Tuesday, April 08, 2014

по-прежнему сердце на ниточке.../ Ariadna Efron, from letters (1950)

Туруханск, 3.1.50
Лиленька, Вы спрашиваете, с кем и как я живу. Живу с очень милой женщиной [Ада Александровна Шкодина, урожд. Федерольф (1901-1996), на фото с А.С.], с которой мы ехали вместе с самой Рязани, она там тоже преподавала. Живем с ней, в общем, довольно дружно, хотя очень друг на друга непохожи — у нее кудрявая и довольно пустая головка, в которой до сих пор прочно сидят воспоминания о браках, танцах и флиртах, хоть она и старше меня на 10 лет. Кроме того, она, мягко выражаясь, чрезмерно разговорчива, что очень утомительно, т.к. я и без того целый день на людях, но сердце у нее золотое и человек она благородной души и таких же поступков.

...Участвовать в спектаклях я не буду, с меня будет вполне достаточно, если смогу хорошо оформить спектакль с такими негодными средствами. Что есть хорошего в Москве из одноактных пьес и скетчей для небольшого коллектива любителей? У нас тут очень плохо с литературой, отсюда — расцвет так называемых «концертов», весьма низкопробных. Правда, однажды ставили «Без вины виноватые», но на подготовку дали слишком мало времени, роли знали плохо, а то и вовсе не знали, в общем, представляете себе. Руководитель драмкружка — рвач и халтурщик, который безумно хвастается тем, что когда-то работал в Красноярске (!), но, видимо, и Красноярск не смог вытерпеть его искусства, раз он очутился в Туруханском районном доме культуры. А коллектив — молодежь — такая же, как везде: тянется к лучшему и легко поддается худшему.

Работаю я бесконечно много. Ужасно, как никогда, устала и как-то опустошена – но что же иного может дать усталость на усталость? С середины октября по сегодняшний день вряд ли было у меня 3-4 выходных дня. Праздник за праздником, годовщина за годовщиной – оформление сцены, стендов, фотомонтаж, писание лозунгов и реклам, все это без красок, кистей, на одной голой изобретательности. Да еще оформление концертов, постановок, костюмы и пр. Но, с другой стороны. Всё это, конечно, значительно интереснее и приятней, чем, скажем, работа в лесу или рыбная ловля, о чем я никогда не забываю.

7.2.50
Лиленька, у нас день понемногу прибавляется, солнышко на несколько часов показывается на небе, а то его вовсе и видно не было. И сразу на душе делается немного легче — как эта долгая, безнадежная темнота, это существование с утра и до ночи при керосиновой подслеповатой лампе действует на эту самую душу.
А главное — сегодня впервые за все зимние месяцы я услышала, как, радуясь еще не греющим, но уже ярким солнечным лучам, зачирикала на крыше какая-то пичужка. Ведь зимой тут совсем нет птиц, ни галок, ни ворон, ни единого воробушка. Как-то поздней осенью я, правда, видела стайку воробьев, совсем непохожих на наших — белых, только крылышки немного рябенькие, а с тех пор ни одной птицы. А сегодня вдруг защебетала какая-то одна, и сразу стало ясно, что весна несомненно будет.

В нашем поселке есть радио и некоторые учреждения электрифицированы. Когда утром бегу на работу и вечером, слышу по единственному городскому репродуктору обрывки передач из Красноярска и иногда из Москвы. В 12 ч. дня, когда мы уже порядочно поработали и успели вторично проголодаться, нам передают московский урок гимнастики со всякими прискоками и приседаниями и жутким в нашем климате финальным советом: «Откройте форточку и проветрите комнату!» Сегодня, идя на работу, в течение нескольких минут слышала голос Обуховой, паривший и царивший над всеми нашими снегами и морозами. Правда, мешали какие-то посторонние шипящие звуки, благодаря которым казалось, что певица занимается своими трелями и руладами, поджариваясь в это же самое время на сковородке. Но всё же было хорошо и странно — этот такой московский голос над этим таким туруханским пейзажем!
Вообще же здесь кое-что бывает хорошо, а странным кажется всё и всегда. Ничего нового у меня пока что нет, ни плохого, ни хорошего. По-прежнему устала, и по-прежнему сердце на ниточке, и по-прежнему душа радуется каждому мало-мальскому просвету и проблеску в жизни и в небе.

