Friday, April 04, 2014

Ариадна Эфрон, письма из ссылки/ Ariadna Efron, 1942-48 letters

Ракпас, 25.8.42
Послезавтра будет ровно три года, что я в последний раз, действительно в последний раз видела маму*. Глупая, я с ней не попрощалась, в полной уверенности, что мы так скоро с ней опять увидимся и будем вместе. [...] В общем-то, мой отъезд из дому – глупая случайность, и от этого еще обиднее.
[на фото А.С. после ареста, 1939 г.]

*Марина Цветаева: <Запись 1940 года>
(Разворачиваю рану, живое мясо. Короче:) 27-го [27 августа 1939 года] в ночь отъезд Али. Аля — веселая, держится браво. Отшучивается.
Забыла: Последнее счастливое видение ее, — дня за 4 — на С. X. Выставке «колхозницей» в красном чешском платке — моем подарке. Сияла.
Уходит, не прощаясь! Я — что же ты, Аля, так ни с кем не простившись? Она, в слезах, через плечо — отмахивается! Комендант (старик, с добротой) — Так — лучше. Долгие проводы — лишние слезы...
О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче, чем я. Боюсь всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы, если эта голова — так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни. Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но их нет, потому что везде электричество. Никаких «люстр».

Ракпас, 3.9.42
Живу и работаю по-прежнему. Некоторое — приятное — изменение в нашей судьбе принесло введение 10-тичасового — вместо 12-ти часового — рабочего дня. Остается побольше времени для сна, для своих мелких делишек, штопки, стирки. Со всем этим ужасно хочется домой. Очень тоскливо на сердце, тяжело. Муру писала, от него пока ничего не имею, кроме письма, еще мартовского, Мульке*, которое он и переслал мне. И за него очень беспокоюсь. У нас тоже было холодное лето, я даже не заметила, что оно прошло. Жалко, что так идет время.
Теперь уже деревья пожелтели, уж небо осенью дышало. Необычайное здесь небо. Только с ним говорю о маме.

* Мулька — Самуил Давидович Гуревич (1904—1952), журналист. Работал секретарем правления Жургазобъединения, а затем заведовал редакцией журнала «За рубежом». Был связан с А.С. взаимной любовью; письма, адресованные ей в лагерь, подписывал «Твой муж».
С.Д.Гуревич не сообщал А.С. о самоубийстве матери. Вот что он пишет Е.Я.Эфрон 24 июня 1942 г.:«До сих пор я писал Але, — и моему примеру следует Мур, — что Марина совершает литературную поездку по стране. Все это, я знаю, ужасно дико. Но надо щадить душевные силы Аленьки...»


Ракпас, 12.4.1943
Дальний лес насторожился, чувствует весну. Месяц совсем молодой, такой тоненький, такой хорошенький, остророгий. Вот месяц я люблю, а луну – нет, таким от нее для меня веет холодом, даже в летнюю жару. И свет у нее не настоящий. Она для меня как постоянное напоминание о смерти – душу леденит.

1 сент. 1944
Чувствую себя значительно лучше, целый месяц каждый день пила помногу молока, покупала масло и очень поправилась. Стала почти круглая, во всяком случае все мои острые углы закруглились*.

*Тамара Владимировна Сланская (1906-1994): «Весной 1943 года А.С. вызвали в лагерное управление и предложили ей стать «стукачкой» - она отказалась. Тогда её переведи на Крайний Север в штрафной лагпункт. Условия там были тяжелые: работа на лесоповале без выходных, предельно скудные нормы питания. Аля очень похудела, стала сильно кашлять. Я участвовала в агитбригаде, обслуживавшей всю огромную территорию Севжелдорлага; перевозили нас в тех же вагонах, что и вольных. Как-то, когда не было поблизости охраны, мне удалось попросить у кого-то из вольных конверт и написать её мужу [(«мой первый и последний муж») — Самуил Давидович Гуревич], адрес которого я знала на память: «Если Вы хотите сохранить Алю, постарайтесь вызволить её с Севера». И довольно скоро ему удалось добиться её перевода в Мордовию, в Потьму. Там расписывали ложки-плошки, а ведь она была художницей.

