Tuesday, April 15, 2014

Живу, как умею, а умею плохо/ Ariadna Efron, letters (1955-56)

2 декабря 1955 
А. А. Шкодиной*
[*она еще не полностью реабилитирована; было разрешено перебраться из Туруханска в Красноярск]
...На днях разделалась с Крученых и с Асеевым (Крученых скупал у Мура мамины рукописи и торговал ими, а про Асеева, руководившего группой эвакуированных в Елабугу, я тебе рассказывала). Сперва звонил Крученых — я его напугала без памяти, пригрозила отдать под суд за торговлю — в частности, письмами — он, видимо, позвонил Асееву, а тот — мне: «А.С.? с Вами говорит Н<иколай> Н<нколаевич>. — Вы надолго приехали?» — «Навек». — «Когда Вы к нам придете?» — «Никогда». — «Почему?» — «Сами можете догадаться» — вешаю трубку. Снова звонок: «А.С., я не понимаю... меня, видно, оклеветали перед Вами... Ваши письма из Рязани я берегу, как самое дорогое (!!!)». — «А я, Н.Н., как самое дорогое берегу последнее письмо** матери к Вам, где она поручает Вам сына». — «А.С.— это подлог (!) — это ненастоящее письмо! Я хочу объясниться с Вами!» — «Н.Н., всё ясно и так, прошу Вас не звонить мне и не советую встречаться». Вешаю трубку. И сразу на душе легче стало. Нет, ведь каков сукин сын!


**Подлинник предсмертного письма МЦ к Асееву, его жене (урожд. Синяковой) и ее сестрам, хранится в фонде Цветаевой в РГАЛИ. Письмо опубликовано в кн. М. Белкиной «Скрещение судеб. Попытка Цветаевой, двух последних лет ее жизни. Попытка детей ее. Попытка времени» (М., 1988. С 326; 2-е изд. М., 1992. С. 327) по копии, сделанной рукой З.М.Ширкевич с некоторыми неточностями. Остается не до конца проясненным, почему подлинник оказался в архиве М.Цветаевой. Некоторым косвенным указанием на знакомство Н.Н.Асеева с этим письмом может служить мой [Руфь Вальбе] разговор в 1966 г. с Ксенией Михайловной Асеевой: она передавала содержащиеся в письме подробности и цитировала целые фразы из него.

22 декабря 1955
Э.Г.Казакевичу
Вам, наверное, будет интересна эта мамина анкета 1926 года, напечатанная когда-то в одном из парижских литературных журналов. Это – очень «она» тех лет. Потом уже отошли и Наполеон, и Гюго, и молодость, и дворянство. Княжество, природа, стихи, одиночество – главное – одиночество! – остались до конца, до самого отъезда – куда – не скажу*.
[*последняя фраза анкеты: «Жизнь – вокзал, скоро уеду, куда – не скажу».; внизу - рисунок Али, 1928 г.]

7 февраля 1956 г.
А.К.Тарасенкову
Кто ее* помнит сейчас? Ее час еще не пробил, она пока живет на дне железного сундучка, как еще не проклюнувшееся зернышко собственной славы — в маминой повести. В один прекрасный день они воскреснут обе — мама и Сонечка, рука об руку. И опять все их будут любить. Не скоро приходит эта, самая настоящая, посмертная любовь, так называемое «признание», куда более прочная и непоправимая, чем все прижизненные.

* Дружбе М.Цветаевой и С. Голлидэй мы обязаны циклом 1919 г. «Стихи к Сонечке»; отпечаток ее индивидуальности носят женские образы цветаевских пьес этого года: Авроры в «Каменном ангеле», Розанетты в «Фортуне», Девчонки в «Приключении», Франчески в «Конце Казановы». Первая из этих пьес посвящена «Сонечке Голлидэй — Женщине — Актрисе — Цветку — Героине». Узнав о ее смерти, М.Цветаева написала «Повесть о Сонечке»(1937)

22 мая 1956
И.Г.Эренбургу
Почему это у нас уж если бьют (немцев, французов и прочих шведов), так уж до смерти, а если лижут — так до беспамятства?

1 августа 1956
Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
*Письмо написано из Тарусы, куда А.С. пригласила погостить Валерия Ивановна Цветаева. В дальнейшем А.С. называет ее В.И.

Жила маленькая мама [Цветаевы снимали дачу под Тарусой с 1892 по 1910 г.] совсем неподалеку от теперешнего домика В.И. и ходила по воскресеньям в церковку, где теперь пекарня. Городок маленький и разлатый, провинциальный до умиленья и весь не только «до», но и совершенно «вне»революционный. Большая-пребольшая мощеная розовыми булыжинами площадь, окруженная двухэтажными купеческими домками с каменным фундаментом и деревянным верхом, лабазами и «домами с мезонином». В окнах необычайно цветут белые «невесты» и домовитая герань. Собор, в котором служил дядя И.В.Цветаева, Добротворский [дядя И. В. Цветаева Александр Васильевич Цветаев (1834—1898) и его свекор Зиновий Алексеевич Добротворский — оба священники. Сведений о том, что А.В.Цветаев или 3. А. Добротворский служили в тарусском соборе, обнаружить не удалось], хоть и превращен в клуб, но всё равно упорствует, и сквозь все наслоения облупленных стен проглядывают неувядаемые богородицы и чудотворцы. Уцелел и двухэтажный домик Добротворских, и серебряное от старости жилье хлыстовок. Людей везде немного, это так успокаивает после московских полчищ и столпотворений. В самом дедушкином имении, где теперь дом отдыха, еще не была, пойду туда с В.И., к-ая обещает же показать и рассказать.

