Monday, March 31, 2014

«Марина живет как птица: мало времени петь и много поет»/ Ariadna Tsvetaeva-Efron

источник: Ариадна Эфрон. История жизни, история души. В 3 т. Сост., подгот. текста, подгот. ил., примеч. Р. Б. Вальбе. — М.: Возвращение, 2008.

Будь я живописец, написал бы такую картину: «А. С. Эфрон, находясь на вечном поселении в Туруханске, пишет И. В. Сталину письмо, в котором советует к 10-й годовщине со дня гибели Марины Цветаевой напечатать ее стихи».
Будь я государство, отыскал бы это письмо в архиве сию же минуту.
Будь я Церковь — причел бы эту женщину к святым.
Будь я история литературы — взял бы ее в свой канон, поместил возле протопопа Аввакума.
Такой же внятный — звучанием не уступающий голосу — слог. Такой же чистый и сильный, непобедимый характер.
Вот ведь, оказывается, вправду бывают такие люди. Настолько выше всех других. Но это становится видно, лишь когда они очень несчастны.
Тут и рецензии конец. Кто купил этот трехтомник — тому повезло. Переиздадут разве что к морковкину заговенью.
Но я хотел бы, чтобы вы запомнили, как зовут составителя: Руфь Борисовна Вальбе.
Видите ли, собрать эти тексты не так уж трудно. Надо только не пожалеть скольких-то лет жизни, скольких-то диоптрий силы зрения; надо знать: когда издадут (если издадут), заплатят (если заплатят) — сущие копейки. А также надо иметь моральное право. И чувствовать его как долг.
Вот Руфь Борисовна и взялась. Кому же еще было взяться? Разве не ей написала когда-то Ариадна Сергеевна: «...что я могу сказать тебе кроме того, что моя мама гордилась бы такой дочерью, как ты, куда более, чем той дочерью, которую имела „в моем лице“. Как и ты, она была человеком подвига — из всех, всех, всех, кого я знала в жизни, — а их было немало, — только она да ты способны были на ежедневный подвиг любви, на чистку авгиевых конюшен жизни во имя любви, на физически неподъемный подвиг дела, действия, спасения...»
Подвиг, однако, несложно и присвоить. Как это бывает в сказках. Заявить королю или царю: это сделал(а) я! — а Ивана-дурака или Золушку заманить в погреб и закрыть на засов.

А если вы, например, редактор(ша) в издательстве, и вам предложили такие три тома, и у вас достаточно ума и вкуса, чтобы их оценить, и вам в один прекрасный день надоело препираться с этой упрямой Р. Б. насчет, предположим, последовательности томов (не поменять ли, предположим, первый и третий местами), — отчего бы вам не сказать: ступайте-ка отсюда, гражданка, подобру-поздорову, у вашей рукописи не товарный вид, она даже не вся еще вбита в компьютер, — одним словом, адье! А как только за Р. Б. закроется дверь — что вам мешает переписать договор на себя — как будто это вы (под псевдонимом, на всякий случай) собрали эти письма, и мемуарную прозу, и стихотворные переводы А. С. Эфрон, — да и тиснуть поскорей?

Как и произошло. Не стану называть имен, поскольку не понимаю мотивов: какая выгода? какая, простите, слава? Просто имейте в виду, что существует и флибустьерская версия. И — если возникнет соблазн приобрести, попытайтесь ему не поддаться.

Ариадна Сергеевна сочла бы последнюю фразу совершенно бессмысленной:
«За эти годы мой разум научился понимать решительно все, а душа отказывается понимать что бы то ни было. Короче говоря, — все благородное мне кажется естественным, а все то, что принято считать естественным, мне кажется невероятно неблагородным».

* * *
О плагиате:

В середине 2006 года Руфь Борисовна Вальбе обратилась за помощью к своим коллегам-гуманитариям: поведала горестную историю о подготовленной ею книге воспоминаний, писем и произведений Ариадны Эфрон, изданной в Москве неизвестными лицами под названием “Моей зимы снега...”, предоставила в наше распоряжение рукопись своей работы, а также - составленную ею таблицу соответствий (то есть дословных совпадений) в тексте примечаний.

Мы, ее коллеги, не замедлили ознакомиться с названным изданием. То, что мы увидели, нас глубоко поразило.

Внимательный глаз профессионала не могла не покоробить еще одна особенность новоизданной книги: отсутствие каких-либо указаний на источники публикуемых текстов. Откуда они, от кого получены? Создавалось впечатление, что часть материалов, помещенных в книге “Моей зимы снега...”, публикуется впервые. Как же так? Ведь без указания на место хранения архивные документы публиковать не принято: некорректно. Разумеется, Закон, тем более Уголовный кодекс, этого не запрещает. Но существует ведь и профессиональная этика.

***
Ариадна Эфрон. Моя мать

Моя мать очень странная.

Моя мать совсем не похожа на мать. Матери всегда любуются на своего ребенка, и вообще на детей, а Марина маленьких детей не любит... Она пишет стихи. Она терпелива, терпит всегда до крайности. Она всегда куда-то торопится. У нее большая душа. Нежный голос. Быстрая походка. У нее глаза почти всегда насмешливые...
Декабрь 1918

*
Вечер Блока

Деревянное лицо вытянутое. Темные глаза опущенные, неяркий сухой рот, коричневый цвет лица. Весь как-то вытянут, совсем мертвое выражение глаз, губ и всего лица...
Читает деревянно, сдержанно, укороченно. Очень сурово и мрачно.
(о лице слушающей Марины) в ее лице не было радости, но был восторг.
15 мая 1920 г.

*
«Марина живет как птица: мало времени петь и много поет», — сообщает, например, Ариадна о своей матери 30 августа 1921 года в письме к Е. О. Волошиной.

Письмо к В. И. Лебедеву, которым открывается трехтомник (от 27 января 1937 года):
«В течение первых дней я, кажется, только и делала, что бегала по улицам и смотрела, смотрела, смотрела, никак не могла наглядеться да и не нагляделась и по сей день. <...> А как здесь знают и любят Пушкина! <...> Учатся, работают, читают и ходят в театр решительно все. <...> И в Париже я не видала такого количества великолепных гастрономических магазинов, булочных, кондитерских, и такого количества покупателей в них, как здесь. <...> А детей здесь — невероятное количество. Самых замечательных детей в мире. <...> Великая Москва, сердце великой страны!»
*
О том, что ей пришлось пережить в 1939 году, можно отчасти судить по ее письму к Генеральному прокурору СССР Руденко (май 1954 года):
«Меня избивали резиновыми „дамскими вопросниками”, в течение 20 суток лишали сна, вели круг­лосуточные „конвейерные” допросы, держали в холодном карцере, раздетую, стоя навытяжку, проводили инсценировки расстрела. <...> Я была вынуждена оговорить себя. <...> Из меня выколотили показания против моего отца»

*
Ее первое письмо «оттуда» — к С. Д. Гуревичу, ее гражданскому мужу, — написано в марте 1941 года: «Грустно мне, родненький, и тяжело. Протяну ли я столько времени? и если да, то во что превращусь?».

(Из лагерных писем 1942-1944 г.г.):

Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я несла бы часть ее креста, и он не раздавил бы ее. Но все, что касается ее литературного наследия, я сделаю. И смогу сделать только я.

Мамину смерть как смерть я не осознаю и не понимаю, — пишет она 5 августа 1942 года З. М. Ширкевич. — Мне важно сейчас продолжить ее дело, собрать ее рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать всё о ней, что помню, — а помню бесконечно много. Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе свое большое место, и я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы ее, чем я.

...Об этом я впоследствии напишу книгу, и тогда хватит слов и все слова встанут на место.

Осталось одно-единственное неисправимое, неизлечимое, неискоренимое горе - мамина смерть. Она со мной, во мне, всегда - как мое сердце... В конце августа 41 г. несколько дней подряд мне среди стука и гула швейн(ых) машин нашей мастерской все чудилось, что меня зовут по имени, так явственно, что я все отзывалась. Потом прошло. Это она звала меня. Мы с тобой [адресовано Анастасии Цветаевой] будем жить и встретимся. По кусочкам, клочкам, крошкам, крупицам мы соберем, воссоздадим все. В памяти моей все цело, неприкосновенно. Целый мир...

... я ее знаю, как будто бы сама родила ее... Я очень прошу Вас, Ася, пережить это тяжелое время, дожить до нашей встречи. Я решила жить во что бы то ни стало. Моя жизнь настолько связана с ее жизнью, что я обязана жить для того, чтобы не умерло, не пропало бесповоротно то ее, то о ней, что я ношу в себе.

*
Ари­ад­на Эф­рон Бо­ри­су Па­с­тер­на­ку из да­лё­ко­го Ту­ру­хан­ска в но­я­б­ре 1950 го­да:

Хо­ло­да у нас не­стер­пи­мые, вче­ра, в день 33-й го­дов­щи­ны Ок­тя­б­ря, бы­ло 52 гра­ду­са мо­ро­за, так что при­шлось от­ме­нить ми­тинг и то по­до­бие де­мон­ст­ра­ции, что бы­ва­ет у нас в пра­зд­нич­ные дни, ког­да поз­во­ля­ет по­го­да. Мне бы­ло очень жаль, по­то­му что ни­где по­сле Моск­вы я так не чув­ст­вую и не ощу­щаю пра­зд­ни­ков, как здесь, имен­но по­то­му, что здесь так глу­хо и да­ле­ко. Снеж­но и ти­хо, да и во­об­ще в Моск­ве пра­зд­но­вать не­му­д­ре­но, Крас­ная пло­щадь уже са­ма по се­бе пра­зд­ник, ей от­ро­ду идут сбо­ри­ща и зна­мё­на, здесь же крас­ные по­лот­ни­ща ло­зун­гов, фла­гов, зна­мён ра­ду­ют как-то осо­бо, как свет в окош­ке, при­знак жи­лья, как при­знак то­го, что не толь­ко труд есть на све­те, а ещё и об­щая ра­дость, пусть ог­ра­ни­чен­ная су­г­ро­ба­ми!

*
«Пожалуй, не было бы сил всё глотать и глотать из неизбывной чаши, — писала она Пастернаку 10 января 1955 года, — если бы не было твоего источника — добра, света, таланта, тебя как явления, тебя как Учителя, просто тебя».

*
25 февраля 1955 года она признавалась в письме к Л. Г. Бать (бывшей сослуживице):
«...счастлива я была — за всю свою жизнь — только в тот период — с 37 по 39 год в Москве, именно в Москве и только в Москве. До этого счастья я не знала, после этого узнала несчастье, и поэтому этот островок моей жизни так мне дорог...».

источник: Константин Азадовский - Возвращение Ариадны

Thursday, March 27, 2014

Сильнее языка только музыка и запахи/ Katia Margolis - about art

Отрывки; источник: Про искусство- Екатерина Марголис

фото via FB

Поэта далеко заводит речь. Художника свет — чуть ли не еще дальше. А что получается, когда вещи искусства отправляются в свободное плавание и как они живут после — об этом, скорее, не художнику судить, а зрителю. Во всяком случае, как и литературное произведение, так и вещь в изобразительном искусстве работает в обе стороны. Они меняют и художника, и зрителя. Меняют и меняются сами самым непредсказуемым образом.

Термин «графика» объединяет изобразительное искусство со словесностью. На пространстве листа близость поэзии и графического искусства – в самом методе. Буква, линия, чередование черного и белого. Свет и тень. Метрика стиха: чередование ударных и безударных. Пятна. Просветы. Ряд черно-белых полюсов: вещь и пустота, присутствие и небытие. Слово и молчание. Часто изображается не только и не столько контур и линия предмета, сколько пространство между предметами (так называемое negative space). Это во многом похоже на жизнь языка. До какой-то степени иконичность присуща и языку, и изображению. Смыслы живут не только в словах, но и в очертаниях букв, и в звучании фонем.

Живопись непосредственнее языка, но язык настойчивее и устойчивее. Да и по прямому воздействию визуальный опыт очень краткий. Если речь не идет о каком-то жанре, связанном со временем (видео и пр). Сильнее языка только музыка. Она задает все сразу. Весь внутренний контекст для восприятия и все связи. А еще так бывает с запахами. Они, как известно, моментально переносят вас целиком в тот опыт, с которым связаны, если запаху есть на что в нас опереться. Но и всякое восприятие ложится на удобренную чем-то почву.

...для нас, выходцев из советской империи (под выходцами я имею в виду не географию, а биографию) Венеция, конечно же, прежде всего, та самая провинция у моря, идеальная топография внутренней и частной жизни художника и человека, где можно как раз не вдыхать испарений империй. Хотя, справедливости ради, раскрытые львиные пасти - щели для доносов времен Серениссимы - не дают забыть о происхождении и истоках всей этой блаженной красоты.

...на недавно открытой выставке все про время: про то, что уходит, что остается, как следы того, что осталось, обретают новую жизнь под внимательным взглядом, как смываются прибоем мозаики на пляже. Как прозрачные стекла молчат, пока кто-то не возьмет фонарь и не вступит с ними в диалог.

...свет повседневности осв(е)ящает все. Он лепит и форму, и образ. Поэтому какая именно часть реальности, какой преломленный опыт становится художественным произведением, дело отчасти случайное. Все, что хочет быть выраженным, найдет свое выражение вне зависимости от обстоятельств, материалов под рукой и даже времени. Увидеть и сохранить в сердце важнее всего. Это всегда дар и подарок. А как приложить руку - это уже дело второе - в зависимости просто от обстоятельств времени и места.

