Saturday, April 12, 2014

Совсем я состарилась душой / Ariadna Efron, letters (1953-54)

16 марта 1953 г.
У нас потеплело, мороз около — 15°, и кажется — жарко, душно, трудно дышать — честное слово! Солнце начинает пригревать, дни — длиннее, скоро прилетят первые здешние птицы — снегири, похожие на белых воробьев, трогательные предвестники той необычайной катавасии, которая здесь называется весной. Сейчас, пожалуй, самое для меня приятное время года — уже не холодно, еще не тепло, не тревожат душу плеск воды, шум птичьих крыльев, гудки пароходов, мороз уже не сковывает, ночь не угнетает, день не будоражит. И было бы хорошо и тихо на душе, если бы тихо было в мире. Но увы, это совсем не так...

(фото отсюда)

6 апреля 1953 г.
Лиленька, Вы пишете об амнистии и о том, чтобы я написала о себе Ворошилову. Амнистия ко мне не относится, и Ворошилову я писать не буду. Я не одна в таком положении, и «дело» мое никого не заинтересует. Кроме того, по-честному говоря, я не считаю, что вообще могу подойти под какую-либо амнистию, т.к. вины никакой за собой не знаю и «простить» меня нельзя!

...Снег покрыт тонкой корочкой льда, и ребятишки ожесточенно катаются с гор на санках. Уже настолько тепло, что на свет божий выбираются самые малыши, бледные, как картофельные ростки. Здесь ведь зимы настолько суровы, что самые маленькие от осени — до весны безвыходно сидят дома. Пасху мы немножко справили — Ада спекла куличик, наши две несовершеннолетних курицы снесли за три недели три яйца, и в субботу удалось достать немного творога, так что всё было честь честью, даже с вашими цикламенами. Читать не успеваю, в кино не хожу, нигде, кроме работы, не бываю, но зато постоянно мысленно говорю с вами и, выговорившись, сажусь за письмо. Ну и выходит, что писать почти нечего.

25 августа 1953 г.
У нас осень, холодно, уже были заморозки. Случаются чудесные ясные и яркие дни, когда природа раскрывается во всей своей простоте и мудрости, а потом опять наползают тучи и не разберешь что к чему. Хожу в лес — он желтеет на глазах — так хочется остановить падение листьев, увядание, бег времени! Много ягод — наварила черничного и голубичного варенья, собрала ведро брусники. Далеко в тайгу не хожу, боюсь заблудиться, плохо ориентируюсь в лесу, увлекаясь ягодами, теряю направление и забываю, где право, где лево!

31 августа будет мамина годовщина, я надеюсь, что в этот день вы с Зиной вспомните о ней теплее, чем это могу здесь сделать я...
Я маму особенно вспоминаю в лесу — она так любила природу и так привила мне любовь к ней, что сама для меня как бы растворилась во всём прекрасном, не человеческими руками созданном. Если только погода позволит, 31го пойду в золотую тайгу и там одна вспомню маму.
(начало 1930-х, Марина Цветаева, рисунок А. Эфрон)
12 октября 1953 г.
А живу я как-то нелепо и всегда наспех, нет времени на то, чтобы хоть когда-нибудь, хоть над чем-то сосредоточиться. Это меня мало трогало бы, будь я помоложе, но после сорока впереди остается мало, ужасно мало творческого времени и поэтому обиден каждый день жизни, раздробленный и размолотый мелочами. Много работаю, а всё без толку, и всё сделанное проходит бесследно, как уходит вода, ежедневно приносимая мною с реки. Всё же на редкость нелегкая досталась мне судьба, и не в том дело, что просто нелегкая, а в том, что тяжесть эта — бессмысленна, как говорится — ни себе, ни людям! Ну, не буду больше ворчать, слава Богу, хоть это-то не в моем характере. Учитывая мою тяжелую долю, создатель для равновесия дал мне легкий характер — с которым, авось, и доживу до лучших дней.

10 ноября 1953 г.
Только одна к вам просьба — никогда и ни для кого, кто бы он ни был, не расставайтесь с мамиными подлинниками, ни с книгами ее, изданными при жизни, и так остались крохи, и самый любящий и внимательный человек может потерять, как это было с ее письмами в руках Бориса, с фотографиями и книгами, хранившимися у М. [С. Гуревича].

27 мая 1954, к Н.В. Канель*
[*Надежда Вениаминовна Канель (1903-2000), дочь В. Я. Канеля (1873—1918), земского врача, позднее ординатора московской Екатерининской больницы, и А. Ю. Канель (1878—1936) — главного врача Кремлевской больницы. В 1939 году Надежда и ее сестра Юлия были арестованы.
В одной камере с нею А.С. в 1939-1940 гг. провела первые шесть месяцев — время допросов — во Внутренней тюрьме на Лубянке. Впоследствии А.С. оказалась в одной камере с Юлией Вениаминовной Канель (Лялей) (1904-1941) и смогла рассказать ей о сестре. Прочитав в газетах сообщение об аресте Берия, А.С. немедленно отправила в Прокуратуру СССР письмо, в котором сообщала то, что было ей известно об истязаниях, которым подвергались сестры Канель. Надежда Канель была освобождена из Владимирской тюрьмы, где сидела после повторного ареста, в 1954 году, выступила свидетелем обвинения на процессе Абакумова и Комарова — ближайших сотрудников Берии].

