Friday, April 11, 2014

жизнь отняла у меня больше, чем может отнять смерть / Ariadna Efron, letters (1951-52)

7 января 1951
...Сама я тоже пишу Бог знает как редко, но вы не сердитесь, предпраздничная работа совсем замучила меня, не оставляя и крошечки времени не только на письмо, но даже хоть на открытку. А предпраздничный период начался у меня с середины октября — подготовки к 7 ноября — и всё продолжается, пройдя через выборы в местные советы, день Конституции, день рождения Сталина, Новый год и еще другие даты и дойдя до подготовки к следующим выборам в Верховный Совет РСФСР.
[на фото - открытки, нарисованные А.С. - отсюда]

Морозы стоят страшенные, всё время ниже 50°, иногда еще вдобавок с резким, пронзительным ветром. Я хоть за все эти годы и привыкла к Северу, но все же трудно — на самых малых расстояниях мерзнешь на лету, как какой-нб. воробей, а главное, что и на работе очень холодно, приходится работать не раздеваясь, от этого делаешься ужасно неповоротливой. Пишешь, пишешь лозунги прямо на ледяном полу, дверь открывается поминутно, окутывая тебя, как некоего духа, клубами морозного пара. И всё это вместе взятое утомляет не менее, чем сама работа. Но зато домик наш оказался теплым и сухим. Это чудесно, это — самое главное в здешней жизни!

2 февраля 1951
Моя простуда прошла благополучно, только голос, видно, до самого лета не наладится, как только глотну морозного воздуха — опять горло перехватывает, а мороз всё время около — 50°, часто еще ниже, счастье, что с работы и на работу недалеко, да и вообще всё близко, село ведь. Но я просто с ужасом гляжу на возчиков, лесорубов, на всех тех, кому волей-неволей приходится работать на воздухе, несмотря на температуру. У всех лица, как кипятком обваренные, все брови, ресницы в ледяных сосульках, смотреть страшно. Воздух звенит от мороза, стены трещат.
Даже и представить себе трудно, какая здесь интересная зима, совсем непохожая на все другие, с которыми я познакомилась за свою жизнь. Солнце встает не круглое, как ему полагается, а расслоенное, как плохо собранная складная игрушка для детей дошкольного возраста.
Ночами ярко полыхает северное сияние — то зелеными лучами, то белесым туманом заполняет небо. А звезды бывают необычайно яркие, и все чуть сдвинуты по сравнению с небом, которое над вами. Например, Орион поднимается гораздо выше над нашим горизонтом, чем над вашим, а Полярная звезда сияет настоящей маленькой луной — но только с отчетливо видными ярко-голубыми острыми лучами. Но всё это великолепие не очень-то радует, когда ресницы слипаются от льда и мороз забирается решительно всюду, где ему нечего делать. <...>

...насчет досылки вещей — прямо не знаю, пока у вас что-то хранится, у меня какое-то суеверное чувство, что есть у меня «дом» и что-то «дома», правда. Если же всё окажется здесь, то будет просто страшно. Я все равно чувствую себя непрочно здесь, все мне кажется, что опять придется куда-то ехать, что-то везти с собой и на себе и всё остальное бросать. Или это просто какое-то неверие в твердую почву под ногами, или псих какой-то, или в самом деле мне так на роду написано — вечно странствовать — не знаю... Во всяком случае «домом» я считаю и чувствую вашу московскую комнатушку, а всё остальное — транзит и «sic transit».

А в общем, живу помаленьку, но на душе странно: как будто состарилась она. Эта жизнь меня не радует больше, не потому, что она трудна (бывало и труднее), а потому, что она — не жизнь, вот и является чувство, что жизнь уже прожита, а в сколько лет, не так уж важно, ибо прожила я жизнь большую. Смерти я не желаю (активно) и не зову, ибо отчаянья не испытываю и усталость моя позволяет существовать, но смерти не боюсь, ибо жизнь отняла у меня больше, чем может отнять смерть. Простите за все эти грустные размышления, но, во-первых, если вдуматься — они совсем не грустные, а во-вторых, кому же, как не вам, могу я сказать об этом?

...немного почитала Бальзака. Не перечитывала с детства и пришла в ужас: редкие проблески гениальности тонут в хаосе всякой дребедени, еще хуже Эжен Сю «Lesmystères de Paris» (Парижские тайны). Еще хуже Гюго, прозу которого не люблю из-за безумной фальши, которой он сдабривает все им затрагиваемые социальные проблемы. Впрочем, это, конечно, дело вкуса, да и возраста. Молодежи такие книги не могут не нравиться, ибо там всё преувеличено, всё смещено и жизнь не жизнь, а сплошная романтика. Я, пожалуй, только в последние годы по-настоящему доросла до Толстого, а уж если доросла, то до Бальзака нужно опять в детство впадать.

