Thursday, March 27, 2014

Сильнее языка только музыка и запахи/ Katia Margolis - about art

Отрывки; источник: Про искусство- Екатерина Марголис

фото via FB

Поэта далеко заводит речь. Художника свет — чуть ли не еще дальше. А что получается, когда вещи искусства отправляются в свободное плавание и как они живут после — об этом, скорее, не художнику судить, а зрителю. Во всяком случае, как и литературное произведение, так и вещь в изобразительном искусстве работает в обе стороны. Они меняют и художника, и зрителя. Меняют и меняются сами самым непредсказуемым образом.

Термин «графика» объединяет изобразительное искусство со словесностью. На пространстве листа близость поэзии и графического искусства – в самом методе. Буква, линия, чередование черного и белого. Свет и тень. Метрика стиха: чередование ударных и безударных. Пятна. Просветы. Ряд черно-белых полюсов: вещь и пустота, присутствие и небытие. Слово и молчание. Часто изображается не только и не столько контур и линия предмета, сколько пространство между предметами (так называемое negative space). Это во многом похоже на жизнь языка. До какой-то степени иконичность присуща и языку, и изображению. Смыслы живут не только в словах, но и в очертаниях букв, и в звучании фонем.

Живопись непосредственнее языка, но язык настойчивее и устойчивее. Да и по прямому воздействию визуальный опыт очень краткий. Если речь не идет о каком-то жанре, связанном со временем (видео и пр). Сильнее языка только музыка. Она задает все сразу. Весь внутренний контекст для восприятия и все связи. А еще так бывает с запахами. Они, как известно, моментально переносят вас целиком в тот опыт, с которым связаны, если запаху есть на что в нас опереться. Но и всякое восприятие ложится на удобренную чем-то почву.

...для нас, выходцев из советской империи (под выходцами я имею в виду не географию, а биографию) Венеция, конечно же, прежде всего, та самая провинция у моря, идеальная топография внутренней и частной жизни художника и человека, где можно как раз не вдыхать испарений империй. Хотя, справедливости ради, раскрытые львиные пасти - щели для доносов времен Серениссимы - не дают забыть о происхождении и истоках всей этой блаженной красоты.

...на недавно открытой выставке все про время: про то, что уходит, что остается, как следы того, что осталось, обретают новую жизнь под внимательным взглядом, как смываются прибоем мозаики на пляже. Как прозрачные стекла молчат, пока кто-то не возьмет фонарь и не вступит с ними в диалог.

...свет повседневности осв(е)ящает все. Он лепит и форму, и образ. Поэтому какая именно часть реальности, какой преломленный опыт становится художественным произведением, дело отчасти случайное. Все, что хочет быть выраженным, найдет свое выражение вне зависимости от обстоятельств, материалов под рукой и даже времени. Увидеть и сохранить в сердце важнее всего. Это всегда дар и подарок. А как приложить руку - это уже дело второе - в зависимости просто от обстоятельств времени и места.

Если попасть в резонанс, в гармонию с жизнью, даже на самом ее простом житейском уровне, то всему находится место и время.
Когда б мы досмотрели до конца
Один лишь миг всей пристальностью взгляда,
То нам другого было бы не надо,
И свет вовек бы не сходил с лица. (З. Миркина)

Все подлинное основано на повторении. Закаты и восходы. Смена времен года. Приливы-отливы. Жизненные ритмы. Какие-то иные циклы. Музыкальные, поэтические формы. Литургический цикл. Вопрос не в повторении как в таковом, а в способности увидеть все новыми глазами и одновременно узнать в лицо.

Подлинное отличить можно - будь то холст, офорт, инсталляция или объект. Да и понятие красоты и смысла никто не отменял. Об этом, к счастью, последнее время стали вспоминать. Я сужу по Венецианским Биеннале. Несколько лет назад все помойные контейнеры были оклеены афоризмом Патрика Мирмана "Art doesn't have to be ugly to look clever".