Если попасть в резонанс, в гармонию с жизнью, даже на самом ее простом житейском уровне, то всему находится место и время.
Когда б мы досмотрели до конца
Один лишь миг всей пристальностью взгляда,
То нам другого было бы не надо,
И свет вовек бы не сходил с лица. (З. Миркина)

Все подлинное основано на повторении. Закаты и восходы. Смена времен года. Приливы-отливы. Жизненные ритмы. Какие-то иные циклы. Музыкальные, поэтические формы. Литургический цикл. Вопрос не в повторении как в таковом, а в способности увидеть все новыми глазами и одновременно узнать в лицо.

Подлинное отличить можно - будь то холст, офорт, инсталляция или объект. Да и понятие красоты и смысла никто не отменял. Об этом, к счастью, последнее время стали вспоминать. Я сужу по Венецианским Биеннале. Несколько лет назад все помойные контейнеры были оклеены афоризмом Патрика Мирмана "Art doesn't have to be ugly to look clever".

Говоря же о даре — самое важное его свойство двунаправленность. Даром получили, даром давайте. Мне всегда казалось, что художник — это тот, кто видит и читает реальность на глубине. И старается поделиться увиденным. Т.е., сделать видимое ему ведомым другим. С тех пор, как ремесло разошлось с искусством, помимо очевидных приобретений есть и немало потерь. Мастерство — первая потеря. И одновременно с утратой каких-то четких профессиональных критериев и умений на первое место встало воображение. Причем понимается оно как-то совершенно криво. Самовыражение вопиющего в пустыне. Диалог становится чем-то вторичным. Мне кажется, в этом огромная ошибка и пространство для фальсификаций и подмен. Все голые короли современного искусства возможны именно из-за подхода «кто не понял, сам дурак». Я совершенно не пропагандирую уплощение и упрощение. Но не предполагать априори возможность диалога как первоосновы искусства, мне кажется главной человеческой ошибкой современного искусства. Воображение художника это всего лишь первый шаг — это внимательный поиск и ожидание облечения в форму. Не побег от мира и не какая-то элитарность, а шаг ему навстречу. И такое воображение может иметь отношение к преображению. Все-таки у них общий корень — образ. Иначе все остаются при своих. И никакого нового смысла и нового видения не рождается.

Мне хотелось бы тут процитировать тут одной из любимых моих авторов, Кристину Кампо (Cristina Campo, pen-name of Vittoria Guerrini, 1923-1977) — итальянской писательницы, мыслителя и переводчицы, к сожалению, малоизвестной за пределами Италии:

«Искусство сегодня – это прежде всего воображение, то есть хаотичное смешение элементов и планов. И, разумеется, это все не имеет никакого отношения к правде (справедливости) (которые и в самом деле не интересуют современное искусство). Так что если внимание есть ожидание, пылкое и бесстрашное принятие реальности, то воображение – это нетерпение, побег в произвол: бесконечный лабиринт без нити Ариадны. Поэтому древнее искусство аналитично, а современное искусство синтетично; искусство по большей части разрушительное, как и положено во времена, питаемые страхом. Ибо истинное внимание не ведет, как могло бы показаться, к анализу, но к синтезу, и оно находит свое разрешение в символе или в образе – одним словом, в судьбе. Анализ становится судьбой, когда внимание, проникнув в переплетение времени и пространства, шаг за шагом сумеет перестроить их в чистую красоту образа. Это внимание Марселя Пруста. Внимание – это путь в сторону невыразимого, единственная дорога к тайне. Оно твердо укоренено в реальности, и тайна открывается только через знаки ее присутствия, заключенные в этой реальности

...Будто джина из бутылки, внимание сначала освобождает идею из образа, а затем вновь помещает идею в образ: подобно тому, как алхимики сначала растворяли соль в жидкости, а затем изучали, каким образом она вновь собирается в кристаллы. В этих двух различных, но одинаково реальных моментах оно членит мир и заново выстраивает его. Так вершится правда и судьба. Драматическое расчленение и выстраивание формы.

И только новое внимание, новая судьба может ее расшифровать. Но слово открывается лишь внимательному взгляду, равному тому вниманию, которое его породило. Оно открывается своим земным и надмирным значением. Чем напряженнее было то внимание, тем большим уважением, тишиной и пространством окружено оно».

* * *
Эдик, Маша, родные, поздравляю вас с прошедшими. Именно эта неустанная радость и изумление перед новым и большим, ваша открытость, готовность расти до него и врастать в новые судьбы так удивительно отличают вас от большинства - всё познавшего, ничему не удивляющегося - от того колхозного кругозора, о котором как-то писал Лев Рубинштейн, который заставляет все мерить черенком от лопаты из своего огорода - качества особенно заметного во многих наших соотечественниках на выезде сейчас, когда в Венеции много русских туристов - и откликнешься было на родную речь, а потом услышишь какую-нибудь реплику и опешишь от неумения людей изумляться (что же толкает тогда на путешествия?), без которого, как тонко подметила Olga Sedakova, невозможно никакое искусство. Да и жизнь.

via Katia Margolis

Судьба и есть Господь Бог/ Aza Taho-Godi: destiny is God

отрывки, источник

Аза Алибековна Тахо-Годи - филолог-классик, преподаватель кафедры классической филологии филфака МГУ, которую больше тридцати лет возглавляла. Ее долгая — она родилась в 1922 году — жизнь тесно связана с философом и филологом Алексеем Федоровичем Лосевым.
Она — его ученица, духовная дочь и хранительница наследия.
Аза Тахо-Годи: К идее красоты надо подходить исторически. Чтобы выяснить, что такое красота, надо читать не только Алексея Федоровича Лосева, но и нашего замечательного поэта Тютчева. Он писал, что под красивым покровом «хаос шевелится».

[***
О чем ты воешь, ветр ночной?
О чем так сетуешь безумно?..
Что значит странный голос твой,
То глухо жалобный, то шумно?
Понятным сердцу языком
Твердишь о непонятной муке —
И роешь и взрываешь в нем
Порой неистовые звуки!..

О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвется он груди,
Он с беспредельным жаждет слиться!..
О, бурь заснувших не буди —
Под ними хаос шевелится!..

Написано, судя по почерку, в 30-х годах, на одном листе со стихотворением «Поток сгустился и тускнеет...». В начале мая 1836 г. послано Тютчевым И. С. Гагарину.
Л. Н. Толстой отметил это стихотворение буквами «Т. Г. К.!» (Тютчев. Глубина. Красота). (источник)]

Не все в древности было прекрасно, а часто безобразное воспринималось как красивое. Что, например, такое змея со своими чудесными узорами? Или красавица Ехидна с прекрасными глазами и белоснежными руками, которая заманивала путников, а потом душила их своими страшными хвостами?
Богиню Афину называли совоокой, потому что давным-давно она была совой. В кабинете Алексея Федоровича стоит потрясающая мощная сова, а на ней медная доска, на которой выгравировано: «Я — сова Афины». Есть знаменитое изображение: на плече у прекрасной Афины сова, у ног — щит, а из‑под него выползает змея. Сова и змея — это напоминание о далеких временах, сохранившихся в виде так называемых рудиментов.

Греки не любили отвлеченностей, а обращали внимание на саму материю. И вместе с тем соблюдали во всем меру. Поэтому красота не может быть излишней, она должна заключать в себе определенную меру. Об этом, между прочим, говорили младшие современники Гомера — поэты Гесиод и Архилох. И, самое главное, надо соблюдать жизненный ритм. Что это такое? Чередование горестей и радостей. Посмотрите, как мудро все устроено. Нынешним людям надо учиться у древних и вместо того, чтобы страдать и трагически воспринимать жизнь, помнить, что на плохом все не заканчивается, придут радость и нечто приятное.

Думаю, в современном мире настоящую красоту — не просто внешнюю, а внутреннюю — вряд ли можно найти.

...античная литература обладает таким огромным запасом!.. Переводы ведь бывают разного типа, смотря что переводить: одно дело — Эсхила, а другое — Еврипида…
Могу только сказать, что обычно редакторы портят тексты, того же Гомера. Если хороший специалист, знаток древнего языка, обладающий еще и поэтическим чутьем, перевел нечто, почему обязательно редактор должен в его работу входить и что‑то в ней менять?..
Знаете такого историка и мифолога Николая Куна? Имейте в виду, что современные редакторы так испортили книги Куна, что от них ничего не осталось. Тем более, никаких легенд у греков не существовало, легенды — привилегия Рима. Кун писал еще до революции, его книги совсем по‑другому назывались. Одна — «Что рассказывали древние греки о своих богах и героях», другая — «Что рассказывали древние римляне о своих богах и героях». После смерти Куна редакторы их соединили, и получилось полное безобразие, извращение задуманных им текстов. Лучше вообще таких книг не читать. Теперь все кому не лень пишут об античности, причем всякую ерунду, потому что напечататься легко — только деньги заплати. Почему‑то считается, что все античное прекрасно: «Ах, какая красота! Все такое белоснежное, великолепное…» При этом судят по римским копиям древнегреческих статуй, ваз, храмов. Между прочим, древнейшие греческие статуи были раскрашены в разные цвета, а вместо глаз у них были драгоценные камни. И поэтому когда в Средние века начали открывать древний мир, то пришли к выводу, что раскрашенные статуи — это бесы, ведь у них не было ничего общего с белыми римскими копиями.

Народ сейчас неграмотный. А откуда все начинается? В школе и даже раньше — в семье, а семья сейчас совсем неграмотная. В нынешней школе такие безобразия с ЕГЭ и всякой этой возмутительной ерундой. Представляете, что после такого «обучения» люди, заплатив деньги (коррупция‑то процветает), попадают в медицинские вузы. Что за врачи из них выйдут?..

Теперь это общая проблема — думающему человеку трудно найти близкого по духу, и стоит она гораздо острее, чем в юные годы Лосева. А в античности эта проблема не ставилась, тогда главными были темы судьбы и героизма. Древние считали, что человек рождается с определенной судьбой, а нить судьбы плетут сестры Мойры. Тот, кто посмел идти против судьбы, был героем. В классической античности героизм ценят, героев может быть много, так что герой не одинок. А в современном мире, думаю, и герой абсолютно одинок.

Сейчас — свобода, правда, никто толком не знает, что это такое и как ею пользоваться по‑настоящему. Свобода в нашем понимании — делай что хочешь, а это и есть сплошное дилетантство. А в тяжелые времена люди‑то и проявляются. Знаете, какое мужество надо иметь, чтобы идти против течения? Когда тебя обличают, считают врагом народа, посылают в лагеря, а сколько там людей погибло… А сейчас что? Хочешь — живи за границей, никто тебя не удерживает. Сейчас никто ничего не помнит, потому что все есть, царит потребительство…

Гуманитарные науки сейчас в тяжелом состоянии, конечно. Их губит так называемый технический прогресс, и он приведет к страшным последствиям — люди разучатся думать и сразу будут рождаться роботами. Так что и в этом плане я пессимист.

Из русской классики очень люблю «Капитанскую дочку» и «Повести Белкина» Пушкина. Перечитываю Лермонтова. Из поэзии — Тютчева, Иннокентия Анненского…

...близится Рождество, вот это действительно праздник. А то все говорят: Новый год, Новый год… А что такое Новый год? Просто новая цифра. И почему‑то считается, что год должен быть замечательный. Люди не могут без надежды, хотя, между прочим, в античном мире надежды не было. И это отражено в знаменитой истории с Пандорой. Часто неграмотно говорят, что она открыла ящик, на самом деле это сосуд, амфора. Так вот, когда она открыла сосуд, оттуда вылетели всевозможные ужасы и беды, а надежда осталась внутри, потому что Пандора в испуге быстро его закрыла.

Судьба, как Алексей Федорович говорил, это и есть Господь Бог. Как он управит — так и будет. А Богу вопросов не задают. Потому что ты глуп, ты человечек, и как ты можешь задавать вопросы самому Богу?..

Saturday, March 22, 2014

Вальтер Беньямин - Роберт Вальзер (1929)/ Walter Benjamin - Robert Walser

Роберта Вальзера можно читать много, о нем же не написано ничего.
В чем сущность этой «малой формы», как назвал ее Альфред Польгар [Альфред Польгар (1875— 1955) – австрийский писатель, автор фельетонов и прозаических миниатюр (сборник «Заметки на полях», 1925, и др.)], и много ли мотыльков- надежд, избегая гордых утесов так называемой великой литературы, находило прибежище в чашечках ее скромных цветов, знают именно что немногие. А другие даже не подозревают, сколь многим они обязаны некоему Польгару, некоему Хесселю [Франц Хессель (1880— 1941) – немецкий писатель, поэт и переводчик; в 1938 г. эмигрировал во Францию, в 1940 г. попал в лагерь Санари- сюр-Мер, в 1941 г. освобожден, но вскоре умер. Автор романов, сборников малой прозы и книги «Прогулки по Берлину» (1929), которой восхищался Вальтер Беньямин, назвавший Хесселя «берлинским крестьянином»], некоему Вальзеру, их нежным или колючим цветам, распустившимся среди запустения книжнолиственного леса. О Роберте Вальзере эти другие вспомнили бы вообще в последнюю очередь. Ибо первое побуждение, обусловленное их убогим пониманием культуры, которое во всех вещах, касающихся писательства, остается пока главенствующим, подсказывает им, что ничтожность содержания, как они выражаются, можно возместить только безупречно «культивированной», «благородной» формой. А как раз у Роберта Вальзера прежде всего бросается в глаза совершенно необычная, трудно описуемая некультивированность. Что ничтожность у него обладает весомостью, а расплывчатость — постоянством, к этому при рассмотрении вальзеровских сочинений приходишь лишь в самом конце.