8.2.50
...зимой здесь совсем нет птиц. Первыми сюда прилетают... снегири, правда, занятно? Я раньше и не представляла себе, что есть такие снега, в которых даже снегирю зимовать холодно!

Мне очень жаль, что в избушке, где мы живем, нет радио, было бы в жизни хоть немного музыки для нейтрализации всех жизненных какофоний! Вообще, Лиленька, я с большой радостью пожила бы на Севере — конечно, в иных условиях, чем я сейчас нахожусь. Тут столько интересного, что мало писем, чтобы хоть немножко рассказать обо всем, нужны книги, и я так хорошо могла бы писать их — если бы могла! Сейчас это — самое для меня мучительное. Надоело вынужденное пустое созерцательство многих лет, хочется писать, как дышать.

(Комната А.С. и А. Шкодиной в Туруханске. Рисунок А.С.)
Письмишко это, как, вероятно, и все мои послания, вышло, должно быть, бестолковым и сумбурным, вокруг меня целая орава ребятишек, хозяйкиных внучат, и гам стоит невообразимый. Бабка — старая потомственная кулачка, поэтому, должно быть, и внучата ее — существа хозяйственные, работящие и жадные до умопомрачения. «Сейчасошный» скандал у них разгорелся из-за чьих-то 20 копеек и чьего-то карандаша — каждый старается присвоить себе эти сокровища. Вообще самая ярко выраженная из их страстей — страсть к присвоению и накоплению. Правда, для контраста есть среди них один, маленький и совсем не такой. Остальные считают его дурачком и сомневаются — долго ли он проживет на свете, отдавая свое и не отнимая чужого?

27.2.50
Ножницы древней Парки неумолимо отрезают все канаты, нити и ниточки чужих судеб от моей – и не только чужих! Написала – и самой немножко смешно стало: очень уж высокопарно получилось – как у чеховского телеграфиста, у которого, плюс к песеннику, была еще и греческая мифология.

Живу я очень странной жизнью, ничуть не похожей на все мои предыдущие. Всё как во сне — и эти снега, по которым чуть-чуть черными штрихами отмечены, очень условно, контуры предметов, и серое низкое небо, и вехи через замерзшую реку, по которым и через которую медленно тянутся возы с бурым сеном, влекомые местными низкорослыми Россинантами.
И работа — как во сне: лозунг за лозунгом, монтаж за монтажом, плакат за плакатом в какой-то бредовой и совсем для работы неподходящей обстановке. Все мы — контора, дирекция, драмхор — и духовой кружки, и я, художник, работаем в одной и той же комнате; в одни и те же часы. На столе, на котором я работаю, стоит ведро с водой, из которого, за неимением кружки, все жаждущие пьют через край; на этом же столе сидят ребята, курят и репетируют, тут же лежит чья-то краюха хлеба, тут же в артистичном беспорядке разбросаны чьи-то селедки, музыкальные инструменты и всякая прочая белиберда. С утра до поздней ночи стоит всяческий крик: начальственный и подчиненный, артистический и халтурный, культурный и колоратурный.

(фотографии отсюда)

Устаю я ужасно, причем утомляет не столько самая работа, как обстановка, как вся эта ежедневная неразбериха, отнимающая уйму времени и сил. Главное, что основательно расклеилось сердце, которое, видимо, весьма отрицательно относится к здешнему климату, в чем я ему вполне сочувствую.

8 мая 1950
Я просила Бориса разыскать и прислать мне мамины стихи (циклы стихов) о Чехословакии, о Пушкине и о Маяковском. Они должны быть у Крученых [Алексей Елисеевич Крученых (1896—1968), поэт, художник, коллекционер], а если там не удастся, то я очень попрошу Зину помочь Борису найти их в том, что есть у Вас.
Я решила написать И.В. [Сталину] насчет мамы, ведь в 1951 г. будет 10 л. со дня ее смерти, а она сделала для родной литературы несколько больше, чем, скажем, Вертинский [эстрадный певец, вернувшийся из эмиграции на родину в 1943 году], к-ый преблагополучно подвизается в СССР. Недавно слышала по радио объявление о его концерте где-то в Красноярске. Мне бы очень хотелось, чтобы у нас вышла хоть маленькая книжечка ее очень избранных стихов, ибо у каждого настоящего поэта можно найти что-то созвучное эпохе.

