Saturday, March 22, 2014

Вальтер Беньямин - Роберт Вальзер (1929)/ Walter Benjamin - Robert Walser

Роберта Вальзера можно читать много, о нем же не написано ничего.
В чем сущность этой «малой формы», как назвал ее Альфред Польгар [Альфред Польгар (1875— 1955) – австрийский писатель, автор фельетонов и прозаических миниатюр (сборник «Заметки на полях», 1925, и др.)], и много ли мотыльков- надежд, избегая гордых утесов так называемой великой литературы, находило прибежище в чашечках ее скромных цветов, знают именно что немногие. А другие даже не подозревают, сколь многим они обязаны некоему Польгару, некоему Хесселю [Франц Хессель (1880— 1941) – немецкий писатель, поэт и переводчик; в 1938 г. эмигрировал во Францию, в 1940 г. попал в лагерь Санари- сюр-Мер, в 1941 г. освобожден, но вскоре умер. Автор романов, сборников малой прозы и книги «Прогулки по Берлину» (1929), которой восхищался Вальтер Беньямин, назвавший Хесселя «берлинским крестьянином»], некоему Вальзеру, их нежным или колючим цветам, распустившимся среди запустения книжнолиственного леса. О Роберте Вальзере эти другие вспомнили бы вообще в последнюю очередь. Ибо первое побуждение, обусловленное их убогим пониманием культуры, которое во всех вещах, касающихся писательства, остается пока главенствующим, подсказывает им, что ничтожность содержания, как они выражаются, можно возместить только безупречно «культивированной», «благородной» формой. А как раз у Роберта Вальзера прежде всего бросается в глаза совершенно необычная, трудно описуемая некультивированность. Что ничтожность у него обладает весомостью, а расплывчатость — постоянством, к этому при рассмотрении вальзеровских сочинений приходишь лишь в самом конце.

Легким их рассмотрение быть не может. Ибо мы привыкли, что загадка стиля смотрит на нас из более или менее продуманно выстроенного, соответствующего авторскому намерению художественного произведения, а здесь сталкиваемся — по крайней мере, так кажется — с совершенно непреднамеренной, а все же притягательной, околдовывающей нас некультивированностью речи. Здесь все пущено на самотек, допускающий любые формы, от грациозной игры до горького сарказма. Кажется, сказали мы, это получалось у Вальзера непреднамеренно. Иногда возникали споры, так ли это на самом деле. Но подобные споры не имеют смысла, что нетрудно понять, вспомнив об оброненном Вальзером признании — он, мол, никогда не улучшал в своих «вещицах» ни единой строки. Мы, конечно, не обязаны ему верить, но лучше бы поверили. Потому что тогда могли бы успокаивать себя мыслью: писать и никогда не улучшать написанное — такое подразумевает совершенную слиянность совершенной непреднамеренности и некоего высшего намерения.

Для Вальзера же как его творчества настолько не второстепенно, что все, подлежащее высказыванию, для него отходит на задний план, уступая в значимости самому процессу писания. Уместно даже сказать, что на темы свои он набредает по ходу писания. Сказанное нуждается в объяснении. Но при попытке найти таковое мы сразу наталкиваемся на что-то очень швейцарское, присущее этому писателю — стыдливость.
Об Арнольде Бёклине [Арнольд Бёклин (1827— 1901) – швейцарский живописец, график, скульптор; один из самых значительных европейских художников XIX века], его сыне Карло и Готфриде Келлере рассказывают такую историю: однажды они, как обычно, сидели вместе в трактире. Их столик славился замкнутостью и несловоохотливостью этих трех завсегдатаев. Вот и на сей раз компания сидела молча. Потом, по прошествии долгого времени, младший Бёклин заметил: «Жарко», — а через четверть часа старший откликнулся: «И ветра нет». Келлер, со своей стороны, тоже выдержал длинную паузу; после чего поднялся из-за стола, сказав: «С болтунами пить не хочу». Свойственная крестьянам стыдливость речи, запечатленная в этой эксцентричной шутке, — характерная черта Вальзера. Стоит ему взять перо, как им овладевает отчаяние. Ему кажется, все уже потеряно, в вырывающемся из-под его пера словесном потоке каждая новая фраза, похоже, имеет одну задачу — заставить читателя забыть обо всех предыдущих.

Плач выдает нам, откуда родом любимцы Вальзера. А родом они из безумия и ниоткуда больше. Это всё персонажи, у которых за плечами безумие, потому им и свойственно столь ранящее нас, нечеловеческое, неколебимое легкомыслие. Захоти мы выразить одним словом то, чтó в этих героях осчастливливает нас, но и внушает нам страх, мы могли бы сказать: они все уже исцелились. Правда, о процессе их исцеления мы ничего не узнáем, если только не обратимся к вальзеровской «Снегурочке» [Драмолетта (сказка в стихах), написанная Робертом Вальзером в 1900 г.], одному из глубочайших творений современного поэтического искусства, — ее хватит, чтобы мы поняли, почему этот, как кажется, «заигравшийся» поэт принадлежал к числу любимых авторов требовательного Франца Кафки.

«Меня ужасает мысль, что я мог бы добиться успеха в обществе», говорится в вальзеровском парафразе реплики Франца Моора [герой шиллеровской драмы «Разбойники»]. Все вальзеровские герои разделяют этот ужас. Но почему? Совсем не из отвращения к миру, не из скептического или патетического морализаторства, а исключительно по эпикурейским соображениям. Они хотят наслаждаться собой. И делают это с совершенно незаурядным умением. Проявляя при этом совершенно незаурядное благородство. Они, между прочим, обладают незаурядным правом на это. Ибо никто не наслаждается собой так, как выздоравливающий. Все оргиастическое ему чуждо: струение его обновленной крови находит отзвук в журчании ручья, а навстречу очищенному дыханию его губ веет ветер с горных вершин. Детское благородство — черта, сближающая персонажей Вальзера с героями народных сказок, которые тоже вынырнули из ночи и безумия, из ночи и безумия мифа. Принято считать, что пробуждение человечества совпало с возникновением позитивных религий. Но даже если и так, вряд ли это происходило в незамысловатой и однозначной форме. Скорей такой формой мог бы быть тот великий спор профанной культуры с мифом, что отразился в сказках. Конечно, сказочные персонажи не просто один к одному похожи на вальзеровских. Первые все еще сражаются, чтобы освободиться от зла. Вальзер же начинает с того, на чем сказки заканчиваются: «И если они не умерли, то живут еще и сегодня». Вальзер показывает, как они живут. Его «вещички» — я хочу закончить тем, с чего он начинал — называются: «истории», «сочинения», «маленькие поэмы», «малая проза» и так далее.

источник

Перевод с немецкого Т. Баскаковой

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...