Легким их рассмотрение быть не может. Ибо мы привыкли, что загадка стиля смотрит на нас из более или менее продуманно выстроенного, соответствующего авторскому намерению художественного произведения, а здесь сталкиваемся — по крайней мере, так кажется — с совершенно непреднамеренной, а все же притягательной, околдовывающей нас некультивированностью речи. Здесь все пущено на самотек, допускающий любые формы, от грациозной игры до горького сарказма. Кажется, сказали мы, это получалось у Вальзера непреднамеренно. Иногда возникали споры, так ли это на самом деле. Но подобные споры не имеют смысла, что нетрудно понять, вспомнив об оброненном Вальзером признании — он, мол, никогда не улучшал в своих «вещицах» ни единой строки. Мы, конечно, не обязаны ему верить, но лучше бы поверили. Потому что тогда могли бы успокаивать себя мыслью: писать и никогда не улучшать написанное — такое подразумевает совершенную слиянность совершенной непреднамеренности и некоего высшего намерения.

Для Вальзера же как его творчества настолько не второстепенно, что все, подлежащее высказыванию, для него отходит на задний план, уступая в значимости самому процессу писания. Уместно даже сказать, что на темы свои он набредает по ходу писания. Сказанное нуждается в объяснении. Но при попытке найти таковое мы сразу наталкиваемся на что-то очень швейцарское, присущее этому писателю — стыдливость.
Об Арнольде Бёклине [Арнольд Бёклин (1827— 1901) – швейцарский живописец, график, скульптор; один из самых значительных европейских художников XIX века], его сыне Карло и Готфриде Келлере рассказывают такую историю: однажды они, как обычно, сидели вместе в трактире. Их столик славился замкнутостью и несловоохотливостью этих трех завсегдатаев. Вот и на сей раз компания сидела молча. Потом, по прошествии долгого времени, младший Бёклин заметил: «Жарко», — а через четверть часа старший откликнулся: «И ветра нет». Келлер, со своей стороны, тоже выдержал длинную паузу; после чего поднялся из-за стола, сказав: «С болтунами пить не хочу». Свойственная крестьянам стыдливость речи, запечатленная в этой эксцентричной шутке, — характерная черта Вальзера. Стоит ему взять перо, как им овладевает отчаяние. Ему кажется, все уже потеряно, в вырывающемся из-под его пера словесном потоке каждая новая фраза, похоже, имеет одну задачу — заставить читателя забыть обо всех предыдущих.

Плач выдает нам, откуда родом любимцы Вальзера. А родом они из безумия и ниоткуда больше. Это всё персонажи, у которых за плечами безумие, потому им и свойственно столь ранящее нас, нечеловеческое, неколебимое легкомыслие. Захоти мы выразить одним словом то, чтó в этих героях осчастливливает нас, но и внушает нам страх, мы могли бы сказать: они все уже исцелились. Правда, о процессе их исцеления мы ничего не узнáем, если только не обратимся к вальзеровской «Снегурочке» [Драмолетта (сказка в стихах), написанная Робертом Вальзером в 1900 г.], одному из глубочайших творений современного поэтического искусства, — ее хватит, чтобы мы поняли, почему этот, как кажется, «заигравшийся» поэт принадлежал к числу любимых авторов требовательного Франца Кафки.

«Меня ужасает мысль, что я мог бы добиться успеха в обществе», говорится в вальзеровском парафразе реплики Франца Моора [герой шиллеровской драмы «Разбойники»]. Все вальзеровские герои разделяют этот ужас. Но почему? Совсем не из отвращения к миру, не из скептического или патетического морализаторства, а исключительно по эпикурейским соображениям. Они хотят наслаждаться собой. И делают это с совершенно незаурядным умением. Проявляя при этом совершенно незаурядное благородство. Они, между прочим, обладают незаурядным правом на это. Ибо никто не наслаждается собой так, как выздоравливающий. Все оргиастическое ему чуждо: струение его обновленной крови находит отзвук в журчании ручья, а навстречу очищенному дыханию его губ веет ветер с горных вершин. Детское благородство — черта, сближающая персонажей Вальзера с героями народных сказок, которые тоже вынырнули из ночи и безумия, из ночи и безумия мифа. Принято считать, что пробуждение человечества совпало с возникновением позитивных религий. Но даже если и так, вряд ли это происходило в незамысловатой и однозначной форме. Скорей такой формой мог бы быть тот великий спор профанной культуры с мифом, что отразился в сказках. Конечно, сказочные персонажи не просто один к одному похожи на вальзеровских. Первые все еще сражаются, чтобы освободиться от зла. Вальзер же начинает с того, на чем сказки заканчиваются: «И если они не умерли, то живут еще и сегодня». Вальзер показывает, как они живут. Его «вещички» — я хочу закончить тем, с чего он начинал — называются: «истории», «сочинения», «маленькие поэмы», «малая проза» и так далее.

источник

Перевод с немецкого Т. Баскаковой

Friday, March 21, 2014

Вальтер Беньямин - Берлинское детство на рубеже веков/ W. Benjamin - Berlin Childhood

Я не знал большего удовольствия, чем то, какое испытывал, просунув пальцы в самую глубину свернутой пары чулок. <…> Запустив руку в такой кошель, я захватывал “начинку”… <…> Сжав начинку в кулаке и удостоверившись, что и впрямь завладел мягкой шерстяной массой, я переходил ко второй части игры, состоявшей в раскрытии. <…> Я все больше вытаскивал “начинку” наружу, пока не случалось ошеломляющее событие: “начинка” — вот она, передо мной, а кошелька, в котором она находилась, нет! Сколько раз я ни повторял этот опыт, все было мало. Он показывал мне, что форма и содержание, покров и сокрытое суть едины. Он учил меня извлекать правду из поэзии столь же бережно, как детская ручонка вытаскивает чулок из его кошелька.

Дети знают отличительный признак этого мира, чулок, который обладает структурой сновидений, когда он, свернутый, лежит в бельевом ящике и является одновременно “мешком” и “гостинцем”. И так же, как они не могут удовлетвориться этими двумя понятиями — мешком и тем, что в нем находится, и одним махом превращают их в нечто третье — в чулок, так и Пруст не был удовлетворен, опустошив одним махом муляж, свое “я”, для того, чтобы все время вносить то третье, тот образ, который удовлетворил бы его любопытство, нет, тоску по минувшему.

…я был исковеркан своим сходством со всем, что меня окружало.

В моем сне… книги лежали в наветренном углу шкафа! В них бушевали грозовые шквалы. Раскрыв одну из них, я очутился бы в утробе, где клубились облака переменчивого пасмурного текста, готового породить цвета. Одни цвета были вялые, другие резвые, но все они неизменно сливались в фиолетовом, такого цвета бывают внутренности забитой скотины.

Небытие мира мне представилось бы ни на йоту менее достоверным, чем бытие, которое вроде как подмигивает небытию.

И когда бумага с сухим треском пропускала иголку, я иной раз, поддавшись искушению, забывал обо всем на свете и любовался хитросплетением нитей на изнанке, которое с каждым новым стежком по лицевой стороне, приближавшим меня к финалу, становилось все запутаннее.

источник

* * *
«Одиночество — это когда те, кого ты любишь, счастливы без тебя».

Tuesday, March 18, 2014

Рабиндранат Тагор /Rabindranath Tagore (1861-1941)

* * *

«Кто ты, не раскрывающая рта?» —
Негромко вопрошает доброта.
И отвечает взор, чью лучезарность
Не помрачить слезам: «Я — благодарность».

* * *
Проснулся малютка-цветок. И внезапно возник
Весь мир перед ним, как огромный прекрасный цветник.
И так он Вселенной сказал, изумлённо моргая:
«Пока я живу, поживи-ка и ты, дорогая».

* * *
Сон говорит: «О реальность!
Я волен, ничем не стеснен».
«Вот почему, — отвечает
реальность, — ты ложен, о сон».
Сон говорит: «О реальность!
Ты связана множеством пут».
«Вот почему, — отвечает реальность,
— меня так зовут».

* * *
Чем выше ложное и бренное мы ценим,
Тем больше смерть для нас становится мученьем.

* * *
Мечта горы — летать; несбыточен полет.
Но в виде облака мечта её живет.

* * *
Мысль пройти сквозь эти двери – отчего нам
тяжела?
Неизвестности – хвала!
Здесь – несчетные надежды, там – пугающая мгла.
Неизвестности – хвала!
Дома знаемого своды сотрясая, мчатся годы.
Не замкнуться же в пределах своего угла!
Неизвестности – хвала!
Смерти ты чуждаешься тревожно,
Оттого и жизнь твоя ничтожна.
Если дом земной, мгновенной полон радости
бесценной —
Чтобы нас в жилище вечном пустота ждала?
Неизвестности – хвала!

* * *
Нет, ты не пустота, о смерть! Иначе
Погиб бы мир в стенаниях и плаче.
Исполнена великой доброты,
Баюкаешь весь мир в объятьях ты.

* * *
Я сижу один. Закат погас.
В дверь души стучатся в поздний час
Путники, окутанные тьмой:
Неосуществленные надежды
С болью возвращаются домой.

Рабиндранат Тагор

Ирина Ясина. История болезни/ patient history

...На этой замечательной акции я познакомилась с режиссером Иваном Дыховичным. Коляску, в которой он сидел, толкал его и мой приятель Лева Рубинштейн. Иван — очень известная личность, его интервью хотели получить все присутствовавшие журналисты. Дыховичный говорил как-то удивительно возмущенно, сострадательно и ярко. Потом Лева сказал мне, что у Ивана рак. Иван Дыховичный не дожил до конца года.

...А в мае заболела моя мама. Онкология. Третья стадия. Жизнь перевернулась еще раз. Но на свои места ничто не встало.

Кто забудет московскую жару и смог лета 2010 года? Мы жили в аду. Здоровым-то было тяжело, а уж маме... Химия, химия, химия, операция, химия, химия. Мы считали дни и градусы на термометре. А я в то лето почувствовала себя не самой слабой в семье.

Я уговаривала маму:
— Мамочка, если бы от моей болезни существовало хоть какое, самое тяжелое, самое противное лекарство, неужели я бы не стала его принимать?
А мама мне говорила:
— У тебя нет боли. Боль — это мука.
Это так. У меня ничего не болит. Мои ноги просто не слушаются. Хочется лежать и не двигаться. Даже не пытаться поднять руку. Когда ты спокоен и неподвижен, то на минуту можешь представить, что здоров. Ничего не болит, просто лежишь тихо-тихо и дышишь. Смотришь в окно и видишь деревья, цветы, белок, птиц. Подходит кошка, поднимаешь руку, чтобы погладить это мурлыкающее счастье, и понимаешь, что левой рукой гладить Норку тяжело. Норка, сядь справа...
Но боли нет. Ты не глотаешь обезболивающие таблетки, не колешь уколы, которые снимают боль, но туманят голову. Люся Улицкая говорит, что после химии так плохо, что ни читать, ни говорить. Только слушать музыку.

— Я впервые в жизни по-настоящему послушала всего Баха, всего Бетховена...
Но потом пройдет. Боль пройдет — и ты снова пойдешь на работу, сваришь мужу обед, встанешь ночью с кровати, когда захочется пить... А если не пройдет, тогда все ненадолго. Как у Лилиан в том ремарковском романе. Но человек хочет жить. Всегда? В любом состоянии? Я пока не знаю.

В конце года произошло неожиданное и страшное. Умер мой неулыбчивый спутник, мой муж, здоровый, молодой мужчина, с которым мы расстались полгода тому назад по моей воле. Расстались из-за моего желания покоя себе и свободы ему. Мой неулыбчивый спутник умер в один миг, не почувствовав боли. Недожив до пятидесяти лет. Смерть, которой человек с моей болезнью завидует. Да и любой другой завидует. Если бы не так рано.

И опять в голове мои дурацкие сравнения. Что лучше? Вот так сразу, как он, или так мучительно — как я? Наверное, нельзя сравнивать. Наверное, живой человек, даже самый больной, не должен об этом думать... Ему, любому живому, по-прежнему так много дано. Лицо своего ребенка. Мамины смеющиеся морщинки. Солнце на щеке. Кошка мурчит. Запах нарциссов. Но я часто думаю, наверное, даже мечтаю о быстрой смерти. Поэтому не боюсь ни самолетов, ни лодок, ничего такого. Но так было бы слишком просто. Моя пьеса так решительно не закончится.

Религиозным людям намного легче. Они верят, что за той гранью, за той таинственной чертой их что-то ждет. Встречи с ушедшими? Как минимум... А я не умею поверить в это. И это моя беда.
А еще страшное чувство вины. В чем я виновата? За что казню себя? За слова... Сколько раз я подкалывала его:
— Не мучай меня, замучаешь до смерти, потом жалеть будешь...
Кто бы знал, что выйдет чудовищно наоборот.

Люся спросила меня:
— Если бы ты знала, если бы предчувствовала, каков предначертанный конец, как бы ты тогда, весной, поступила?..
Господи, конечно, я была бы счастлива терпеть и дальше его придирки, его насмешки, его привычки. Как можно дольше. Как на многое я бы не обращала внимания. Как можно дольше. Только бы он жил. Я бы воевала и гнала бы его к врачам, я стояла бы на коленях, умоляя его измерять давление и пить лекарства. А я сделала так всего однажды. Результата не было, что правда, то правда. Ну и что, что он не хотел лечиться, что он действительно слышать о врачах не хотел? Как я тогда, в начале своей эпопеи: они все хотят меня обмануть, обобрать. Ужас, какое-то первобытное сознание.
— Сама инвалид, не надо из здоровых людей больных себе в компанию делать, — говорил он.
Я обижалась и не настаивала. Здоров так здоров. А надо было искать слова и убеждать, валяться в ногах. Эх, это я сейчас так думаю...