1 января 1946
А когда стемнело, зажгли свечи и все по-детски глядели на ёлку, и у всех в глазах отражались такие же огоньки, как давно бывало. Все всё вспомнили, и всем было грустно.

30 ноября 1946
Дорогие мои Лиля и Зина! От вас, конечно, опять давно вестей нет, а я за столько дней не могу привыкнуть к вашему равнодушию к эпистолярному искусству и тревожусь — о вашем здоровье и состоянии. У меня всё та же пустота и одиночество — среди стольких людей! Постоянное ожидание чего-то, сама не знаю — плохого или хорошего. Вчера видела сон — глупо сны рассказывать, еще глупее в письмах писать, но хочется поделиться [...]

22 февраля 1948
[27 августа 47 г. закончился срок; получила паспорт с ограничением мест проживания – в Рязань]
Время от времени получаю <...> письма от Аси [Анастасия Ивановна Цветаева (1894—1993)]. Она хочет летом ехать со мной в Елабугу. А я — совсем не хочу. Хочу поехать сама или с Ниной, но никак не с Асей. Мое горе — иного диапазона и иных проявлений — да тут и объяснять нечего, вы и так всё знаете и понимаете. Для меня мама — живая, для Аси — мертвая, и поэтому мы друг другу — не спутники в Елабугу. Но как написать, как отговориться — не представляю себе.
«Счастье — внутри нас» — пишете вы, Лиленька. Но оно требует чего-то извне, чтобы появляться. И огонь без воздуха не горит, так и счастье. Боюсь, что за все те годы я порядком истощила запасы внутреннего своего счастья. А чем их пополнить сейчас — не знаю еще.

10.5.48,
Лиле, Зине
[Елизавета Яковлевне Эфрон (1885-1976), сестра отца А.С.; Зинаида Митрофановна Ширкевич (1895-1977), подруга Е.Я. Эфрон]

Очень огорчена, что мое поздравленье не дошло до вас — я посылала такую же «хворую» двадцатикопеечную открыточку, т.к. совсем не было времени самой нарисовать что-нб. приличествующее случаю. Ваша телеграмма пришла как раз к празднику и очень обрадовала меня. Вообще на этот раз у меня получился настоящий праздник, т.к. на три дня приезжала Нина, привезла чудный кулич, а пасху я сделала сама и даже на базаре достала пасочницу и покрасила несколько яичек. Мы с Ниной ходили к заутрене, в церковь, конечно, и не пытались проникнуть, а постояли снаружи, и было очень хорошо, только жаль, крестного хода не было, т.к. рядом какая-то база с горючим и не разрешено. И погода все эти дни была чудесная. Мне вообще кажется, что для того, чтобы поправиться, мне нужно только солнце, много-много солнца и воздуха. Чтоб выветрился и исчез весь мрак всех тех лет. Да и вообще я, как и все сумасшедшие, очень сильно реагирую на погоду. И какая погода, такое и настроение, и самочувствие. А когда я в пятницу была в церкви, то там пасхи святили, такая огромная вереница куличей и пасох и огромная толпа народу. Я стояла позади и смотрела, как старенький батюшка кропил пасхи, и вид у меня, наверное, был самый радостный, потому что батюшка, случайно взглянув на меня, из всей толпы подозвал меня, дал крест поцеловать, благословил и поздравил с праздником. И я вспомнила того Ивана Сергеевича, о к-ом вам рассказывала, и почувствовала, что это как бы он меня благословил. Пока кончаю, скоро напишу еще, так живу ничего, только бедность слегка заедает. Крепко вас целую.
Ваша Аля

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)
Письма из лагерей и ссылки, 1942-1955

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...