Friday, April 18, 2014

Быт труден, и на «бытие» времени не остается/ Ariadna Efron, letters (1961)

В.Н.Орлову*
3 января 1961
*Владимир Николаевич Орлов (1908—1985), в 1956—1970 гг. главный редактор серии «Библиотека поэта». Подготовил много изданий и публикаций по истории русской литературы и общественной мысли; автор работ о русской поэзии конца XVIII, первой половины XIX и начала XX в. Исследователь жизни и творчества А.А.Блока, редактор и издатель его сочинений.

Я не стану Вам говорить о том, что Цветаева — большой поэт. Это Вы сами знаете. Что она не забытый (ибо ее не знают) — но еще не открытый у нас и нами — поэт. Это Вы тоже знаете.

В.Н.Орлову
Таруса, 18 января 1961
...ни в коем случае предисловие нельзя доверять Асееву: Вы, верно, не знаете, но он сыграл большую и отвратительную роль в маминой гибели, будучи руководителем литфондовской группы эвакуированных в Чистополь, в 1941 г. Обо всём этом я как-нб. расскажу Вам при встрече; его и близко подпускать нельзя к книге. И, когда я сдавала рукопись в Гослит, именно это было моим единственным условием.

В.Н.Орлову
28 марта 1961
Всю жизнь мама была окружена людьми, любившими — в кавычках и без — стихи, ее стихи. Но о ней забывали. И после смерти — сколько любителей стихов! сколько разговоров! дискуссий! частных собраний! и всё — вокруг да около. А Вы взяли и сделали то, что давно нужно было сделать. Вот поэтому-то и кажется мне, что я с Вами давно знакома.

...Когда мама умерла, в Елабуге было немало эвакуированных из Москвы литераторов, а в Чистополе и того больше. (Этой группой — Чистополь-Елабуга — руководил Асеев.) Все эти люди — (кто больше, кто меньше, кто в кавычках, кто без) — «любили и понимали» стихи. И не нашлось ни одного — слышите, Владимир Николаевич, — ни одного человека, который хоть бы камнем отметил безымянную могилу Марины Цветаевой. Я в это время была «далеко», как деликатно пишет Эренбург [В журнальном варианте воспоминаний И.Г.Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (Новый мир. 1961. № 1) сказано: «Муж погиб, Аля была далеко»], отец погиб в том же августе того же 41-го года [В материалах архива Главной Военной прокуратуры указана дата расстрела С.Я.Эфрона: 16 октября 1941 г. (см. Фейнберг М., Клюкин Ю. «По вновь открывшимся обстоятельствам...» / Горизонт. 1992. № 1. С. 52)], брат вскоре погиб на фронте [Г.Эфрон погиб летом 1944 г.]. От могилы нет и следа. Это ли не преступление «любителей поэзии»?
«Тáк край меня не уберег — мой...» — писала мама [из стихотворения «Тоска по родине! Давно...» (1934)].
И действительно — тáк не уберег, что, кажется, хуже не бывает.

…У меня сохранилась одна из маминых книг с надписью «Але — моему абсолютному читателю» [Эту надпись на своей кн. «Молодец» (Прага, 1925) М.Цветаева сделала во Вшенорах 7 мая 1925 г. И через десять лет приписала: «1925—1935 гг.»]. И, пожалуй, единственное, чем я в жизни богата, — так этим самым качеством «абсолютного читателя». Во всех прочих качествах совершенно не уверена...

Е.Я.Эфрон
11.4.1961. Таруса
Я вот думаю о чем: детство – это открытие мира.
Юность – открытие себя в мире.
Зрелые годы – открытие того, что ты — не для мира, а мир — не для тебя. И — установив это – успокаиваешься. Когда ты внутренне спокоен – суета тебя охватывает, одолевает физически, а душа не тонет...

[на фото: А.С., ноябрь 1962 года]

И.Г.Эренбургу
5 мая 1961
...Кстати — Вы не из добрых писателей, Вы из злых (и Толстой из злых), так вот, когда злой писатель пишет так добро, как Вы в воспоминаниях [речь идет о воспоминаниях И.Г.Эренбурга «Люди, годы, жизнь»], то этому добру, этой доброте цены нет; когда эта доброта, пронизывая все скорлупы, добирается до незащищенной сути людей, действий, событий, пейзажей, до души всего и тем самым и до читательской — это чудо! (как смерть Пети Ростова у Толстого и иногда бунинские глубочайшие просветления).

В.Н.Орлову
1 июня 1961
... «Тишина, ты лучшее...» [Строка из стихотворения Б.Пастернака «Звезды летом» (1922)]. Сегодня — второй день второго года без Б<ориса> Л<еонидовича>.
В ночь с 30 на 31 я вышла в свой садик, посидела одна-одинешенька под громадной луной, под седой, грозовой, расцветшей до предела сиренью, слушала соловьев в пастернаковской тишине и думала без слов о них, о маме, о Б.Л.
Кто теперь нам скажет нескáзанное о несказáнном!

В.Н.Орлову
14 июля 1961
…Всё время кто-нб. гостит и приходит на огонек, и я кручусь у керосинок и по хозяйству целыми днями, бессмысленно и утомительно. Быт труден, и на «бытие» времени не остается.