Говоря же о даре — самое важное его свойство двунаправленность. Даром получили, даром давайте. Мне всегда казалось, что художник — это тот, кто видит и читает реальность на глубине. И старается поделиться увиденным. Т.е., сделать видимое ему ведомым другим. С тех пор, как ремесло разошлось с искусством, помимо очевидных приобретений есть и немало потерь. Мастерство — первая потеря. И одновременно с утратой каких-то четких профессиональных критериев и умений на первое место встало воображение. Причем понимается оно как-то совершенно криво. Самовыражение вопиющего в пустыне. Диалог становится чем-то вторичным. Мне кажется, в этом огромная ошибка и пространство для фальсификаций и подмен. Все голые короли современного искусства возможны именно из-за подхода «кто не понял, сам дурак». Я совершенно не пропагандирую уплощение и упрощение. Но не предполагать априори возможность диалога как первоосновы искусства, мне кажется главной человеческой ошибкой современного искусства. Воображение художника это всего лишь первый шаг — это внимательный поиск и ожидание облечения в форму. Не побег от мира и не какая-то элитарность, а шаг ему навстречу. И такое воображение может иметь отношение к преображению. Все-таки у них общий корень — образ. Иначе все остаются при своих. И никакого нового смысла и нового видения не рождается.

Мне хотелось бы тут процитировать тут одной из любимых моих авторов, Кристину Кампо (Cristina Campo, pen-name of Vittoria Guerrini, 1923-1977) — итальянской писательницы, мыслителя и переводчицы, к сожалению, малоизвестной за пределами Италии:

«Искусство сегодня – это прежде всего воображение, то есть хаотичное смешение элементов и планов. И, разумеется, это все не имеет никакого отношения к правде (справедливости) (которые и в самом деле не интересуют современное искусство). Так что если внимание есть ожидание, пылкое и бесстрашное принятие реальности, то воображение – это нетерпение, побег в произвол: бесконечный лабиринт без нити Ариадны. Поэтому древнее искусство аналитично, а современное искусство синтетично; искусство по большей части разрушительное, как и положено во времена, питаемые страхом. Ибо истинное внимание не ведет, как могло бы показаться, к анализу, но к синтезу, и оно находит свое разрешение в символе или в образе – одним словом, в судьбе. Анализ становится судьбой, когда внимание, проникнув в переплетение времени и пространства, шаг за шагом сумеет перестроить их в чистую красоту образа. Это внимание Марселя Пруста. Внимание – это путь в сторону невыразимого, единственная дорога к тайне. Оно твердо укоренено в реальности, и тайна открывается только через знаки ее присутствия, заключенные в этой реальности

...Будто джина из бутылки, внимание сначала освобождает идею из образа, а затем вновь помещает идею в образ: подобно тому, как алхимики сначала растворяли соль в жидкости, а затем изучали, каким образом она вновь собирается в кристаллы. В этих двух различных, но одинаково реальных моментах оно членит мир и заново выстраивает его. Так вершится правда и судьба. Драматическое расчленение и выстраивание формы.

И только новое внимание, новая судьба может ее расшифровать. Но слово открывается лишь внимательному взгляду, равному тому вниманию, которое его породило. Оно открывается своим земным и надмирным значением. Чем напряженнее было то внимание, тем большим уважением, тишиной и пространством окружено оно».

* * *
Эдик, Маша, родные, поздравляю вас с прошедшими. Именно эта неустанная радость и изумление перед новым и большим, ваша открытость, готовность расти до него и врастать в новые судьбы так удивительно отличают вас от большинства - всё познавшего, ничему не удивляющегося - от того колхозного кругозора, о котором как-то писал Лев Рубинштейн, который заставляет все мерить черенком от лопаты из своего огорода - качества особенно заметного во многих наших соотечественниках на выезде сейчас, когда в Венеции много русских туристов - и откликнешься было на родную речь, а потом услышишь какую-нибудь реплику и опешишь от неумения людей изумляться (что же толкает тогда на путешествия?), без которого, как тонко подметила Olga Sedakova, невозможно никакое искусство. Да и жизнь.

via Katia Margolis

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...