – all these, like depression, paranoia, anxiety and suicide, become more prevalent when connections are cut. We cannot cope alone.

Yes, factories have closed, people travel by car instead of buses, use YouTube rather than the cinema. But these shifts alone fail to explain the speed of our social collapse. These structural changes have been accompanied by a life-denying ideology, which enforces and celebrates our social isolation. The war of every man against every man – competition and individualism, in other words – is the religion of our time, justified by a mythology of lone rangers, sole traders, self-starters, self-made men and women, going it alone. For the most social of creatures, who cannot prosper without love, there is no such thing as society, only heroic individualism. What counts is to win. The rest is collateral damage.

British children no longer aspire to be train drivers or nurses – more than a fifth say they “just want to be rich”: wealth and fame are the sole ambitions of 40% of those surveyed.

We have changed our language to reflect this shift. Our most cutting insult is loser. We no longer talk about people. Now we call them individuals.

One of the tragic outcomes of loneliness is that people turn to their televisions for consolation: two-fifths of older people report that the one-eyed god is their principal company.

* * *
source: Forget Facebook, Abandon Instagram, Move To A Village

We asked psychologist Susan Pinker, author of The Village Effect: How Face-to-Face Contact Can Make Us Healthier, Happier and Smarter, to explain the benefits of living in a community of about 150 people, the average population of traditional villages throughout history around the world:

Not all types of social ties are created equal. Oxford evolutionary psychologist Robin Dunbar posits 150 as the maximum number of meaningful relationships that the human brain can manage. We know from our own lives there are only so many people that you can invest in that way, that you can call and invite to dinner or check in on when sick.
When you think of most villages, there is a central square, a public area where everyone converges or passes by going to the grocer or the post office or city hall or sit at a cafe. And so these ties develop naturally through frequent in-person contact.
These are different from the weak contacts that you might have in your online social networks. You could walk by some of these online contacts on the street without even recognizing them. These weak contacts are great if you need a recommendation for a restaurant in a strange city, for instance, or [are] looking for a cleaning lady or other types of information. But in terms of social ties, it's the difference between your mother's lasagna or homemade chicken soup compared with fast food.

We need to recognize that digital connections should enhance but never replace the real-life connections. I don't think we all should throw out digital devices and move back to the village. I'm not romanticizing village life but using it as a metaphor as what is disappearing: deep social ties and the in-person contact we all need to survive.

Saturday, November 22, 2014

На суждения о добре и зле я смотрю, как на змеиный танец дракона/ Buddhism parables

Положение царей и правителей считаю я пылью. Сокровища из золота и драгоценностей вижу я грудами кирпича и булыжника. На тонкие шелковые одежды смотрю я, как на рваные лохмотья. Мириады миров Вселенной вижу я крошечными плодовыми семечками, а величайшее озеро Индии — капелькой масла у себя на ноге.

Мировые учения воспринимаю я, как магические иллюзии. Высочайшую идею освобождения понимаю я, как золотую парчу сновидения, и вижу священный путь просветленных как возникающие в глазах цветовые пятна.

Медитацию вижу я, как горный столп, нирвану — как страшный сон среди дня. На суждения о добре и зле я смотрю, как на змеиный танец дракона, а на подъем и падение нравоучений — на следы времен года.

Будда

*
Жил в деревне старик. Он был одним из несчастнейших на свете. Вся деревня устала от него: он всегда был мрачен, всегда жаловался, всегда в плохом настроении, всегда кислый. И чем дольше он жил, тем более желчным становился, тем ядовитее были его слова. Люди избегали его: несчастье становилось заразительным. Не быть несчастным рядом с ним было как-то оскорбительно. Он создавал ощущение несчастья и в других.

Но однажды, когда ему исполнилось восемьдесят лет, случилось невероятное — никто не мог в это поверить. Мгновенно всех облетел слух: «Старик сегодня счастлив, не жалуется, улыбается, у него даже лицо переменилось!» Собралась вся деревня. Старика спросили: «Что случилось с тобой? В чём дело?» «Ничего, — ответил старик. — Восемьдесят лет я старался стать счастливым и ничего не вышло. Так что я решил обойтись без счастья. Поэтому я счастлив».

