Thursday, April 17, 2014

ни толчеи, ни запустения — поэтому кажется, что попал в былое / Ariadna Efron, letters (1960)

И.Г.Эренбургу
6 марта 1960
Дорогой Илья Григорьевич! <...> На днях буду в Москве, пойду узнавать, в план какого столетия включена — если включена — книга. Здание издательства у меня на втором месте после Лубянки. Коридоры, лестницы, запах бумаг, расправ, клозетов. Навстречу и с тыла — «сотрудники».
Конечно, в подобных ассоциациях повинна больше Лубянка, нежели Гослит, с 39 года меня мутит от одного вида самого мирного учреждения столичного, а не сельского типа. И всегда кажется — даже уверена — что не туда попала, и душа уже с порога втайне взывает о реабилитации, о Господи!

Э.Г.Казакевичу
23 июня 1960
...мы с А<дой> А<лександровной> осваиваем балтийские рубежи, гуляем по Латвии автобусным и пешим ходом и всему удивляемся, а паче всего тому, что способность удивляться не перегорела в нас.

Тут всё еще напоминает о прошлой войне, хотя на местах, где были дома, разбиты красивые скверы, и в семьях, куда не вернулись мужчины, подросли сыновья... Здесь все всё помнят, чем главным образом и отличаются от русских. На нашей землице что ни посей — всё вырастет, а на здешней почве туго-туго пробиваются «ростки нового».

Наша штаб-квартира — в Либаве [г. Лиепая, Латвия], занятный тихий городок, похож на немецкий, одних церквей не сосчитать, в воскресенье я сигаю из костела в православный собор, оттуда — к баптистам, оттуда — к староверам, оттуда — обратно к католикам, только вот синагогу взорвали фрицы. Кладбища — изумительные — православное, католическое, просто немецкое и немецкое-баронское, а главное — еврейское совершенно поразительное.
Одним словом, как видите, развлекаюсь, как умею. Идешь-идешь по улочке — и вот тебе дом, в котором Петр I останавливался, и всё вокруг — так, как тогда, та же мостовая и тумбы-коновязи, и остальные дома — те же. И море. «Приедается всё, лишь тебе не дано примелькаться»*... [*поэма Пастернака «Девятьсот пятый год»]...

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
10 июля 1960
Дорогие Лиленька и Зинуша, «осваиваем» Латвию — очень хорошо. Хорошо — не совсем то слово. Всё очень странно и как будто бы не здесь и давно. В крохотном городке — православная церковь, собор, старообрядческая церковь, католический собор, католическая церковь и две церкви лютеранские — все действующие и даже сильно действующие! Сегодня, в воскресенье, ходили к обедне в нашу церковь, потом пошли к лютеранам смотреть конфирмацию, а на обратном пути зашли в костел, послушали орган. Нигде нет ни толчеи, ни запустения — поэтому кажется, что попал в былое. Но из всего виденного — даже больше, чем море, чем город, чем иной ритм жизни, чем иные люди, — поразили меня удивительные кладбища и удивительное к ним отношение живых. Тут я впервые в жизни побывала на еврейском кладбище, и меня потрясли тесные ряды надгробий, таких скорбных, таких неистово взывающих, таких одинаковых у богатых и бедных, таких несказанных и неописуемых! — после войны в торговой, купеческой Либаве осталось из еврейского населения только два человека — скрывались 3 года в подвале, дворничиха их кормила — все остальные были уничтожены немцами.

Еще поразительны цветы — везде и всюду — каждое свободное пространство города превращено в сад, сквер, парк, а не то и просто в клумбу, куртину, устроенную с прелестным изяществом... На рынках цветов не меньше, чем продуктов. Улицы, мощеные круглым розовым булыжником, пешеходные дорожки — кирпичные, черепичные крыши.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
15 июля 1960
...Купаться я начала уже давно, когда t° воды была еще градусов 15, т.е. производила довольно сильное впечатление на спину и живот. Теперь она — вода — достигла 18°, н купаются все на свете — и стар и мал. Пляж огромный и в длину и в ширину, белый, песчаный и по всему побережью можно купаться без всякого риска, т.к. дно опускается настолько постепенно, что идешь-идешь чуть ли не полкилометра, и всё тебе море по колено. Я понимаю деда [Прадед А.С. по материнской линии Александр Данилович Мейн был остзейским немцем, уроженцем г. Ревеля (нынешнего Таллина)], предпочитавшего Северное море южному — здесь всё — тончайшая живопись творца, ни следа олеографии; а там — чересчур ярко — красота бьет в глаза, бьет через край и лишает тебя возможности открывать ее в неярком, в суровом.
Море напоминает мне Атлантику, только более ручное окружение. Либава, к счастью, совсем не курорт, и нет на ней налета дешевки и развлекательности; это — трудовой маленький городок, окруженный водой как полуостров — с одной стороны — огромное озеро, с другой — море, и от озера до моря идет большой судоходный канал. В нем покачиваются и корабли, и кораблики, торговые и рыбачьи суда и суденышки. По обеим сторонам канала — старинные кирпичные склады, мне кажется, еще петровских времен.