Цикл стихов о Чехии — почти последнее, написанное мамой. Они (стихи) должны находиться у Вас, только не знаю, есть ли перепечатанные или просто переписанные набело в одной из последних тетрадей (тамошних), в здешних — почти одни переводы. Только смотрите, чтобы Борис ничего не взял, он непременно потеряет, как потерял письма [МЦ к Пастернаку; история пропажи писем М.Цветаевой к Б.Пастернаку рассказана им в гл. «Три тени» автобиографического очерка «Люди и положения» (1957)].

С 1 июня меня увольняют с работы, т.к. наш клуб впал в окончательный дефицит и содержать сотрудников не на что. Совершенно не представляю себе своего дальнейшего существования — настоль ко, что даже не волнуюсь, ибо, если начну волноваться, то буду не в состоянии доработать положенный мне срок, т.е. май месяц. Работы по специальности больше не найти, а не по специальности — лес и колхоз, на что буквально сил нет.
В общем, обо всём на свете напишу поподробнее в сл<едующем> письме, а сейчас прямо валюсь с ног от усталости — 1 мая, 5 мая — день печати, 7 мая — день радио, 9 мая — день Победы: монтажи, лозунги, масса работы без передышки с увольнением в перспективе!

23 августа 1950
Всё же нынешним летом я очень довольна, т.к. было подряд около десяти дней теплых и солнечных, чудесных.
Жаль только, что из-за всяких домашних и хозяйственных хлопот не удалось ни отдохнуть, ни порисовать как следует, а всё какими-то крадеными урывками. Жить бесцельно ужасно, но тяжело также, если нет ни единого «бесцельного» дня — непросто погулять, а непременно или топливо собирать, или грибы, или навоз для штукатурки и т.д. Даже на небо как-то украдкой глянешь, на минутку оторвавшись от какого-нб. «дела», которое сделаешь — и опять сначала.
Ночью перед сном, когда бы ни ложилась, непременно хоть 15 минут читаю, иначе не успеваю. Сейчас читаю присланный мне гетевский однотомник, превосходно переведенный и очень прилично изданный. Многое хотелось бы написать по поводу того, что думается над Гете, но — в другой раз, ибо так коротко, как о грибах, не напишешь!

23 октября 1950
Я чувствую, что старею, Лиленька, не потому, что, скажем, и силы и здоровье не те, что раньше, а потому, что всё глубже, любовнее, внимательнее задумываюсь над судьбами близких, и они, много пережившие, многое выстрадавшие, раскрываются мне и во мне во всём величии (пусть это не прозвучит высокопарно!) своих человеческих жизней. Насколько я была поверхностнее раньше, как невнимательна, несмотря на то, что, несомненно, была и глубже и внимательней своих тогдашних сверстников! (Это не хвастовство, это так и было и иначе вряд ли могло быть, ведь росла я в необычайно семье!)
(Е. Волошина, М. Волошин, С. Эфрон, Аля, М. Цветаева; Коктебель)
Самое тяжелое для меня теперь – это то, что волей судеб и обстоятельств я совершенно лишена возможности как-то проявлять ту глубину чувства и понимания, которая проснулась во мне, и не только потому, что многих уже нет в живых. С самого детства и по сей день я не понимала смерти, жизнь ушедших переплеталась во мне с жизнью живущих. Мне всегда как-то думалось, что жизнь огромна, смерть – минутна, и жизнь хоть бы по тому одному сильнее, жизнь, цепь человеческих действий, и смерть – действие внечеловеческое! Да, я знаю, что ушедших нет больше с нами, но осознать и понять никак не могу, слишком они живы во мне живые.
Сейчас это чувство м.б. усугубляется во мне еще тем, что я так далеко от всех и от всего, от домов живых и от могил умерших, и в памяти моей живы все. И тем не менее, даже тем более, я, из своего прекрасного далека, ужасно цепляюсь за жизнь тех, кто живы, с какой-то материнской силой чувства желаю им жизни, жизни, жизни, с какой радостью я иной раз думаю о том, что вот сейчас они, наверное, делают то-то и то-то, спят, работают, живут!..

…Б<орис> прислал мне денег, т.ч. смогу докупить дров, картошки, зимнего необходимого.

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)//
Письма из лагерей и ссылки (1942-1955)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...