источник

Tuesday, November 18, 2014

Karma is basically habit

Karma is basically habit. It’s the momentum of repeated actions that become habitual. It’s in our best interest to develop as many positive habits as we can.
In the Mahanama Sutta, the Buddha said, “Just as oil rises to the top of a pot submerged in water, your virtue, your goodness, your faith, or generosity will rise to the top, and that is what will carry you to your next destination.”

Try to get to the point where your emotional default is into bodhichitta. In other words, what is your automatic reflex to life situations, especially difficult ones? Do you think about yourself, and how you might profit or escape from a situation? Or do you think about others, and how you can help? Progress on the path, and a sign that you’re well prepared for death, is when the former changes into the latter, when you default not into selfishness but into selflessness. If you’re uncertain about what to do in a situation, just open your heart and love. This is training in bodhichitta.

Preparing to Die: Practical Advice and Spiritual Wisdom from the Tibetan Buddhist Tradition by Andrew Holecek

via

Monday, November 17, 2014

Роберт Смит: Я в меньшинстве/ Robert Smith (The Cure) interview

В прошлом году у нас была такая затея — мы играли подряд три наших первых альбома от начала до конца. Некоторые из песен я не пел публично несколько десятков лет. И временами было тяжело — я очень сильно изменился, я просто не понимал, что имел в виду, когда сочинял эти слова.
Но тут вот какая штука — я ведь тогда чувствовал гораздо старше, чем был. В некотором смысле, когда мне было семнадцать, мне уже было пятьдесят. Я всегда был старым.
Да и вообще есть очень мало песен, которыми я не горжусь. Я прекрасно знаю, что наши записи, которые мы делали, только-только закончив школу, — это лучшее, на что мы тогда были способны.

Когда мне было 8 лет, я был очень зол на своих родителей за то, что они притащили меня в этот мир. Я ненавидел быть живым. Но, знаете… С годами как-то привыкаешь. (Смеется.) Я стараюсь максимально наполнить каждый день, который я проживаю. Я стараюсь помогать людям, помогать самому себе, я хочу наслаждаться каждой минутой настолько, насколько это возможно. В конце концов, я один из самых везучих людей на этой планете — я могу до сих пор заниматься делом, интереснее которого для меня не существует. Но где-то в глубине души, подспудно все равно зудит ощущение, что всё это просто бездарная трата времени. Я понимаю, что я просто заперт в своем теле на определенный период времени и в конце концов меня просто не станет. И конечно, это отчаяние, осознание конечности собственного существования, которое меня преследует с самого детства, — оно никуда не уходит.
Но я совсем не угрюмый человек. Наоборот — я очень позитивно настроен. Другое дело, что да, я не считаю, что жизнь — это благословение. Я считаю, что жизнь — это что-то, от чего следует получить максимум, раз уж ты сюда попал.
[//кн. Андрей: Я живу и в этом не виноват, стало быть надо как-нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти.]
И ровно поэтому у меня нет детей.
Если бы я принес в этот мир другое существо, всё, что я сейчас сказал, просто стало бы бессмысленным. Я бы превратился в лицемера. Зачем я позволяю другой жизни возникнуть, просуществовать без всякой цели какое-то количество времени, а потом закончиться? Какой в этом смысл? По этой причине я в какой-то момент и решил, что не хочу заводить детей.
[//Кундера: Родить ребенка - значит выразить свое абсолютное согласие с человеком. Если у меня появился ребенок, то тем самым я как бы сказал: я родился, познал жизнь и убедился, что она настолько хороша, что заслуживает повторения. ...я никогда не мог бы с полной убежденностью сказать: человек - замечательное творение, и его следует умножать.]