Но все уже произошло. Его нет. На наших общих фотографиях я улыбаюсь во весь рот. А он серьезен. Нарочито серьезен. Но есть одна, где все наоборот. Улыбается он! Искренне, как мальчишка. Это мы в большом и очень добром и настоящем зоопарке. Мы только что посмотрели фламинго и движемся к коалам.

источник
нашла через ЖЖ Г. Дашевского

Monday, March 17, 2014

удел людей, выпадающих из рубрик / Hannah Arendt on Walter Benjamin

Видимо, посмертная слава — это удел людей, выпадающих из рубрик, тех, чьи труды не умещаются в установленный порядок, но и не порождают новых жанров на радость будущим классификаторам...
Чтобы описать Беньямина и его произведения в привычной нам системе координат, не обойтись без великого множества негативных суждений.
Он был человеком гигантской эрудиции, но не принадлежал к ученым;
он занимался текстами и их истолкованием, но не был филологом;
его привлекала не религия, а теология и теологический тип интерпретации, для которого текст сакрален, однако он не был теологом и даже не особенно интересовался Библией;
он родился писателем, но пределом его мечтаний была книга, целиком составленная из цитат;
он первым в Германии перевел Пруста (вместе с Францем Хесселем) и Сен-Жон Перса, а до того — бодлеровские «Tableaux parisiens», но не был переводчиком;
он рецензировал книги и написал немало статей о писателях, живых и умерших, но не был литературным критиком;
он создал книгу о немецком барокко и оставил огромную незавершенную работу о Франции XIX века, но не был историком ни литературы, ни чего бы то ни было еще;
я надеюсь показать, что он был мастером поэтической мысли, притом что ни поэтом, ни философом он тоже не был...

Кроме простого выпадения из рубрик, есть в жизни тех, кто «одержал победу в смерти», другая, менее объективная черта. Я говорю о неудаче. Мимо этого фактора, крайне значимого в беньяминовской судьбе, пройти невозможно, настолько остро Беньямин, скорей всего никогда не думавший и не мечтавший о посмертной славе, сознавал свою неудачливость. На письме и в разговорах он обычно ссылался на «маленького горбуна» — сказочную фигуру из знаменитой книги народных песен «Des Knaben Wunderhorn»...

Его занимала взаимосвязь между уличной сценкой, спекуляциями на фондовой бирже, стихотворением, мыслью — та скрытая линия, которая их соединяет и дает историку или филологу основание считать все это принадлежностью одной эпохи. Когда Адорно критиковал Беньямина, «во все глаза следящего за новостями дня», он, со своей стороны, был совершенно прав: именно это Беньямин делал и хотел делать. Под сильнейшим влиянием сюрреализма он «пытался уловить профиль истории в самых ничтожных образах реальности, в ее клочках»... Если, иными словами, что и завораживало Беньямина с самого начала, то никогда не идеи — только феномены. «В так называемом прекрасном самое парадоксальное то, что оно вообще существует наяву», — писал Беньямин, и этот парадокс — или, проще, чудо явления — всегда был в самом центре его интересов.

...недаром он — помня, конечно, о «пространствах руин и полях разрушений» в собственном творчестве — писал: «Для понимания оставшегося после Кафки требуется, среди прочего, просто-напросто признать, что он потерпел крах». Метко сказанное Беньямином о Кафке вполне приложимо к нему самому: «Подробности этого краха бесчисленны. Напрашивается даже такая мысль: стоило ему убедиться в поджидающем крахе, как все остальное произошло с ним уже en route, словно во сне».

26 сентября 1940 года на франко-испанской границе, уже на пути в Америку, Вальтер Беньямин покончил с собой. Причины тому были разные. Гестапо конфисковало его парижскую квартиру вместе с библиотекой («важнейшую ее половину» он сумел в свое время вывезти из Германии) и многими рукописями... Как ему было жить без библиотеки? Чем зарабатывать без оставшихся в рукописях пространных цитат и выписок? Да и не тянуло его в Америку, где ему скорей всего — он об этом не раз говорил — не найдут другого применения, кроме как возить по стране экспонатом «последнего европейца».
Но прямой причиной беньяминовского самоубийства стал неожиданный удар судьбы. Из-за мирного соглашения между вишистской Францией и третьим рейхом эмигранты из гитлеровской Германии — les refugies provenant d’Allemagne, как их официально именовали во Франции, — оказывались под угрозой высылки на родину. <...> Для спасения этой категории эмигрантов Соединенные Штаты через свои консульства в свободной зоне распространяли особые визы. Усилиями Института в Нью-Йорке Беньямин одним из первых получил такую визу в Марселе. Дальше он быстро добился испанской транзитной визы, дававшей право доехать до Лисабона, чтобы оттуда отплыть в Америку. Однако у него не было визы на выезд из Франции, которая все еще требовалась в тот период и в которой французские власти неизменно отказывали эмигрантам из Германии в угоду гестапо. Вообще говоря, и здесь не было особых трудностей, благо довольно короткая и не слишком трудная дорога через горы до Пор-Бу была хорошо известна и не охранялась французскими пограничниками. Но от Беньямина, страдавшего тяжелой сердечной недостаточностью, даже самый короткий путь требовал большого напряжения, и до Пор-Бу он добрался совершенно без сил. В пограничном испанском городке эмигранты, к которым он присоединился, узнали, что как раз в этот день Испания закрыла границу и испанские службы не принимают виз, выданных в Марселе. Эмигрантам было предложено тем же путем на следующее утро вернуться во Францию. Ночью Беньямин лишил себя жизни, и потрясенные его самоубийством пограничники разрешили оставшимся проследовать в Португалию. А через несколько недель было снято и запрещение на въезд. Сутками раньше Беньямин проехал бы безо всяких помех, сутками позже в Марселе бы знали, что испанская граница временно закрыта. Катастрофа могла произойти только в тот единственный день.

Его жесты, поворот головы при вслушивании и разговоре; его походка; его манеры, а особенно — манера говорить, вплоть до выбора слов и особенностей синтаксиса; наконец, его бросавшиеся в глаза идиосинкратические вкусы — все было до того старомодным, точно его ненароком вынесло из XIX века в XX, как мореплавателя — на берег чужой земли. Чувствовал ли он себя в тогдашней Германии как дома? Сомневаюсь. Впервые оказавшись во Франции в 1913 году, совсем молодым человеком, он через несколько дней ощущал себя на улицах Парижа «едва ли не уютней», чем на знакомых с детства улицах Берлина. Он мог почувствовать уже тогда и несомненно почувствовал двадцатью годами позже, насколько путешествие из Берлина в Париж означает перемещение во времени — не из одной страны в другую, а из двадцатого столетия в девятнадцатое.

Город как таковой вознаграждал за все. Бульвары, которые Беньямин открыл для себя еще в 1913 году, строились из домов, «возведенных, казалось, не для того, чтобы жить в них, а словно камни — для того, чтобы между ними прогуливаться».

«Мои цитаты — вроде грабителей с большой дороги: совершают вооруженные налеты и освобождают праздношатающихся от привычной убежденности». По Беньямину — примером ему тут служил Краус, — эта новая роль цитат порождена глубочайшим разочарованием. Но разочарованием не в прошлом, которое-де «не проливает больше свет на будущее» и обрекает человеческий разум на «блуждания во тьме», как это было у Токвиля, а разочарованием в настоящем — и тягой к его разрушению. Поэтому сила цитат для Беньямина — «в их способности не сохранить, а, наоборот, отряхнуть прах, вырвать из контекста, разрушить»... Разрушительная мощь цитаты — «последняя надежда сохранить от прошлого времени хотя бы что-то, сохранить единственным способом: вырвав силой»...

Я уже упоминала главную страсть Беньямина, собирательство. Началось это, и очень рано, с того, что он сам окрестил «библиоманией», но вскоре выросло до феномена, говорящего уже не столько о человеке, сколько о его трудах. Я имею в виду собирание выписок. (Однако и книги он не переставал собирать никогда. Перед самым падением Франции Беньямин всерьез задумал обменять недавнее собрание сочинений Кафки в пяти томах на несколько первоизданий его ранних вещей — затея, понятная лишь библиоману.) «Внутренняя потребность иметь библиотеку» заявила о себе примерно в 1916 году, когда Беньямин в своих разработках обратился к романтизму, «последней школе, которая еще раз спасла традицию». О том, что и в этой, столь характерной для наследников и последышей, страсти к прошлому таилась своя разрушительная сила, Беньямин догадался много позже, потеряв веру и в традицию, и в нерушимость мира...

Мотивы коллекционерства многоразличны и не всегда легко постижимы. Как заметил (вероятно, первым) Беньямин, собирательство — страсть детей, для которых вещи еще не товар и оцениваются независимо от полезности, и любимое развлечение богатых, которые имеют вполне достаточно, чтобы не нуждаться ни в чем полезном, почему и могут позволить себе роскошь — сделать «преображение вещей» занятием в жизни. А для этого они должны видеть во всем прекрасное, что требует «незаинтересованного созерцания» (по Канту). Так или иначе, коллекционная вещь обладает только любительской, но ни в коем случае не потребительской ценностью... Коллекционирование — это искупление вещей и, стало быть, искупление людей. Даже в чтении книг для настоящего библиофила есть что-то подозрительное.
«И вы все это читали?» — передает Анатоль Франс вопрос гостя, пораженного его библиотекой. «И десятой части не прочел. Но, думаю, вы тоже не каждый день пользуетесь своим севрским фарфором?» (из эссе Беньямина «Распаковывая библиотеку»). Отсюда и фетишистский характер, который Беньямин явно придает собираемым вещам.

«Истинная и глубочайшим образом непонятая страсть коллекционера всегда анархична и разрушительна. Соединять с приверженностью к вещам, индивидуальным образчикам, заботливо выстроенным на полках предметам упорный и сокрушительный протест против всего типичного, всего упорядоченного — вот его диалектика» («Хвала кукле», 1930).

Трудясь над исследованием немецкой трагедии, он хвастался своей коллекцией из «более чем шестисот совершенно систематично и ясно выстроенных цитат». Как и позднейшие записные книжки, эта коллекция была не сборником выдержек, цель которой — облегчить написание работы; нет, она и составляла работу, текст был уже делом вторичным. Работать значило для Беньямина извлекать фрагменты из их первоначального контекста и выстраивать заново так, чтобы они сами иллюстрировали друг друга и были способны отстоять свое право на существование именно в таком, свободно плавающем виде. В конце концов, перед нами своеобразный сюрреалистский монтаж.

Главным для Беньямина было уйти ото всего сколько-нибудь напоминающего сопереживание, для которого данный предмет исследования уже заранее содержит готовый смысл, а тот сам по себе передается либо может быть передан читателю или зрителю: «Ни одно стихотворение не предназначено читателю, ни одна картина — зрителю, ни одна симфония — слушателю». («Задача переводчика»).

Ханна Арендт - Вальтер Беньямин
Перевод с английского – Борис Дубин
источник

Sunday, March 16, 2014

не подумай, что я веселый и тем более счастливый человек/ Sergey Dovlatov, from letters

Сергей Довлатов - из писем к Юлии Губаревой

17 февраля (1988):
Еще общался с Татьяной Толстой, шумной и безапелляционной дамой.

12 мая (1988):
У меня вышла очередная книжка по-английски. Рецензии пока хорошие. Личико мое опухшее попало даже на обложку самого авторитетного на Западе лит. органа — «Бук ревью». Рядом, черт бы ее побрал, Таня Толстая. Не дают ваши мне одному, в одиночестве, насладиться триумфом. Таню, я уверен, принимают здесь за вдову Льва Толстого. (...)

26 июля (1988):
Я не пью, не курю, не ем, все это мне категорически запрещено, только читать еще разрешается, но это, как говорит один мой знакомый, — пока зрение хорошее. Про курение же другой мой знакомый, И. Бродский, сказал: «Если не курить утром после кофе, тогда и просыпаться не стоит...»

...главное — не подумай, что я веселый и тем более счастливый человек. О, нет.

26 сентября (1988)
Даниле скажи, чтобы прочел письма Ван Гога — это лучшая в мире книга об искусстве.

источник

Saturday, March 15, 2014

стремление к долговечности написанного / Walter Benjamin on Paul Valéry (1931)

К его шестидесятилетию

Напряжение – вот главное впечатление, исходящее от всего его облика, напряжение в наклоне головы, во взоре глубоко запавших глаз, в которых угадывается отрешенность от земных картин, позволяющая этому человеку выверять курс своей внутренней жизни как по ним, так и по звездам. Одиночество – вот ночь, источающая эти картины, а по части одиночества у Валери опыт, большой опыт.