2 сентября 1956
В.Ф.Пановой
Этим летом я была в Тарусе, с которой Цветаевы связаны уже более ста лет, разыскала старенький домик над Окой, где жила мама маленькой, и плохо скроенный, да ладно сшитый хлыстовский домок, и дом с мезонином, в котором жил мой прадед, и собор, в котором служил какой-то из моих пра-дядек, кладбище, на котором похоронены родственники, о которых и мамина старшая, 73х-летняя сестра Валерия, уже с трудом вспоминает, так давно это всё было.
По-прежнему стоит на площади городка белый каменный лабаз, в котором когда-то развешивал муку бородатый хлыстовский Христос...
Всё записала, что смогла, со слов тетки [В.И.Цветаевой] (она там живет летом), но, к сожалению, она рассказывает неохотно и с бóльшим удовольствием возится со своей собственной, персональной, препротивной козой. Коза, кстати, высококультурная и доится только под пение. Поет Валерия Ивановна — английские колыбельные и французские романсы. Молока же, кроме теткиной собаки, никто не пьет.
<...> Что написать о себе? Живу, как умею, а умею плохо.

<ИЗ ТЕТРАДИ «ТАРУСА»>
Вспоминаю, как мама, бесконечно читая я перечитывая одну из своих любимых книг, «Детские годы Багрова-внука», восхищалась образом матери Аксакова и говорила, что она напоминает ей ее собственную мать.
Женщина с сильным и своеобразным характером, не нашедшая применения своим духовным силам ни в семье, ни в хозяйстве, Мария Александровна не могла ни дать счастья другим, ни быть счастливой. Мужа она уважала — но и только, большой любви, которая была бы ей по плечу, она в своей жизни не встретила.
Музыка в ее жизни была только «для себя», ведь в то время не было принятым, чтобы семейная женщина, мать четверых детей, выступала с публичными концертами. Муж музыки не понимал, да и был поглощен своим любимым делом, дети, с младенчества перекормленные музыкой, хоть и были в меру музыкальными, но этой материнской страсти не унаследовали.
Мария Александровна мечтала создать детей абсолютно по своему образу и подобию, — это ей не удалось, а большого внутреннего сходства своего, скажем, с той же Мариной, она не уловила, ибо это было сходством более тонким, нежели то абсолютное тождество, которого она требовала и желала.
Между прочим, в какой-то мере так же было и с моей мамой, Мариной. В детские годы она властно лепила меня по-своему, создавала меня как-то наперекор моей сущности, и когда я, подрастая, становилась самой собой, а не точным ее повторением, была горько во мне разочарована. Впрочем, всё это было в гораздо меньшей степени между моей матерью и мною, чем между ею самой и ее матерью. Интересно, что это родство душ, это внутреннее сходство между матерью и дочерью понимала именно не Мария Александровна, а сама Марина, понимала и чуяла это с самого детства, и любила она свою мать именно как человек одной с ней породы. Причем любовь эта возрастала, углублялась и осознавалась моей мамой всё больше по мере ее собственного душевного роста. О матери своей она писала, сравнявшись с ней в возрасте и превзойдя ее в понимании — и матери, и самой себя.

2 сентября 1956
И.Г.Эренбургу
Дорогой Илья Григорьевич! Очень большое спасибо Вам за Валерию Ивановну — Ваше письмо в Тарусский горсовет помогло, она получила от них бумажку, в которой говорятся, что они не посягают на ее владения — и слава Богу. Уж очень хороши там цветы и хорош простор и покой, в котором старятся эти странные и милые люди — он [Сергей Иванович Шевлягин (1882? – 1965), муж В.И.Цветаевой, преподаватель латинского языка] над составлением латинского словаря, она — над разведением парковых роз и какой-то французской ремонтантной малины. Спасибо Вам за то, что Вы помогли им сохранять все эти богатства. Валерия Ивановна — дочь моего деда от первого брака, и через всю жизнь она пронесла — с юной силой и непосредственностью — ненависть к мачехе (матери моей мамы) и желание не походить на сестер от второго брака. Так, она абсолютно не понимает стихов и считает, что мама моя всю жизнь занималась ерундой, в то время как могла бы делать что-нибудь полезное. Свое отличие от Цветаевых она подчеркивает, скажем, тем, что «держит» козу, на что, конечно, никто из наших не был бы способен. Коза отвратительная, бодучая, молока с нее, как с козла, и все с ней aux petits soins [носятся], но зато она — живая реальность, скотина, ничего общего не имеющая с поэзией и прочими цветаевскими фантазиями.

… Мамина книга тихо продвигается по гослитовским дорожкам, оформление уже готово, видимо, скоро сдадут в печать. 31-го августа было 15 лет со дня маминой смерти. Этот день, верно, помним только мы с Асей (кстати, она переехала в г. Салават, к сыну Андрею, к-ый недавно освободился).

[из примечаний: Андре Мальро (1901—1976) и Андре Жид (1869—1951), французские писатели. Их книги были запрещены в СССР после того, как они напечатали свои впечатления о посещении страны в предвоенные годы].

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1955—1975)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...