[Роберт Смит: «У меня 25 племянников и племянниц, так что я в полной мере могу насладиться общением с детьми, когда мне этого хочется. А потом выставить их за дверь. Мы с моей женой в очень раннем возрасте решили, что детей у нас не будет. Я не чувствую себя ответственным настолько, чтобы привести в этот мир ребенка». - источник]

…мне правда кажется, что первые пять альбомов стали после ремастеринга гораздо лучше звучать. Если музыкант сам участвует в таких вещах, это имеет смысл. Но когда лейбл собирает бокс-сет из всех существующих синглов, а потом еще накидывает туда что-нибудь концертное и какие-нибудь ауттейки — ну это просто говно. А уж когда что-то такое проделывают с людьми, которые уже умерли, — это просто чудовищно. Помню, особенно я был возмущен, когда сказали, что выходит новый альбом Джими Хендрикса. Я подумал — что за чушь, он же давно умер?! А потом оказалось, что они просто собрали вместе какие-то обрывки и наброски и назвали это новой пластинкой Хендрикса. Чушь собачья. С Nirvana то же самое — постоянно появляется что-то «новое». Да, у них были грандиозные альбомы, но они были грандиозны не только из-за того, что на них было записано, но и из-за того, что какие-то вещи они решали не записывать. Во всем этом есть очень неприятный цинизм.

…Совершенно простые радости. Я, скажем, начал гулять, хожу в походы на два-три дня. Рафтингом занимаюсь, плаваю по порогам. Потом — учусь перспективе, решил попробовать себя в рисовании. И еще мне стало интересно выращивать всякие штуки. Раньше-то я только травку растил. (Смеется.) А теперь какие-то экзотические растения, у меня есть свой маленький садик. Еще я в юности очень любил астрономию, ну и вернулся к этому делу — вот в прошлом году купил себе телескоп, смотрю на звезды. Да просто книгу спокойно почитать бывает очень приятно, в конце концов.
...Меня вот тут попросило издательство Penguin написать предисловие к переизданию «Постороннего», так что я перечитываю всего Камю. Открываю заново свою экзистенциальную тревогу, ха-ха.
...Но вообще я сейчас читаю все больше нон-фикшн. И обычно про мировую экономику. В жизни не интересовался этой темой, но вот недавно сразу три книги прочитал про то, как деньги работают. Мне просто хочется выяснить, почему мир оказался в такой жопе. И я так понимаю, что раньше все держалось на противостоянии капитализма и коммунизма — они сдерживали друг друга в узде; и та и другая система хотела доказать, что она правильная. А когда коммунистический мир рухнул, капиталисты впали в неистовство — и это ведет к саморазрушению. Я много читаю про реальные альтернативы капиталистической системе — мне хочется, чтобы, когда про это приходится спорить, я мог бы ответить основательно.

...если ты начинаешь петь о политике, твоя музыка сразу становится слишком… реальной, что ли. Понимаете? Я предпочитаю ситуацию, при которой музыка существует будто бы в некой альтернативной реальности, куда ты можешь попасть благодаря ее авторам. Понятно, что я сам живу в реальном мире, — но как частный гражданин я и так реагирую на вещи, которые считаю заслуживающими реакции. И поддерживаю тех людей и те организации, которые делают, на мой взгляд, правильную работу. А изображать из себя трибуна… Есть люди, которым это заведомо удастся лучше.

...Раньше меня бесило, когда The Cure называли готической группой. Теперь мне… [все равно]. Пускай. Готическая, неготическая, главное — музыку слушайте. И с прической то же самое. Да, в 80-х мой вид отчасти помогал группе — люди видели, что мы выглядим странно, и поэтому их к нам тянуло; это был своего рода знак, что мы готовы выйти за пределы нормы. Но по мере того как я становился старше, я понял, что комфортно себя чувствую в собственной коже и не хочу ничего менять. Меня лично вообще не волнует, как люди выглядят. Толстые они, худые, лысые, волосатые. Я никогда не буду слушать группу только на том основании, что у вокалиста классная прическа. Это же глупость попросту. И потом — ну я пару раз стригся, потому что хотел почувствовать себя иначе. И что? Они по-прежнему писали о моей прическе — только на этот раз о том, что ее нет на месте. Это безвыигрышная ситуация.