...В этой речи [при вступлении во Французскую академию], кстати, изложен взгляд на писательство, достаточно необычный, чтобы запечатлеть оригинальность автора. Это речь о «Долине Иосафата», в которой толпятся писатели, бывшие и нынешние:
«Всякое новое теряется в другом новом. Любая иллюзия собственной оригинальности здесь вмиг исчезает. Душа омрачается и в мыслях, хотя и с болью, но с болью странной, смешанной с глубоким состраданием и иронией, обращается к тем миллионам собратьев по перу, тем бесчисленным агентам духа, каждый из которых в свой час ощущал себя свободным творцом, причиной причин, обладателем абсолютной истины, единственным и неповторимым источником, и вот он, который дни свои провел в корпении, лучшие часы отдавая на то, чтобы остаться различимым в вечности, теперь изничтожен этой неисчислимостью и навсегда поглощен постоянно растущим столпищем равных себе».
У Валери на место этого абсолютно тщетного стремления к собственной различимости заступает иное – стремление к долговечности, долговечности написанного. Долговечность написанного – это нечто совсем иное, нежели бессмертие пишущего, во многих случаях она утверждалась уже без пишущих, помимо них. Не оригинальность, а долговечность – вот что определяет для него классичность текста, и Валери не уставал снова и снова доискиваться до условий, в которых она возникает.

Картезианские сомнения в знании у Валери почти приключенческим образом, но при этом вполне методично, углубились до сомнений в самом вопрошании:
«Сила случая, богов или судьбы – все это не что иное, как явления нашей духовной немощи. Будь у нас ответ на все – я имею в виду точный ответ, – этих сил не существовало бы... Мы и это чувствуем точно, и в этом причина, почему в конце концов мы восстаем против собственных же вопросов. Но это и должно бы стать началом. Необходимо в глубине самого себя сформировать вопрос, который всем другим вопросам предшествует и каждый из них проверяет на годность».

источник

Friday, March 14, 2014

переживаемое нами «чрезвычайное положение» — не исключение, а правило/ Walter Benjamin - On the Concept of History

Вальтер Беньямин. О понятии истории (фрагменты)

I
Известна история про шахматный автомат, сконструированный таким образом, что он отвечал на ходы партнера по игре, неизменно выигрывая партию. Это была кукла в турецком одеянии, с кальяном во рту, сидевшая за доской, покоившейся на просторном столе. Система зеркал со всех сторон создавала иллюзию, будто под столом ничего нет. На самом деле там сидел горбатый карлик, бывший мастером шахматной игры и двигавший руку куклы с помощью шнуров.
К этой аппаратуре можно подобрать философский аналог. Выигрыш всегда обеспечен кукле, называемой «исторический материализм» [В одном из вариантов текста вместо «исторический материализм», «исторический материалист» используются понятия «историческая диалектика», «исторический диалектик»].
Она сможет запросто справиться с любым, если возьмет к себе на службу теологию, которая в наши дни, как известно, стала маленькой и отвратительной, да и вообще ей лучше никому на глаза не показываться.

II
«К наиболее примечательным свойствам человеческой души, — замечает Лотце [Рудольф Герман Лотце (1817-1881) — немецкий физиолог и философ; слова заимствованы из его трехтомного труда «Микрокосм. Идеи по естественной истории и истории человечества» (1864)], — принадлежит... наряду с таким множеством эгоизма в отдельном человеке всеобщая независтливость любой современности по отношению к будущему».
Из этого положения следует, что образ счастья, нами лелеемый, насквозь пропитан временем, в которое нас определил ход нашего собственного пребывания в этом мире.

III
Летописец, повествующий о событиях, не различая их на великие и малые, отдает тем самым дань истине, согласно которой ничто из единожды происшедшего не может считаться потерянным для истории.

IV
Помышляйте прежде всего
о пище и одежде, тогда царство Божие
само упадет вам в руки.
Гегель, 1807
[из письма к К. Л. фон Кнебелю от 30.08.1807 г.]

Классовая борьба, неотступно витающая перед взором историка, прошедшего школу Маркса, — это борьба за вещи грубые и материальные, без которых не бывает вещей утонченных и духовных. Тем не менее присутствие этих последних в классовой борьбе представляется иначе, нежели добыча, достающаяся победителю. Они живут в этой борьбе как убежденность, как мужество, юмор, хитрость, непреклонность, и они оказывают обратное воздействие на отдаленное время. Они не перестанут вновь и вновь подвергать сомнению каждую победу, когда-либо достававшуюся господствующему классу.

V
Подлинный образ прошлого п р о с к а л ь з ы в а е т мимо. Прошлое только и можно запечатлеть как видение, вспыхивающее лишь на мгновение, когда оно оказывается познанным, и никогда больше не возвращающееся.

VI
Исторически артикулировать минувшее не значит познать его таким, «каким оно было на самом деле» [принцип, сформулированный крупнейшим немецким историком XIX в. Л. фон Ранке (1795-1886)].
Задача в том, чтобы овладеть воспоминанием, как оно вспыхивает в момент опасности.

VII
Не забывайте о великой стуже
В юдоли нашей, стонущей от бед.
Брехт. Трехгрошовая опера [строки из финального хорала пьесы, пер. С. Апта].

Фюстель де Куланж [Н. Д. Фюстель де Куланж (1830-1889), французский историк-позитивист] рекомендует историку, желающему проникнуться какой-либо эпохой, выбросить из головы все, что ему известно о последующем ходе событий. Лучшей характеристики приема, с которым порвал исторический материализм, и не придумать. Речь идет о приеме вживания. Истоки его — в лености сердца, acedia, неспособной овладеть подлинным образом истории, вспыхивающим лишь на миг. У теологов Средневековья она слыла первопричиной меланхолии. Флобер, знававший ее, пишет: «Немногие догадаются, сколько мне потребовалось печали, чтоб воскресить Карфаген».
Природа этой печали станет яснее, если задаться вопросом, в кого же собственно вживается последователь историзма. Ответ неизбежно гласит: в победителя. А все господствующие в данный момент — наследники всех, кто когда-либо победил. Соответственно, вживание в победителя в любом случае идет на пользу господствующим в данный момент. Этого для исторического материалиста достаточно. Любой побеждавший до сего дня — среди марширующих в триумфальном шествии, в котором господствующие сегодня попирают лежащих сегодня на земле. Согласно давнему и ненарушаемому обычаю добычу тоже несут в триумфальном шествии. Добычу именуют культурными ценностями. Исторический материалист неизбежно относится к ним как сторонний наблюдатель. Потому что все доступные его взору культурные ценности неизменно оказываются такого происхождения, о котором он не может думать без содрогания. Это наследие обязано своим существованием не только усилиям великих гениев, создававших его, но и подневольному труду их безымянных современников.

(Могила В. Беньямина с выделенной ниже фразой из Тезиса 7, на немецком и каталанском)

Не бывает документа культуры, который не был бы в то же время документом варварства. И подобно тому, как культурные ценности не свободны от варварства, не свободен от него и процесс традиции, благодаря которому они переходили из рук в руки.

VIII
Традиция угнетенных учит нас, что переживаемое нами «чрезвычайное положение» — не исключение, а правило.
...Изумление по поводу того, что вещи, которые мы переживаем, «еще» возможны в двадцатом веке, н е является философским [Представление об изумлении как «начале философии» восходит к Платону (Теэтет, 155D)].

IX
Мои крыла готовы взвиться,
Люблю возврата миг.
Будь жизнь моя одна страница,
Я б счастья не достиг.
Герхард Шолем. Привет от Angelus'а
[Строки из стихотворения, написанного Герхардом (Гершомом) Шолемом (1897-1982), другом юности В. Беньямина, видным исследователем иудейской мистики, в связи с днем рождения Беньямина в 1921 году. Под Angelus'ом имеется в виду персонаж акварели Пауля Клее "Angelus Novus"]

У Клее есть картина под названием «Angelus Novus»*. На ней изображен ангел, выглядящий так, словно он готовится расстаться с чем-то, на что пристально смотрит. Глаза его широко раскрыты, рот округлен, а крылья расправлены. Так должен выглядеть ангел истории. Его лик обращен к прошлому. Там, где для н а с — цепочка предстоящих событий, там о н видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую все это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мертвых и слепить обломки. Но шквальный ветер, несущийся из рая, наполняет его крылья с такой силой, что он уже не может их сложить. Ветер неудержимо несет его в будущее, к которому он обращен спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу. То, что мы называем прогрессом, и есть этот шквал.

[* Беньямин приобрел акварель Пауля Клее «Angelus Novus» в 1921 году. Он очень любил эту картину, название «Angelus Novus» было предложено им для журнала, который он собирался издавать в начале 20-х годов (сохранилось программное заявление, написанное Беньямином для журнала, осуществить издание не удалось)].

X
Предметы, которые монастырские правила предлагали монахам [во французском тексте вместо «монахам» — «послушникам»] для медитации, имели своей целью отвратить их от мира и его суеты. Ход мысли, которым мы здесь следуем, был рожден аналогичным предназначением.

XI
Конформизм, с самого начала присущий социал-демократии, отличает не только ее политическую тактику, но и ее экономические представления. Он и был причиной позднейшего краха. Ничто не коррумпировало немецкий рабочий класс в такой степени, как мнение, что о н плывет по течению. Техническое развитие представлялось ему направлением того потока, который, как он был уверен, его и нес. Отсюда был всего шаг до иллюзии, будто фабричный труд, осуществляемый в ходе технического прогресса, представляет собой политическую активность.

Труд, как он отныне понимается, сводится к эксплуатации природы, которая с наивным удовлетворением противопоставляется эксплуатации пролетариата.

XII
Нам нужна история, но мы будем
обходиться с ней иначе, чем изнеженный
праздношатающийся в садах науки.
Ницше

О пользе и вреде истории для жизни.
Она удовольствовалась тем, что предложила рабочему классу роль избавителя г р я д у щ и х поколений. Тем самым она подрезала его становую жилу. В этой школе класс отучился и от ненависти, и от готовности к жертвам. Потому что и то, и другое питается образом порабощенных предков, а не идеалом освобожденных внуков [во французском тексте здесь продолжение:
«Наше поколение дорого расплатилось за знание этого, потому что единственный образ, который оно оставит после себя, — образ побежденного поколения. Именно в этом заключается его завещание грядущему»].

XIV
В истоках скрыта цель.
Карл Краус. Сентенции в стихах

История — предмет конструкции, место которой не пустое и гомогенное время, а время, наполненное «актуальным настоящим» [Jetztzeit].

XVIII
«Жалкие пятьдесят тысяч лет homo sapiens, — заявляет один современный биолог, — в отношении к истории органической жизни на Земле не более чем две секунды в конце полных суток. История цивилизованного человечества была бы, при рассмотрении в этом масштабе, не более чем пятой частью последней секунды последнего часа».

Тезисы «О понятии истории» написаны Беньямином в начале 1940 года. Сохранилось несколько вариантов текста, а также предварительные заметки к нему.
Перевод с немецкого и комментарии Сергея Ромашко

источник

Двенадцать стульев. Комментарий/ "Twelve Chairs" - commentaries


Глава 1. Безенчук и нимфы

... В уездном городе N... Словосочетания «уездный город N», «губернский город N» или просто «город N», весьма часто встречающиеся в русской прозе XIX века, — общее место, своего рода символ глухой провинции, захолустья. Однако в романе «Двенадцать стульев» привычный смысл их несколько изменился: захолустье стало советским, черты «нового быта» комически соседствовали здесь с прежними, постепенно вытесняемыми. Фактически к реформе приступили в 1923 году и завершили шесть лет спустя. В 1927 году, когда разворачивается действие романа, вне районирования оставалось менее четверти территории СССР, где хотя бы в названиях учреждений еще сохранялось специфическое сочетание «имперского» и «советского»: исполнительный комитет губернского совета — губисполком, уездного — уисполком, уездная милиция — умилиция и т. п.

...довоенные штучные брюки... Узкие брюки с завязками у щиколоток (чтобы всегда оставались на ногах натянутыми) были модны в начале 1910-х годов, но ко второй половине 1920-х годов такой фасон выглядел давно устаревшим. Что же касается определения «штучные», то оно означало «сшитые по индивидуальному заказу», а не купленные, например, в магазине или лавке готового платья.

...короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами и низкими подборами... Подборами именовали каблуки, поскольку сапожник «подбирал» их по высоте, наклеивая несколько кусков толстой кожи друг на друга, слоями. Воробьянинов носит так называемые полусапожки — того фасона (узкий квадратный носок, короткие мягкие голенища, низкий каблук), что был модным в предреволюционные годы.

...лунный жилет, усыпанный мелкой серебряной звездой... То есть сшитый из белой орнаментированной ткани «пике» — плотной, глянцевой, с выпуклыми узорами. Белый пикейный или шелковый жилет — непременный элемент вечернего костюма предреволюционных лет, он был обязателен к фраку или смокингу.

...люстриновый пиджачок... Сшитый из люстрина (от фр. lustre — лоск, глянец, блеск), жесткой безворсовой ткани с отливом, для изготовления которой использовалась шерсть грубых сортов. Ко второй половине 1920-х годов люстрин давно вышел из моды и стал одним из самых дешевых видов сукна.

...чугунная лампа с ядром, дробью... Имеется в виду характерная деталь предреволюционного быта — керосиновая лампа с резервуаром, вставленным в металлическую вазу. Такие лампы подвешивались на цепях, перекинутых через потолочные крюки, и высота их регулировалась с помощью противовесов, полых металлических шаров, куда засыпалась дробь: если лампу требовалось опустить — часть дроби высыпали в специальную чашку.

...касторовую шляпу... То есть сшитую из кастора (фр. castor — бобр, бобровый мех) — плотной суконной ткани с густым, ровным, гладким и пушистым ворсом, для изготовления которой использовался бобровый или козий пух.

...запахом ализариновых чернил... Ализарин — органический краситель, получаемый при переработке каменного угля. Сильный едкий запах, похожий на уксусный, был свойствен самым дешевым сортам чернил.