…Во всём чувствуется благодатная отдаленность от центра — и в ином темпе и укладе жизни, и в большом количестве служащих, т.е. действующих, церквей, и даже в том, что местный, лиепайский, театр подготовил к двадцатилетию Советской Латвии пьесу под манящим названием «Сезонная ведьмочка» (?!). [Речь идет о поставленной в Музыкально-драматическом театре Лиепаи комедии Эльмара Ансена «Сезонная чертовка».] Своими глазами видела объявление в газете «Коммунист»!

(А.С. в Тарусе, 1960-е)

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
19 июля 1960
Вчера утром случайно оказалась возле церкви, она была открыта, зашла, и, подумайте, какое чудо – был Сергий Радонежский, папин святой. И я смогла хоть раз в жизни помолиться в полупустой, тихой церкви обо всех живущих и ушедших, поставить свечечки за всех. А после обедни батюшка по моей просьбе отслужил молебен во здравие, а потом панихиду обо всех наших, кого я только помню, и о Борисе Леонидовиче [Пастернак умер 30 мая 1960 г.], и было тихо и хорошо очень. Вот я только забыла имя Зининой мамы, т.ч. только за отца Митрофана [Митрофан Иванович Ширкевич долгие годы был священником в деревне Кубок Невельского уезда Витебской губ. (ныне Псковской обл.). Он принадлежал к типу священнослужителей, названных И.В.Цветаевым «священниками-земледельцами»] помолилась.
Священник здесь не старый, в моих годах, Зинин земляк, белорус, и служит хорошо, но всё слышатся белорусские нотки в произношении.
Бедный он очень, приход бедный, а церковь хорошая, не тронутая войной.

В.Ф.Булгакову*
21 октября 1960
* Валентин Федорович Булгаков (1886—1966), последний личный секретарь Л.Н.Толстого, его биограф, мемуарист. С 1923 г. находился в эмиграции в Чехословакии, где был председателем «Союза русских писателей».По настоянию Булгакова денежное пособие, которое выписывал М.Цветаевой «Союз», она продолжала получать и после отъезда во Францию. В своих «Страницах былого» А.С. отмечает его «исключительную восприимчивость к Марининому творчеству "сложного периода", невнятному огромному большинству ее зарубежных современников» (Эфрон А. О Марине Цветаевой. С. 196).

...Когда-то меня «гнали этапом» с Крайнего Севера в Мордовию — шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней — менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на черном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью — мою, мою, тру, тру, вошел какой-то человек, тоже заключенный, — спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушел, потом вернулся, принес подушечку-думку, мешочек сахару и 300 р. денег — большая сумма для заключенного! Дает это всё мне — чужой человек чужому человеку...
Я спрашиваю — как его имя? мол, приехав на место, напишу мужу, он вернет Вам долг. А человек этот — высокий, худощавый, с живыми веселыми глазами — отвечает: «Мое имя Вы всё равно забудете за долгую дорогу. Но если и не забудете и мужу напишете, и он мне "вернет долг", то денежный перевод меня не застанет, сегодня мы здесь, а завтра там — бесполезно всё это». — «Но как же, — говорю я, — но кому же вернуть — я не могу так просто взять?» — «Когда у Вас будет возможность, — отвечает он, — "верните" тому, кто будет так же нуждаться, как Вы сейчас. А тот в свою очередь "вернет" совсем другому, а тот — третьему... На том и стоим, милая девушка, так и живем!» Он поцеловал мне руку и ушел — навсегда. Не знаю до сих пор, кто он, как его зовут, но долг этот отдавала десятки и сотни рази буду отдавать, сколько жива буду. «Думка» его цела у меня и по сей день, а тот сахар и те деньги спасали мне жизнь в течение почти трехмесячного «этапа».

Мне трудно объяснить Вам, в чем связь между Вашей книгой и этой историей — и множеством подобных историй, — но Вы сами это почувствуете. Какая-то есть великая «круговая порука добра», и Ваша книга [А.С. имеет в виду только что вышедшее в свет переиздание кн. В.Ф.Булгакова «Лев Толстой в последние годы его жизни» (1-е изд. М., 1911).] — одно из звеньев этого необъятного круга. «На том и стоим, тем и живем».

[На этот рассказ В.Ф.Булгаков отозвался в письме к А.С. от 29 октября 1960 г.:
«Спасибо за чудное письмо, дорогая Ариадна Сергеевна! — за рассказ о том, как гуляет по свету, повторяясь и разрастаясь, крупица любви. У Толстого на эту тему написана повесть "Фальшивый купон". Там показывается такое же распространение и рост зла и нелюбви».]

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...