(карикатура отсюда)
Терпеть не могу вот это вот стремление современного человека всегда быть подключенным к сети. Должны же быть пределы.
Нет, интернет — это потрясающая штука, я ее обожаю! Но я отказываюсь иметь смартфон, отказываюсь иметь айпэд, отказываюсь заводить твиттер, отказываюсь писать статусы в фейсбуке. Я это просто, ..., ненавижу. Вообще, тут довольно парадоксальная ситуация — я, на самом деле, человек сугубо частный, но так уж вышло, что работа моя предполагает публичность. Мне нравится, когда люди приходят на наш концерт, но я не хочу, чтобы они знали, чем я занимаюсь у себя дома. Зачем? С какой стати? Все это очень странно.
Я рос в те времена, когда, чтобы позвонить кому-нибудь, нужно было выйти из дома и дойти до телефонной будки. И на то должна была быть важная причина — иначе зачем тебе преодолевать эти полкилометра до конца улицы, чтобы сделать чертов звонок?
В моем фотоаппарате было 24 кадра, я должен был очень осторожно выбирать, что снимать, когда мы ездили на гастроли. Я не хочу сказать, что все это обесценилось… Хотя нет, хочу. По-моему, именно что обесценилось. Когда я вижу людей, которые постоянно что-то снимают, мне хочется закричать им: не снимайте! Переживайте это! Когда все фиксируется на камеру — это означает, что все одинаково важно. То есть ничего не важно.
Я никогда не читал ни одного твита, я отказываюсь заходить в твиттер, потому что считаю его... [чертовым] безумием! Мне говорят — ну как же, ты можешь напрямую общаться с фанатами. Да я не хочу! Я не хочу общаться с ними каждый день! Я не хочу, чтобы они знали, что я ел на завтрак! Если мне нравится музыкант, мне хочется, чтобы он был загадочным, недоступным; чтобы он переносил тебя в какой-то свой, отдельный мир. Но люди думают иначе. Я явно в меньшинстве. Планета движется к тотальной коммуникации — в конце концов все будут знать все обо всех, то есть каждый станет, ..., никем. К счастью, к тому времени я уже давно помру.

источник

Sunday, November 16, 2014

Этот человек умирает... Окружите его своей любовью/ Buddhism on dying

Иногда мы целую жизнь только и делаем, что носимся со своим телом, буквально превращаясь в его раба. Мы начинаем свой день с того, что его умываем, затем мы его кормим и потом на протяжении всего дня удовлетворяем его всевозможные нужды.
Но цель человеческой жизни не только в том, чтобы кормить и ублажать свое тело. Тело — это вместилище человеческого разума, который отличает людей от других существ и открывает возможность духовного роста. В повседневной жизни слуге, который не выполняет возложенной на него работы, не платят жалование. Работников заводов увольняют, если они не выполняют своих обязанностей. Подобным образом, если наше тело, которое мы до сего дня кормили и одевали, не слушается нас, это никуда не годится. Единственная причина, почему мы должны заботиться о нем, заключается в том, что рождение в человеческом теле позволяет развивать позитивный настрой ума.
Далай-лама

*
Многие люди, уже достигшие преклонных лет, продолжают делать вид, будто все еще молоды. Иногда, встречаясь с друзьями, например с американскими сенаторами, я приветствую их: «Здравствуй, мой старый друг!», подразумевая, что мы знаем друг друга долгое время, без намека на их возраст. При этом некоторые из них обижаются и даже поправляют меня: «Мы вовсе не старые! Мы давние друзья». Но ведь на самом деле они старые — у них волосы растут из ушей, а это явный признак старости. Просто они не хотят принимать реальное положение вещей, а это глупо.