...против ихнего глазету... Имеется в виду обивка гроба глазетом (фр. глянцевитый, блестящий) — плотной тканью, основа которой, то есть продольная (вертикальная) нить — шелковая, а уток — поперечная (горизонтальная) нить — металлическая, серебряного цвета.

Глава 2. Кончина мадам Петуховой

...платья «шантеклер»... Мода на такие платья — яркие, длинные, узкие в талии, обтягивавшие бедра и резко расширявшиеся от колена — распространилась после петербургской постановки в 1910 году аллегорической пьесы Э. Ростана «Шантеклер» (фр. сhanteclеr — букв. «певец зари»), действие которой происходит на птичьем дворе, а главный герой — петух, влюбленный поэт по имени Шантеклер. Экстравагантная пьеса, провалившаяся на родине автора, широко обсуждалась в русской периодике, и торговцы использовали этот фактор для рекламы: помимо платьев, были еще духи и шоколад с тем же названием.

...в Старгороде... Судя по рукописи, авторы намеревались назвать город, где ранее жили Ипполит Матвеевич и Клавдия Ивановна, Барановым или Барановском. Однако позже Ильф и Петров отказались от этих юмористических вариантов, напоминавших о знаменитых Глупове, Скотопригоньевске и т. д. Новое название, сохранившееся во всех публикациях, связано, вероятно, с местом действия романа Н. С. Лескова «Соборяне», но в то же время указывает и на хрестоматийный Миргород.

...Мебель была превосходная, гамбсовская... Речь идет о фирме, которую основал немецкий мастер-мебельщик Г. Гамбс (1765—1831), работавший в России с 1790-х годов. В 1810 году он получил право именоваться «придворным мебельщиком», а с 1828 года фирму возглавил его сын — П. Г. Гамбс, при котором с 1860-х годов изготовлялись гарнитуры, подобные тому, что описан в романе. Знаменитая «гамбсова мебель» — ореховая, округлых форм, на изогнутых ножках — обивалась кожей, штофом или ситцем.

Глава 3. Зерцало грешного

...триумфальная арка елисаветинских времен... Имеются в виду годы царствования императрицы Елизаветы Петровны (1741—1761). Для современников Ильфа и Петрова намек был вполне прозрачным: летом 1927 года, несмотря на протесты многих известных ученых, Президиум ВЦИК принял решение о сносе знаменитых московских Красных ворот — каменной триумфальной арки, построенной в 1753—1757 годах по проекту Д. В. Ухтомского.

...без мотора... Согласно тогдашнему законодательству, ремесленники-кустари, использовавшие какие-либо моторы, станки и т. п., платили дополнительный налог.

...к обновленцам перейти собрался... по иллюзионам ходят, алименты платят... Обновленцами называли представителей либерально-реформаторского движения священнослужителей Русской Православной Церкви, формировавшегося в 1900-е годы. Значительное влияние обновленцы приобрели в 1922 году, когда поддержали советское правительство в конфликте с патриархом. Они декларировали тождественность христианства и социалистической идеологии, выступали за упрощение обряда и обмирщение быта священнослужителей. Именно обмирщение подразумевает попадья, говоря в связи с обновленцами об «иллюзионах», то есть кинозалах, где шли также эстрадно-цирковые дивертисменты: посещение «публичных увеселений» традиционно считалось для православного духовенства крайне предосудительным. Что же касается «алиментов», то речь идет о выдвинутом обновленцами требовании предоставить священнослужителям право на развод и второбрачие. Подобного рода лозунги весьма способствовали компрометации реформаторов, и к 1927 году епископы-традиционалисты, в свою очередь пошедшие на компромисс с правительством, практически ликвидировали обновленческое движение, изолировали его немногочисленных сторонников от церковного большинства.

Глава 4. Муза дальних странствий*
*Возможно, источник названия главы — популярные в 1920-е годы стихи Н. С. Гумилева — см., например:
«Что до природы мне, до древности, /
Когда я полон жгучей ревности, /
Ведь ты во всем ее убранстве/
Увидел Музу Дальних Странствий» («Отъезжающему»).

...палаточник... угощавший пивом финагента... Финансовыми агентами именовали служащих территориального подразделения налоговой инспекции, которые, подчиняясь финансовым инспекторам (фининспекторам), непосредственно контролировали уплату налогов частными предпринимателями, так называемыми нэпманами. Шутки по поводу коррумпированности служащих финансовой инспекции были, можно сказать, дежурными в фельетонистике 1920-х годов.

...бесплацкартный поезд... В тогдашних железнодорожных билетах значились только номера поезда и вагона, конкретное же место каждого пассажира указывалось в специальной квитанции — плацкарте (нем. Platzkarte — билет на место). Билеты в бесплацкартный вагон продавались по количеству пассажиров — без указания конкретного места. Таким образом, места занимались в зависимости от проворности и предприимчивости пассажиров, чем и объясняется «кровопролитный характер» посадки. В поздних вариантах слово «кровопролитный» заменено на «скандальный».

«Шанхайский переворот», а пресловутая «кровавая баня в Шанхае», свидетельствовавшая о глобальной неудаче советской политики на Дальнем Востоке, стала основной газетной новостью 15 апреля 1927 года — в тот день, когда и начинается действие романа.

Главы 5 и 6 («Бойкий мальчик» и «Продолжение предыдущей»), целиком отведенные предреволюционным похождениям Воробьянинова, были исключены из романа еще при подготовке первой публикации 1928 года в журнале «30 дней». Под общим заглавием «Прошлое регистратора загса» они напечатаны в октябрьском номере этого журнала за 1929 год.

...фельетонистом Принцем Датским... Расхожие псевдонимы такого рода воспринимались как журнально-газетные штампы, да и вся статья провинциального фельетониста — набор тогдашних штампов.

В русском кинопрокате было принято переименовывать иностранных знаменитостей, и Поксоном называли всемирно известного американского комика Дж. Банни (1863—1915).

Глава 7. Великий комбинатор

...налитое яблоко... Так в рукописи. При публикации слово «налитое» заменено на «нагретое», однако в беловом варианте соответствующей правки нет. Вероятно, причина изменения — опечатка, допущенная машинисткой и не замеченная авторами.

...ни денег, ни квартиры... не было даже пальто... в зеленом, узком, в талию, костюме... лаковых штиблетах... Носков под штиблетами не было... Как и в случае с Воробьяниновым, в описании акцентированы контрасты, подсказывающие читателю наиболее вероятное их объяснение, надо полагать, очевидное соавторам, особенно бывшему сыщику Петрову. Оно связано со специфическим социальным статусом героя — в Старгород вошел заключенный, неоднократно судимый и совсем недавно освободившийся, то есть преступник-рецидивист. Бездомный бродяга, не имеющий холодной весной (лед на лужах) ни пальто, ни носков, не путешествует в модном костюме и щегольской обуви. Зато для рецидивиста тут нет ничего необычного. Квартиры у него нет и быть не должно — советским законодательством предусматривалось, что осужденные «к лишению свободы» лишались «права на занимаемую жилую площадь».

... турецко-подданный... Современники здесь видели намек на то, что отец Бендера жил в южнорусском портовом городе, вероятнее всего — Одессе, где многие коммерсанты, обычно евреи, принимали турецкое подданство, дабы дети их могли обойти ряд дискриминационных законоположений, связанных с конфессиональной принадлежностью, и заодно получить основания для освобождения от воинской повинности.

...в походном зеленом костюме... Иронический парафраз описания Наполеона из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Воздушный корабль»: «На нем треугольная шляпа /И серый походный сюртук».

Допр — дом принудительных работ, одна из разновидностей советских тюрем описываемого периода. Согласно тогдашним идеологическим установкам, революция ликвидировала социальную основу преступности — классовое неравенство, потому в СССР должны были исчезнуть тюрьмы и каторга. Установки эти реализовывались только терминологически: тюрьму и каторгу как государственные институты официально переименовали в «места заключения».

Глава 8. Бриллиантовый дым

...участник концессии... Концессия (лат. concessio — разрешение, уступка) — официальное разрешение на заранее оговоренных условиях какой-либо предпринимательской деятельности, обычно предполагающей использование государственной или муниципальной собственности (строительство и эксплуатация заводов, железных дорог, рудников и т. п.), а равным образом само предприятие, организованное после такого разрешения. Бендер пародийно переосмысливает газетные публикации: предмет концессии — розыск и последующее использование имущества Воробьянинова, которое, согласно советскому законодательству, изначально подлежало национализации, а в роли иностранного инвестора — сам Воробьянинов, принятый дворником за эмигранта-парижанина, советскую же сторону представляет местный мошенник.

...шерстяные напульсники... Имеются в виду вязаные эластичные повязки-браслеты на запястье. В предреволюционные годы бытовало мнение, что напульсники предохраняют от простуды и ревматизма.

Глава 9. Следы Титаника

...к отливу, находившемуся тут же в дворницкой. Он умывался... Так в рукописи. Отливами в Одессе (т. е. в родном городе авторов романа, да и вообще на юге) именовали канализационные стоки в полу. Делали их в нежилых помещениях, там, где не было водопровода, и обычно над отливами вешали рукомойники. Канализационный сток прямо в дворницкой — деталь весьма существенная: значит, после воробьяниновской модернизации особняка (упомянутой в гл. V) дворницкая, как и другие комнаты «для прислуги», осталась без водопровода. В публикации текст изменен — Воробьянинов «пошел к умывальнику». Замена, снимающая местный колорит, неадекватна: умывальником тогда называли кран над специальной раковиной.

...Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице... Шутка, характерная для одесситов: на Малой Арнаутской было множество мастерских, где кустарным образом изготовлялась мнимоконтрабандная парфюмерия.

Глава 10. Голубой воришка

...наидешевейшего туальденора мышиного цвета... Туальденор (от фр. toile de Nord — букв. северное полотно) — легкая хлопчатобумажная материя, холстина, из которой обычно изготавливалась рабочая одежда — халаты, комбинезоны и т.п., в связи с чем пряжа изначально окрашивалась в серый цвет.

Примета времени: к середине 1920-х годов, когда радио вошло в советский быт, государственные учреждения оборудовали репродукторами, но качество звучания оставалось еще весьма низким, шумовой фон очень сильным, потому имена собственные, названия учреждений и т.п. передавались по буквам.

...Дети Поволжья?.. Бендер иронически намекает на возраст мнимых сирот: детьми их могли счесть разве что в начале 1920-х годов — именно в эту пору население Поволжья вымирало от катастрофического голода, главной причиной которого была засуха. Сбор средств «в помощь голодающим Поволжья», а затем на «ликвидацию последствий голода» — дежурные темы советской периодики начала нэпа.

Глава 11. Где ваши локоны

...«Шимми»... — куплеты из оперетты И. Кальмана «Баядера», текст которых в России, а позже в СССР варьировался едва ли не каждым режиссером.

...пещера Лехтвейса... Так в рукописи. Имеется в виду популярный приключенческий «роман-сериал», главы которого издавались отдельными выпусками: Редер В. А. Пещера Лейхтвейса, или 13 лет любви и верности под землею. СПб., 1909—1910.

Глава 12. Слесарь, попугай и гадалка

...«Одесская бубличная артель «Московские баранки»... В 1920-е годы парадоксы подобного рода — вполне заурядное явление: на вывеске указывались место официальной регистрации фирмы и ее название, иногда совпадавшее — полностью или частично — с наименованием основной продукции. К примеру, в Поволжье была широко известна «Саратовская артель «Одесская халва», а в Одессе — «Московская вегетарианская столовая», где подавались «московские горячие блины».

...упаковочная контора «Быстроупак»... на Цветном бульваре в Москве находилась контора «кооперативной артели» со сходным названием — «Быструпак».

...если линия говорила правду, — вдова должна была бы дожить до мировой революции... Так в рукописи. То, что авторы соотносят начало мировой революции с неопределенно далеким будущим, нельзя в данном случае рассматривать как насмешку над правительственными идеологическими установками. Наоборот, высмеиваются лишь троцкистские призывы к «перманентной революции», ироническая трактовка которых официально пропагандировалась. Однако вне тогдашнего политического контекста шутка оказалась рискованной, почему сочетание «до мировой революции» и было заменено на привычно нейтральное — «до Страшного суда».

... «Всеобщей Электрической Компании»... Имеется в виду продукция американской фирмы «General Electric».
[...переводят название американской фирмы "General Electric" как «Всеобщая Электрическая Компания» - тщательно законспирированная сатира на «план ГОЭЛРО».
...На протяжении всего текста можно проследить тенденцию наименования гостиниц в честь разных стран, городов и мировых столиц. Причем, чем глуше местность, тем более громкое название будут носить ее гостиницы: «Карлсбад», «Каир», «Сорбонна», извозчичья чайная «Версаль». - из статьи]

...Сплошной Госпромцветмет. Версты не протянут... «Слесарь-интеллигент» намекает на низкое качество советских моторов — настолько, по его мнению, плохих, что целесообразнее было бы сразу же использовать их не по прямому назначению, а в качестве источников цветных металлов, вторичного сырья, сбор которого был одной из задач Объединения государственных предприятий по добыче и обработке цветных металлов, сокращенно именовавшегося трест «Госпромцветмет».

Глава 14. Знойная женщина, мечта поэта

Словосочетание «мечта поэта», ставшее поэтическим штампом, восходит, вероятно, к строфе популярного романса «Нищая» А. А. Алябьева на стихи Д. Т. Ленского (перевод с французского стихотворения П. Ж. Беранже): «Сказать ли вам, старушка эта/ Как двадцать лет тому жила! / Она была мечтой поэта, / И слава ей венок плела».