(слева - А.С. с сотрудницами Дома культуры, 1951 год; справа - А. Шкодина, рисунок А.С.; источник)

Туруханск, 7 марта 1951
Погода у нас становится мягче, хотя это совсем не в ее природе. Переход от зимы к весне происходит не постепенно, а скачками, рывками. Вы только себе представьте: третьего дня было у нас 29° ниже нуля, вчера — 5°, сегодня — 33°! Оно и понятно, что сердце постоянно дает себя знать, всегда ему всесторонне тяжело! Вообще климат не из приятных, но всё же он, кажется мне, выносимее тропического, о котором всегда помышляла с ужасом. Кажется, Бог миловал!

...всё было бы в высшей степени мило, если бы не пили так, как только на Севере пьют. Пьют здорово, пьют все, и на следующий день ходят понурые, пока не раздобудут хоть немножко денег на «опохмелиться». Потом опять всё входит в свою колею, причем от даты к дате вспоминают, как «гуляли», и готовятся к новому «гулянью».

20 марта 1951
Шла сегодня с работы и думала — какой невнимательный у нас в молодости глаз, у большинства из нас (Бориса, конечно, из этого большинства исключаю!). В юности глаза, любуясь, скользят по поверхности, как если бы всё окружающее было обтекаемой формы, а начиная с моего теперешнего возраста и далее — глаз остер и точен, как инструмент в руках хирурга. Вот сейчас, видя меньше, количественно и качественно, чем в молодости, я замечаю гораздо больше, и ярче, и глубже, чем раньше. И у вас, наверное, так — правда?

3 января 1952 г.
Погода у нас по обыкновению сумасшедшая, от 50 до 5 градусов и обратно, и как всегда безумно красиво. Но красота эта, наводящая на ощущение бренности всего земного, равнодушия всего небесного и собственного одиночества отнюдь не подбадривает!

8 апреля 1952 г.
Посылаю вам две плохоньких картинки — на одной — ранняя наша весна, на второй — маленький тунгус с лайкой. Обе картинки нарисованы плохо, но в какой-то мере похожи. А на собаках здесь возят воду и дрова, они все очень кроткие, не лают, несмотря на свое имя, и не кусаются. Их здесь великое множество, причем часть из них дежурит у магазина, где продают хлеб. Стоят на задних лапах и выпрашивают довески.

...Описывать северную природу не всегда хочется, а о самой себе, об условиях жизни и работы – получается довольно нудная повесть, которая может звучать как намек о том, что я, мол, нуждаюсь в помощи, а это впечатление производить – ужасно неловко и неприятно. Вообще же — ну сколько раз человек может тонуть? ну раз, ну два, но не может же он постоянно находиться в состоянии утопления — могут вполне справедливо подумать мои корреспонденты — все, кроме вас! Да, по сути дела, корреспонденты мои раз, два и обчелся! Да и не в них дело, дело в самой себе, в том, что нарушено какое-то внутреннее равновесие и всё время заставляешь себя жить и действовать так, как будто бы никто и ничто не думало его нарушать.

12 июля 1952
...каждая человеческая встреча бросает семена в нашу душу, — немногие дают всходы, и еще меньшие приносят плоды. Причем никогда не знаешь, что за растения и что за плоды дадут эти семена!

...Была сегодня в лесу, ходила за мхом для прокладки между бревнами в кухонной стене. Кроме мха и комаров ничего не заметила!

8 ноября 1952
Родные мои, опять так долго не писала вам, а только бесконечно думала о том, что надо написать. В этой тактике и практике мы, кстати, схожи! Вы, конечно, поняли, что мое молчание связано с подготовкой к ноябрьским праздникам, когда я обычно не успеваю даже есть и спать, и, надеюсь, не тревожились о своей блудной дочери-племяннице. Работала не переводя дыхания, написала около 50 лозунгов, нарисовала на фанерных щитах карикатуры для украшения фасада, подготовила выставку по докладу Маленкова на XIX съезде, выставку карикатур «Они и мы», оформила всё наше нелепое здание снаружи и внутри, оформила сцену для торжественного заседания, и только собралась сама отдыхать и праздновать, как получила 6го ноября записочку карандашом от Бориса о том, что его в тяжелом состоянии (инфаркт) положили в Боткинскую больницу. И сразу у меня опустились и руки, и крылья и на душе стало тоскливо и жутко. Я очень прошу вас — напишите или, если можно, телеграфируйте мне о нем, мне очень тревожно, а иначе как узнать? Я даже не знаю, как зовут его жену или кого бы то ни было из домашних, чтобы о нем справиться, и вообще ничего не знаю.
(А. Эфрон, С. Эфрон; 1930-е годы, Франция)
...У вас, наверное, зима только начинается, зима веселая и нарядная, не то что наша ведьма. Дай Бог, чтобы у вас всё было ладно и хорошо, а главное, чтобы вы были обе здоровы и чтобы Борис поправился. Как я за него беспокоюсь и как я далеко от него и от вас! Каждый день, каждую минуту я зову на помощь чудо, которое вернет меня в мир живых, в нормальную, осмысленную жизнь, когда я буду делать, видеть, слышать, а не мечтать, вспоминать и представлять себе! И сама не пойму, дура ли я с этим самым своим ожиданием чудес или умница, знающая, что правда и право свое возьмут? Нет, кажется, все-таки дура!

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)
Письма из лагерей и ссылки (1942-1955)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...