...надо постараться не вредить другим, не создавать для них трудностей. Это придаст смысл нашему краткому пребыванию на этой планете, подобному остановке во время большого путешествия. Если путешествуя, вы приезжаете куда-то и начинаете сеять вокруг себя проблемы, то это неразумно. Но если во время своего краткого пребывания вы постараетесь сделать других счастливее, это будет мудро. Уезжая в новое место, вы будете чувствовать радость. И напротив, создавая проблемы для других, даже если вас самих они не затрагивают, вы рано или поздно задумаетесь: а была ли польза от вашего посещения?

Будда говорил:
Половина жизни уходит на сон. Десять лет приходятся на детство. Двадцать лет отбирает старость. В оставшиеся двадцать лет много времени отнимают у нас печали, жалобы, боли и волнения, а сотни болезней съедают еще больше.

Осознание непостоянства требует дисциплины, усмирения ума. Но это не имеет ничего общего с наказанием или контролем извне. Дисциплина не равнозначна запрету. Скорее, это значит, что когда возникает противоречие между сиюминутными и долгосрочными интересами, мы жертвуем сиюминутными желаниями ради долгосрочной пользы. Это самодисциплина, которая вытекает из понимания причинно-следственного закона кармы. К примеру, мне нравится кислая пища и холодное питье. Но я избегаю есть кислое и пить холодное, чтобы помочь моему желудку вернуться к нормальной работе после недавно перенесенной болезни. Такая дисциплина сродни самозащите. Точно также размышления о смерти заставляют нас быть более дисциплинированными и являются средством самозащиты, а не наказанием.
источник

*
Помнить о том, что мы умрем, очень полезно. Почему? Если мы не задумываемся о смерти, то будем легкомысленно относиться к духовным практикам. Мы растратим свою жизнь впустую, не анализируя, какие мысли и поступки продлевают страдание, а какие — приносят счастье.

Осознание неизбежности смерти и понимание, что время ее прихода неведомо, служит хорошим стимулом. Это как если бы друг постоянно напоминал нам: «Будь осмотрителен, прояви усердие — еще один день проходит».
источник

*
Будда:

Что было рождено — умрет,
Что было собрано — рассеется,
Что было накоплено — истощится,
Что было построено — разрушится
И что было высоким — станет низким.

В «Сутре о великой Нирване», Будда говорит:

Из всех пахот самая важная – осенняя.
Из всех следов самые большие – слоновьи.
Из всех осознаний самое важное – памятование о смерти.
источник

В тибетской традиции советуют смотреть на жизнь глазами путешественника, который на пару дней остановился в гостинице: ему нравится номер, нравится отель, но не привязывается к ним чрезмерно, потому что знает, что все это не ему принадлежит, и он вскоре уедет.
источник

В буддийской традиции рекомендуется не плакать в присутствии умирающего. Не советуют плакать и после того, как у него произошла остановка дыхания. Также лучше не говорить об имуществе человека и о том, каким образом оно будет распределено. Такие разговоры могут побеспокоить ум человека. Члены семьи и друзья могут выйти в другую комнату, чтобы поплакать или обсудить практические вопросы. Для человека, который умер, благоприятнее будет слышать звуки молитв, мантр и духовных наставлений.

«Забота о людях, которые болеют или умирают, ― это лучшая подготовка к собственной смерти», ― Лама Сопа Ринпоче.

«Потребности человека, который проходит через смерть, через этот решающий момент жизни, невероятны, и он очень нуждается в поддержке… Для большинства людей время приближения смерти ― самое трудное, самое сложное время в их жизни, а потому в это время они более всего нуждаются в прибежище и поддержке», ― Лама Сопа Ринпоче.

Друзьям умирающего

О вы, пришедшие сюда,
Сестры и братья, друзья,
Этот человек умирает.
Он не хотел умирать.
Он сильно страдает
У него нет дома, нет друзей.
Падая со скалы,
Он входит в незнакомый лес.
Уносимый порывами ветрам, волнами океана,
Он не чувствует твердой почвы под ногами.
Он вступает в великую битву.
Гонимый с места на место,
Он одинок и беспомощен.
Окружите его своей любовью.

Выдержка из «Тибетской книги мертвых», предназначенная для чтения вслух, адаптировано Жан-Клодом ванн Италли.
источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...