...кремовая кепка и полушелковый шарф румынского оттенка... Речь идет о так называемой «румынской моде» в Одессе 1920-х годов: тогдашние франты носили поверх рубашки или пиджака длинный шарф — преимущественно розовых тонов.

...граф Алексей Буланов... В основе рассказа Бендера о «гусаре-схимнике» Буланове — биография Александра Ксаверьевича Булатовича (1870—1919), русского гвардейского офицера, этнографа-любителя, путешественника. В 1896—1900 годах он был прикомандирован к русской дипломатической миссии при негусе (императоре) Абиссинии (Эфиопии) — Менелике II (1844—1913). Как военный советник абиссинской армии Булатович участвовал в войне с Италией 1895—1896 годов и привез взятого на воспитание «абиссинского мальчика Ваську». О своих африканских приключениях Булатович написал несколько книг, наиболее популярной была «С войсками Менелика II», изданная в 1900 году в Петербурге. В 1903 году он оставил службу, ушел в монастырь и принял схиму, что действительно стало светской сенсацией.
Подробности его подвижничества и факт расстрижения — вымышлены.

Глава 15. Дышите глубже, вы взволнованы

...паровозом серии «Щ»... Такую маркировку имели паровозы из серии, спроектированной Н. Л. Щукиным (1848—1924). Выпускал их Харьковский завод с 1905 года, причем уже тогда они считались конструктивно устаревшими, почему и были сняты с производства задолго до создания романа. Вероятно, упоминание о серии «Щ» — иронический намек: в Старгороде, где весной 1927 года открытие первой трамвайной линии воспринимается как значительное достижение, символом технического прогресса стал паровоз давно устаревшей конструкции.

...писавший теперь под псевдонимом «Маховик»... Подобного рода «производственные» псевдонимы воспринимались тогда в качестве газетных штампов, как и прежний псевдоним [Принц Датский] этого фельетониста в предреволюционные годы.

...заговорил о международном положении... Ирония авторов по поводу обязательного анализа «международного положения» на митингах, посвященных совсем другим вопросам, отнюдь не воспринималась в 1927 году как фрондерство, поскольку в периодике постоянно высмеивались лидеры троцкистской оппозиции, сводившие практически любую тему к обсуждению «международного положения», точнее — внешнеполитических провалов официального руководства. К примеру, Н. И. Бухарин, выступая на Московской губернской партконференции в ноябре 1927 года, шутил: «Я, товарищи, детально останавливаться не буду на международном положении. Я не иронически это говорю, хотя и знаю, что это может послужить поводом для того, чтобы наша оппозиция сказала: ну, вот, "национальная ограниченность", потому что мало говорил о международном положении».

Глава 16. Союз меча и орала*
*В словосочетании «меч и орало» обыгрывается библейская цитата: «И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Исайя, 2: 4).

... Новохоперск... — уездный город Воронежской губернии, символ провинциального захолустья в фельетонистике 1920-х годов.

Глава 18. Общежитие имени монаха Бертольда Шварца*
*Имеется в виду живший в XIII—XIV веках немецкий монах-францисканец, легендарный алхимик, которому приписывалось изобретение пороха и огнестрельного оружия.

...перебирая сохранившиеся в памяти воспоминания о битве при Калке, рассказывали друг другу прошлое и настоящее Москвы... Хрестоматийно известное сражение на реке Калке в 1223 году союзных русских и половецких войск с монгольскими, завершившееся разгромом союзников, к истории Москвы отношения не имеет.

...Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился... Эти слова были сняты при подготовке журнальной публикации. На Лубянской площади, как известно, находилось здание ОГПУ.

...Имени товарища Семашко... Н. А. Семашко (1874—1949) был в 1927 году наркомом здравоохранения.

Глава 20. Музей мебели

...пить редереры... Редерер — марка шампанского.

...«Это май-баловник... опахалом»... Воробьянинов цитирует строки стихотворения К. М. Фофанова «Май», или, что более вероятно, романс, весьма популярный в 1910-е годы.

...Это Жарова стихи?.. Стихи Фофанова, считавшегося декадентом, Лиза приписывает А. А. Жарову — известному «комсомольскому поэту», автору популярных в 1920-е годы песен.

Глава 21. Баллотировка по-европейски

...попечительницей обществ «Капля молока» и «Белый цветок»... Благотворительные общества с такими названиями были широко известны в предреволюционные годы.

Глава 22. От Севильи до Гренады

...сена, которым госпожа Нордман-Северова... кормила знаменитого художника... Имеется в виду Наталья Борисовна Нордман-Северова (1863—1914) — жена И. Е. Репина, пропагандировавшая вегетарианство; она действительно готовила блюда из сена. Шутки по поводу «сенной диеты» были довольно распространены в предреволюционные годы.

...«Я здесь, Инезилья, стою под окном»... Неточно цитируется стихотворение А. С. Пушкина. На эти стихи М. И. Глинка написал популярный романс.

...хорошо известная в Марьиной Роще... Марьина Роща в ту пору — окраинный район Москвы, изобиловавший воровскими притонами. Соответственно, конферансье намекает на специфический характер репертуара певицы.

... Ночной зефир струил эфир... Неточно цитируется стихотворение А. С. Пушкина: «Ночной зефир/Струит эфир, /Шумит, /Бежит/Гвадалквивир...». На эти стихи было написано несколько популярных романсов.

Глава 23. Экзекуция

...в клетчатых брюках «столетье»... Вероятно, имеется в виду «Столетие Одессы» — название сорта суконной клетчатой ткани. Праздновалось столетие города в 1895 году, узкие клетчатые брюки тогда считались еще модными.

Глава 24. Людоедка Эллочка

...богатое слово — гомосексуализм... Возможно, аллюзия на тогдашнюю полемику советских юристов о правомерности признания «добровольного мужеложства» преступлением.

...До свиданья, дефективный... Беспризорных подростков и несовершеннолетних правонарушителей в 1920-е годы официально именовали «морально дефективными», и, вероятно, ирония Бендера относится к этому неуклюжему термину.

Глава 25. Авессалом Владимирович Изнуренков

...У меня ничего нельзя описать. Эта мебель — орудие производства... Изнуренков заблуждается или же сознательно лжет: хоть и существовала практика обложения литераторов налогами как «некооперированных кустарей», а при описании имущества ремесленников не полагалось включать в опись «орудия производства», однако в любом случае гамбсовский стул к «средствам производства» не мог быть отнесен.

...А поутру она вновь улыбалась... всегда... строки популярного тогда шуточного романса из репертуара Московского театра миниатюр — о некоей девушке, постоянно оказывающейся жертвой различного рода инцидентов (падение с высотного здания, автомобильная авария и т. п.), однако неизменно выходящей из всех злоключений невредимой. Автор не установлен.

Глава 26. Клуб автомобилистов

...занимавшуюся хипесом... Хипес (жарг.) — совершаемое проституткой с сообщником (сообщниками) ограбление клиента, кража, шантаж и т. п.

Глава 29. Замечательная допровская корзинка

...«Бонбон де Варсови»... (фр. Bonbon de Varsovie — букв. варшавская конфетка) — кондитерская фирма в предреволюционной России.

Глава 30. Курочка и тихоокеанский петушок

...Нурми... П. Нурми (1897—1973) — финский спортсмен, олимпийский чемпион 1920, 1924 и 1928 годов в беге на длинные дистанции.

...восемнадцатый год... подомовая охрана... В 1917—1919 годах жильцы многоквартирных домов самостоятельно организовывали отряды вооруженной охраны для ночных дежурств в подъездах.

...моя гвинейская курочка... Слово «гвинейская» снято еще при подготовке рукописи к журнальной публикации. Вероятно, шутка строилась на том, что гвинейские куры относятся к подвиду диких, так называемых «сорных кур».

...твой тихоокеанский петушок так устал на заседании Малого Совнаркома... «Великий комбинатор», как обычно, намекает Грицацуевой на причастность к авторитетным, часто упоминаемым в периодике организациям: 4 мая 1927 года в соответствии с решениями Всетихоокеанского научного конгресса при АН СССР был учрежден постоянный Тихоокеанский комитет с Океанографической секцией, входивший в международную Тихоокеанскую научную ассоциацию.

Глава 31. Автор Гаврилиады

...бронеподростки... Термин, относящийся к периоду официально допускаемой безработицы. По тогдашним политическим и правовым установкам, учреждения и предприятия обязаны были обеспечивать несовершеннолетних (15—17 лет) работой, для чего администрацией сохранялось (бронировалось) минимальное количество рабочих мест. Численность несовершеннолетних была заранее определена в процентном отношении к общей численности сотрудников: при появлении соответствующих вакансий надлежало прежде всего принимать на работу подростков «по броне». Как правило, принимались те, кого направляли горкомы и райкомы комсомола.

...Никифор Ляпис, молодой человек с бараньей прической и неустрашимым взглядом... знаете, Трубецкой... Внешне и манерами поведения кудрявый поэт всего более походил на О. Я. Колычева (1904—1973), хорошо известного в московских редакциях. Он был одесситом, земляком авторов романа, и, вероятно, те, зная настоящую фамилию литподенщика — Сиркес, находили амбициозно-комичным выбор в качестве псевдонима боярской фамилии — Колычев. По этому принципу, надо полагать, выбран псевдоним героя романа: фамилия Ляпис, созвучная фамилии Сиркес, сочетается со старинной княжеской Трубецкой, что создает своеобразный — «местечково-аристократический» — колорит. Однако халтурщик Ляпис — еще и типаж: советский поэт, готовый к немедленному выполнению любого «социального заказа»; в его незатейливых виршах литераторы-современники видели также пародию на маститых литераторов, в частности — на Маяковского, эпигоном которого считался тогда Колычев.

...сраженный пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу... В СССР нет фашистов, а за границей нет Гаврил... фашист переодетый... напишите нам лучше о радиостанции... Наиболее вероятный адресат этой пародии — Маяковский. В феврале 1926 года прессой широко обсуждалось совершенное группой неизвестных нападение на купе поезда «Москва—Рига», где везли дипломатическую почту. В перестрелке с налетчиками погиб дипкурьер Т. И. Нетте, которому Маяковский посвятил стихотворение «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», опубликованное полгода спустя. Кстати, «о радиостанции» Маяковский тоже написал: стихотворение «Радио-агитатор» опубликовано в 1925 году.

...самого Энтиха... Шуточный намек на «авантюрно-героические» баллады Н. С. Тихонова (1896— 1979): Энтих — «Н. Тих».

...«О хлебе, качестве продукции и о любимой»... Заглавие пародийно воспроизводит легко опознаваемую читателями структуру «агиток» Маяковского: «О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах», «Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе» и т. п. Кстати, в июне 1927 года начался выпуск собрания сочинений Маяковского, но вскоре он стал объектом довольно жесткой критики. Поводом была позже признанная хрестоматийно-советской, юбилейная «октябрьская» поэма «Хорошо!». В 1927 году Маяковский читал ее с эстрады, печатал фрагментами в периодике, затем выпустил отдельным изданием. Описывая первое десятилетие советской истории, он традиционно упоминал Троцкого и других оппозиционеров среди вождей октябрьского восстания, уверял читателей, что партия едина, и призывал готовиться к грядущим боям в «Европах и Азиях», то есть скорой «мировой революции». В общем, не уследив за перипетиями партийной борьбы, сделал все, от чего официальные идеологи рекомендовали воздержаться, высказался по-троцкистски. Неудача была скандальной, и скандальность усугублялась спецификой литературной репутации Маяковского, некогда слывшего нонконформистом, мятежником, буяном, но вот уже десять лет как ставшего образцово лояльным и требовавшего признания за собой статуса советского классика, непогрешимого в области истолкования партийной политики. Возможно, по этим причинам Маяковский — его стихи, биография — едва ли не главный объект иронического осмысления в обзоре «литературно-театральной Москвы» Ильфа и Петрова, о чем уже упоминалось во вступительной статье.

...посвящалась загадочной Хине Члек... Вероятно, шутка строится на созвучии сочетаний «Хина Члек» и «Лил(и)я Брик». Л. Ю. Брик (1891—1978) были посвящены многие стихи Маяковского, хотя не исключено, что были и другие адресаты (например, Е. Ю. Хин (1905—1969), журналистка, близкая знакомая поэта).
Характерно, что имя «Хина» созвучно не только названию популярного лекарства от малярии («любовная лихорадка» — распространенная метафора), но и названию краски для волос — «хна», ведь Брик была рыжей, о чем писал Маяковский, например, в многократно публиковавшейся поэме «Флейта-позвоночник»: «Тебя пою, /накрашенную, /рыжую...».
В фамилии «Члек» угадывается еще и намек на аббревиатуру «ЧК»: дружба Маяковского с высокопоставленными сотрудниками ВЧК—ОГПУ и возможность сотрудничества Брик с этими организациями постоянно обсуждались в литературных кругах.
О ее муже О. М. Брике (1888—1945), некогда работавшем в ВЧК, даже ходила злая и не вполне соответствовавшая действительности эпиграмма, обычно приписываемая С. А. Есенину:
«Вы думаете, кто такой Ося Брик?/Исследователь русского языка?/А на самом-то деле он шпик/И следователь ВЧК».
Весьма важно, что «Лиля и Ося», как называл их Маяковский, — персонажи уже упоминавшейся автобиографической «октябрьской поэмы». К теме отношений Маяковского и Бриков авторы романа еще не раз вернутся — это шутки, предназначенные «для своих», узкого круга профессиональных литераторов.