Лиля напрасно боялась, что ты напишешь мне о Мульке, она должна была догадаться, что я человек грамотный и газеты читаю внимательно [Об аресте С.Д.Гуревича сообщалось в статье Н.Козева «О революционной бдительности» (Правда.1953. 6 нояб.)]. Таким образом я всё узнала еще в феврале прошлого года, и у меня сразу же появилось чувство, что его нет в живых — учитывая все известные, а тем более неизвестные обстоятельства. Ну, а потом у меня появилась надежда, что м.б. он остался жив и выбрался, поэтому-то я и написала тебе, ты бы об этом узнала. Тем не менее, если только ты найдешь возможным и удобным для себя, узнай — писал ли он откуда-нб. кому-нб. или просто сразу исчез?
Обо всём же, что я пережила, переживаю и буду переживать в связи с этим, распространяться нечего, в таких случаях помогает только религия, а я человек ну совершенно неверующий! [?]

<...> За эти годы мой разум научился понимать решительно всё, а душа отказывается понимать что бы то ни было. Короче говоря, — всё благородное мне кажется естественным, а всё то, что принято считать естественным, мне кажется невероятно неблагородным. Как совершенно естественные явления я принимаю и твою дружбу, и ваши отношения с Адольфом, и отношение Адольфа к Лялиным детям и к тете Жене, и то, что бедная, тяжело больная старая тетя Лиля в каждую навигацию шлет мне «из последнего» посылки, — а ведь ее помощь сперва маме и Муру, а потом мне длится целых 15 лет! А на самом-то деле, с точки зрения сложившихся в последние годы человеческих отношений, естественным было бы, если Адольф женился бы в 1940 г., дети росли бы в детдоме, а моя тетя Лиля «испугалась» бы меня полтора десятка лет назад и т.д.

(15 марта 1937 г., вокзал в Париже, проводы А. Эфрон в СССР. 
Вторая слева - М. Цветаева, справа - Ариадна и Мур)
3 июня 1954 г. [Лиле и Зине]
...перемены в наших краях всё же чувствуются большие. Получили паспорта греки, когда-то сосланные из Крыма, немцам, сосланным из Поволжья, разрешают выезжать (главным образом, на Алтай и на Урал), нам облегчено передвижение в пределах края — но еще не во все населенные пункты. Несколько человек, правда пока очень немногие, — получили реабилитацию, кое-кто — снятие ссылки. Говорят, что получают паспорта и те, у кого срок был 5 лет, т.е. что амнистия распространяется теперь и на эту категорию.

...не знала, что он уехал [т.е. Гуревич был арестован] еще в 1950 г., а поэтому думала, что уехал он значительно позже, и надеялась, что таким образом он дожил до разоблачения Берия. Видимо, это не так и его давно нет в живых. Иначе он был бы реабилитирован в числе самых первых, как Дина. Ах, еще бы немножечко дотянуть, и остался бы жив человек. Мне только этого нужно было от него — о себе я уж много лет как перестала думать. С каждой человеческой потерей немного умираю сама, и, кажется, единственное, что у меня осталось живого, — это способность страдать еще и еще. Совсем я состарилась душой.

20 июля 1954 г.
Вчера вернулась с воскресника (трехдневного). Ездили в один из соседних колхозов на заготовку силоса. Слава Богу, погода была на редкость удачная, только комары заедали. Я немного помирилась с Енисеем, проехав по нему в общей сложности около 80 километров в оба конца, красиво донельзя, если бы не портили всё впечатление сонмы комаров. Деревенька маленькая, ветхие домики с двухскатными замшелыми крышами все повалились в разные стороны, как после землетрясения. Тайга и река. Край света. Приехала, огляделась и почувствовала, что, действительно, дальше ехать некуда! Кстати, это чувство охватывает вас на каждом здешнем станке. Пока кончаю, т.к. день явно дошел до предела, перейдя в следующий, и всё равно не поймешь, утро ли, вечер ли. Светло. Письма Чехова я тоже сейчас читаю.
(фото отсюда)

14 августа 1954 г.
Если бы мы могли продать наш домишко тысячи за три, но боимся, что и за тысячу не продадим, т.к. уезжают и распродаются все, а покупать некому! Вот и не знаю, на что решиться. Мне ужасно хотелось бы приехать именно в отпуск, и именно самолетом, и именно налегке, мне уже так осточертели все эти путешествия с узлами, черепашьими темпами, за эти 15 лет!

...С нашей же 39 ст., вы сами помните, какая морока. Я бы на какое-то время осталась здесь, заключила бы м.б. даже договор на 3 года (договор в условиях Крайнего Севера дает порядочные льготы, в том числе двухмесячный отпуск ежегодно, со второго года дорога оплачивается), но жалко расставаться с Адой, с которой мы очень свыклись, а ей здесь делать нечего, по специальности она преподаватель вуза (английский язык), значит, работать может только в областном центре. Кроме того, остаться здесь одной — немыслимо, мы и вдвоем еле справляемся. А куда ехать на авось, не знаем!

... Я радуюсь каждому ясному дню, любуюсь цветами и окружающим видом, прекрасным при солнце и грандиозно-унылым в дождливую погоду. Да, Лиленька, никогда я не думала, что в жизни может быть так, что счастье приходит слишком поздно — пусть не счастье, а просто радость. Слишком много пережито, слишком многие не дожили, и это всё омрачает.

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)
Письма из лагерей и ссылки (1942-1955)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...