...на стене висела большая газетная вырезка, обведенная траурной каймой... Во многих редакциях было принято вывешивать на стенах или стендах обведенные черной рамкой статьи, авторы которых допускали ошибки. Например, в «Гудке», где работали авторы романа, для таких ляпсусов предназначался специальный стенд, именуемый сотрудниками «Сопли и вопли».

...С Хиной я сколько времени уже не живу. Возвращался я с диспута Маяковского... Вероятно, подразумевается разрыв Маяковского с Л. Ю. Брик в 1925—1926 годах, остававшийся предметом литературных сплетен. По этой причине, надо полагать, фамилия поэта фигурирует в соседстве с Хиной Члек. Мотивируя такое соседство, авторы романа, весьма внимательные к деталям вообще и особенно к газетной хронике, специально допускают хронологическую неточность: Маяковский, уехавший за границу в апреле 1927 года, до июня в Москве не выступал.

Глава 32. Могучая кучка или золотоискатели*
Глава эта, опубликованная с некоторыми сокращениями в журнальном варианте и первом книжном издании, была исключена из всех последующих.

Глава 33. В театре Колумба

...галстуках «собачья радость»... О каких конкретно фасоне и расцветке идет речь, не вполне ясно: «собачьей радостью» именовали тогда и галстук-бабочку, вероятно, по аналогии с ошейником, и галстук-бант — ленту, часто цветную, завязывавшуюся бантом под воротником рубашки, и короткие широкие, бледно-розовые, в белую крапинку или горошек галстуки, напоминавшие, надо полагать, дешевую вареную колбасу, прозванную так же.

...ботиночках «Джимми»... Имеются в виду полуботинки с длинными узкими носами на высоком каблуке или же просто полуботинки на толстой каучуковой подошве — фасоны, заимствованные из американских фильмов, что, вероятно, и обусловило экзотическое для СССР прозвище.

...«ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ»... В названии организации, явно пародирующем неудобопроизносимые советские аббревиатуры, соединены имена двух литературных героев: хрестоматийно известного норвежского принца из трагедии У. Шекспира «Гамлет, принц Датский» и зулусского воина из романа Р. Г. Хаггарда «Аллен Квотермейн».

...кружках Эсмарха... — стеклянная, фаянсовая или металлическая кружка, емкостью 1—3 литра, с гибкой резиновой отводной трубкой длиною до 2 метров, используется для клизм и спринцеваний. Изобрел это приспособление немецкий медик Ф. А. Эсмарх (1823—1908).

...привыкшего к классической интерпретации «Женитьбы»... Автор спектакля — Ник. Сестрин... монтера Мечникова... Описывая «Театр Колумба», то есть театр первооткрывателей, авторы романа создали обобщенную пародию на многочисленные авангардистские постановки, характерные для 1920-х годов. Однако главным объектом иронии были работы В. Э. Мейерхольда. В частности, на исходе 1926 года он поставил комедию Н. В. Гоголя «Ревизор», что вызвало ожесточенную полемику в тогдашней периодике: противники инкриминировали Мейерхольду злонамеренное искажение классики, едва ли не глумление над гоголевским текстом, защитники же режиссера настаивали на том, что именно он сумел «приблизить классику к современности».
...Прочие же фамилии, равным образом названия учреждений, производят комический эффект в силу «внутренней формы» и благодаря неожиданным литературным или историческим ассоциациям. Так, сочетание «стихи М. Шершеляфамова» напоминает и о французской поговорке «ищите женщину», и о скандально известном поэте-имажинисте В. Г. Шершеневиче, дружившем с Мейерхольдом, «литмонтаж И. Антиохийского» — о городе Антиохии, привычно ассоциируемо м с событиями Священной истории, далее — по контрасту — следует «Х. Иванов» — намек на распространенную скабрезную шутку, непристойное именование ничем не интересного незнакомца, в фамилии «Симбиевич-Синдиевич» обыграно созвучие терминов «симбиоз» и «синдикат», почему инициалы тут вообще не понадобились, зато имя и фамилия изготовителя париков приведены полностью — «Фома Кочура», именно так звали знаменитого террориста, бывшего столяра, совершившего в 1902 году покушение на харьковского губернатора, ну а «монтеру Мечникову» достался однофамилец мирный — биолог И. И. Мечников, нобелевский лауреат 1908 года, и т. п.

...и на термометрах играете?.. Аллюзия на опубликованную в июльском номере журнала «30 дней» за 1927 год шуточную афишу одесского Дома врача, где сообщалось, что «ансамбль врачей-исполнителей» будет играть фокстроты на кружках Эсмарха, стетоскопах, а также скальпелях, пинцетах и т. п.

Глава 34. Волшебная ночь на Волге

...со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет... Надо полагать, намек на жену Мейерхольда — ведущую актрису театра З. Н. Райх (1894—1939): некоторые современники и коллеги отказывали ей в сценическом даровании, настаивая, что единственной причиной блестящей театральной карьеры было удачное замужество. О намеке на Райх свидетельствует, в частности, и своего рода «перекличка» немецкого имени жены Сестрина и немецкой фамилии жены Мейерхольда.

...стоите, как засватанный... Вероятно, Бендер имеет в виду особенности русского архаического свадебного обряда: с момента сватовства на поведение жениха и невесты налагалось множество запретов. К примеру, в ряде областей невесту выводили из родного дома под руки — дабы духи домашнего очага видели, что она не своей волею их покидает, и т. п.

Глава 36. Изгнание из рая

...одни герои романа были убеждены в том, что время терпит, а другие полагали, что время не ждет... Литературная аллюзия: название одного из самых популярных в России романов Дж. Лондона о клондайкских золотоискателях и прозвище заглавного героя — «Время-не-ждет».

...Васюки... — название вымышлено, описание города заимствовано из указанного путеводителя, где оно относится к городу Ветлуга, что расположен в верхнем течении одноименного притока Волги.

Глава 37. Междупланетный шахматный конгресс

...Учитесь торговать... Остап, иронизируя, приводит постоянно цитировавшийся советской периодикой лозунг, который был выдвинут Лениным в связи с переходом к новой экономической политике.

...Дело помощи утопающим... Ироническое обыгрывание «канонического» изречения К. Маркса, которое также повторялось Лениным: «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих».

...вошел в кассу клуба... в кассе было тридцать пять рублей... ждите меня на берегу... Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея... Выступление Бендера в клубе — аллюзия на рассказ «Лекция Ниагарова», вошедший в сборник В. П. Катаева, что был издан в серии «Юмористическая иллюстрированная библиотека журнала «Смехач» в 1926 году. Герой рассказа читает в московском Политехническом музее платную лекцию о «междупланетном сообщении» — название, перекликающееся с названием главы. Он ничего по существу вопроса сказать не может, однако деньги уже собраны кассиром-соучастником, и лжелектор начинает, копируя манеру маститых ученых: «В сущности, господа, что такое междупланетное сообщение? Как показывает самое название, междупланетное сообщение есть, я бы сказал, воздушное сообщение между различными планетами и звездами». Далее Ниагаров пытается рассказывать анекдоты, откровенно дерзит оппонентам и убегает от возмущенной публики, требуя, чтобы сообщники выключили в зале свет и погрузили «кассу на извозчика». На следующий день неунывающий, хоть и слегка побитый Ниагаров заявляет, что опять готов читать лекции на любую тему, лишь бы «кассир был свой парень и извозчик не подвел».

... Контора пишет... Аллюзия на рефрен популярных эстрадных куплетов: «Дела идут, контора пишет...» Автор не установлен.

Глава 39. Вид на малахитовую лужу

...мы чужие на этом празднике жизни... Остап обыгрывает распространенную романтическую формулу, которая, например, использована в классическом стихотворении М. Ю. Лермонтова «Дума»: «И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, /Как пир на празднике чужом». Пятигорск (и вообще Кавказ) в сознании интеллигентов устойчиво ассоциировался с биографией и поэзией М. Ю. Лермонтова, что обусловливает обращение к его темам в соответствующих главах романа «Двенадцать стульев».

...Хорошо излагает, собака... Вероятно, аллюзия на строки из стихотворного цикла Н. А. Некрасова «Песни о свободном слове»: «Хорошо поет, собака, /Убедительно поет!»

...видели Родзянко?.. М. В. Родзянко (1859—1924) — один из лидеров октябристов, в 1911—1917 годах — председатель Государственной думы, впоследствии — эмигрант. Из-за высокого роста, дородности и вообще «монументальной» — по словам современников — внешности он стал своего рода думским символом.

...Пуришкевич в самом деле был лысый?.. В. М. Пуришкевич (1870—1920) — праворадикальный публицист, поэт, один из основателей экстремистских организаций «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела», депутат Государственной думы с 1907 года, участник убийства Распутина. По причине одиозных политических воззрений подвергался нападкам либеральной прессы, в связи с чем его обширная лысина стала постоянной мишенью карикатуристов.

Глава 40. Зеленый Мыс

... не устраивайте в моем доме пандемониума... Слово «пандемониум» обычно употреблялось в значении «преисподняя», «ад».

Глава 41. Под облаками*
В журнальном варианте эта глава называлась «Печальный демон», что было аллюзией на первую строку поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон».

...Горы не понравились Остапу... Дикая красота... Никчемная вещь... Аллюзия на опубликованное в 1925 году стихотворение Маяковского «Тамара и Демон»: «От этого Терека/в поэтах/истерика. /Я Терек не видел. /Большая потерийка. /Из омнибуса/вразвалку/сошел, /поплевывал в Терек с берега... Чего же хорошего?/Полный развал! Шумит...» Это стихотворение, где, кстати, Маяковский иронически переосмысляет лермонтовские сюжеты (баллады «Тамара» и поэмы «Демон»), а также вышучивает известных литераторов-современников, будет обыгрываться и в другом эпизоде главы.

...Великие люди... чуть повыше облака и несколько ниже орла... Киса и Ося здесь были... Аллюзия на опубликованное летом 1926 года стихотворение Маяковского «Канцелярские привычки» — сатиру на курортников и туристов, стараниями которых горы Кавказа буквально испещрены «памятными» надписями даже на высоте «орлиных зон». В этом контексте сочетание «Киса и Ося» приобретает неожиданный смысл: Кисой Маяковский публично называл Л. Ю. Брик, а Осей — ее мужа, О. М. Брика, причем в июле 1927 года «Киса и Ося» действительно были на Кавказе.

...Отдай колбасу, дурак! Я все прощу... Вероятно, Бендер перефразирует первую строку романса Б. А. Прозоровского на стихи В. Ленского — «Вернись! Я все прощу: упреки, подозренья...».

...он ревел так, что временами заглушал Терек... увидел царицу Тамару... прилетела к нему... и кокетливо сказала... Аллюзия на стихотворение Маяковского «Тамара и Демон», где описана встреча поэта с царицей у Терека, причем поэт был «услышан Тамарой», поскольку голос его, который «страшен силою ярой», заглушил шум горной реки: «Царица крепится, /взвинчена хоть, /величественно делает пальчиком...»

Глава 43. Сокровище

...Клуб у нас, можно сказать, необыкновенный... Чудесное преображение сокровищ в новое здание клуба задано изначально: роман начинается 15 апреля 1927 года, когда в «Правде» была опубликована статья «Театр и клуб» — о «совещании профработников и деятелей театра», где, в частности, сообщалось «о тяжелом материальном положении клубов» и высказывалось предположение, что «конкретные данные, сообщенные представителями профорганизаций», будут способствовать «более деловому подходу к вопросам клубно-художественной работы». На ту же тему — причем в тот же день — высказался и «Гудок». В статье «Возможности есть — нет уменья», подписанной «Железнодорожник», изложена история благоустройства клуба, где, кстати, фигурируют стулья: «Еще с 1925 года железнодорожники просят установить в клубе радиоприемник с громкоговорителем, а им отвечают, что, мол, нет средств. Между тем правление клуба закупи ло 250 венских стульев, стоящих в 3-4 раза дороже обыкновенных скамеек со спинками. Если бы вместо стульев были закуплены скамейки, в клубе был бы уже громкоговоритель. Кроме того, стулья непрочны, скоро поломаются, и их рано или поздно придется заменить скамьями». В романе, как и в гудковской статье, правление клуба «нерационально» приобрело дорогие стулья, они «скоро поломались», тем не менее клуб получил даже не громкоговоритель, а новое здание.

Подчеркнем: газетная хроника 15 апреля 1927 года — ключ к пониманию романа. В этот день газеты сообщили о «шанхайском перевороте» — событии, которое «левая оппозиция объявила» крупнейшим поражением советской внешней политики, чреватым смертельно опасными для страны последствиями, а сталинско-бухаринская пропаганда в ответ приписала троцкистам попытку вернуть страну на десять лет назад — к эпохе «военного коммунизма», глобальной войны, «перманентной революции». 15 апреля началась погоня бывшего уездного предводителя дворянства за сокровищами — тоже своего рода попытка вернуться на десять лет назад, вернуть собственность своей семьи. В тот же день столичная пресса поставила вопрос об улучшении оборудования железнодорожных клубов. Осенью 1927 года троцкисты были разгромлены окончательно, а правительство позволило гражданам поверить, что глобальная война, «перманентная революция» надолго откладываются. Осенью 1927 года Воробьянинов убедился, что попытка вернуть прошлое не удастся. И осенью 1927 года был построен новый железнодорожный клуб — на воробьяниновские средства. Круг замкнулся.

источник: Двенадцать стульев. Комментарий

см. также: Легенда о Великом Комбинаторе, или Почему в Шанхае ничего не случилось

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...