Э.Г.Казакевичу
12 октября 1961*
* Э.Г.Казакевич 7 октября 1961 г. написал А.С.: «Сегодня я видел вышедший в свет томик стихов Марины Цветаевой. Поверьте, выход этой книги — великий и торжественный момент не только в Вашей, но и в моей жизни, не говоря уже о том, что все это значит для нашей литературы. Поздравляю Вас и приглашаю присоединиться к моему уже не новому, таящему в себе много печального, но все-таки утешительному выводу: ничто великое и прекрасное не может пропасть» (цит. по кн.: Казакевич Э. Слушая время. С. 502).

Я старею, милый друг (надеюсь, что Вы — нет, мы с Вами ровесники!), мне осточертел деревенский быт с разваливающимися печами, тасканьем воды и всеми неисчислимыми pro и contra. Всё это пожирает время, память, жизнь, а у меня уже недостает этого всего на бесконечное самообслуживанье, а на то, чтобы обслуживал кто-то, — денег нету и никогда не будет в достаточном количестве. Простите ради Бога, что я вдруг так гнусно разнылась. Просто очень хочу — нужно — заняться всем маминым, а всё не пускает.
<...> Осень хороша здесь; зелень порыжела, облетела, стало далеко-далеко видно, и как бы я иной раз ни злилась на то или другое, а мудрый этот покой всё равно лечит душу.

** Для М.Цветаевой «читатели газет» — «доильцы сплетен» (см. стих. «Тоска по родине! Давно...»), а газета — «стихия людской пошлости» (см. ее письмо А.В.Бахраху от 17 августа 1923 г.: Мосты (Мюнхен). 1960.Кн. 5. С. 318).

В.Н.Орлову
15 октября 1961
В Москве книжку [томик МЦ, см. выше] распродали буквально в четверть часа.
В «Лавке писателей» дежурили покупатели целыми днями, до закрытия магазина — «выбросят?» — «не выбросят?». А не дежурившие обрывали телефон. Продавцы удивлялись, что нашелся bestseller, перекрывший все... евтушенковские рекорды.<...> Что же до меня, то я получаю почти гагаринскую почту — уж столько оказалось у меня друзей, знакомых и даже… родственников в эти дни, что и не рассказать.

...Я очень была рада, что Вы подумали именно об А.А.Саакянц для сотрудничества в предполагаемом томе Биб. поэта; она очень хороший, настоящий, по влечению, знаток Цветаевой. У нее очень много собрано. Она человек спокойный и порядочный и никогда на таком — да и на любом другом деле — не будет нагревать руки...

В.Н.Орлову
20 октября 1961
Еще есть опечатка там же — «тоска поколенная», а надо «подколенная» [Тоской подколенной // До тьмы проваленной // Последнею схваткою чрева — жаленный!] (такое чувство предобморочное, когда «ноги отнимаются» — именно в углублении сзади колена).

И.Г.Эренбургу
8 ноября 1961
...[о Глиноедском*] Нищета кромешная; уж ко всяческим эмигрантским интерьерам привыкла, а эта в сердце саданула, по сей день помню. Я всё поняла. Поняла, какой страшной ценой нищий человек сохранял свое человеческое достоинство. Поняла, что для него значил белый воротничок, и начищенная обувь, и железная складка на брюках, чистые руки и бритые щеки. Поняла его худобу и сдержанность в еде (кормили один раз в день). Уменя даже кровь от сердца отхлынула и ударила в пятки («душа в пятки» ушла!). Я (всё это уже к делу не относится) заплакала так, как в детстве от сильного ушиба — слезы вдруг хлынут без предупрежденья.

* Владимир Константинович Глиноедский ((? – 27 декабря 1936, Испания, похор. в Барселоне; в некрологе журн. «Наш Союз» (1937. № 3—4 (87—88)) он назван Глиноецким), полковник-артиллерист. Участвовал в гражданской войне в Испании под именем Хименес. Возглавлял ударный батальон на Арагонском фронте и погиб 27 декабря 1936 г. в бою под Бельчитой. Сведения о Глиноедском (Хименесе) А.С. сообщала по просьбе И.Г.Эренбурга, написавшего во 2-м томе своих мемуаров о встречах с ним во время испанской войны.
«Человеком он был на редкость привлекательным, смелым, требовательным, но и мягким. Прошел он нелегкий путь, это помогало ему терпеливо сносить чужие заблуждения. <...> Два раза анархисты хотели его расстрелять за "восстановление порядков "прошлого", но не расстреляли — привязались к нему, чувствовали, что он верный человек. А Глиноедский говорил мне: "Безобразие! Даже рассказать трудно... Но что с ними поделаешь? Дети! Вот хлебнут горя, тогда опомнятся..." Член военного совета Арагонского фронта полковник Хименес как-то сидел со мной и расспрашивал про Россию, вспоминал детство. Я сказал ему: "Ну вот после войны сможете вернуться домой..." Он покачал головой: "Нет, стар я. Это, знаете, хуже всего — оказаться у себя дома чужим человеком..."» Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 2, кн. 4, гл. 19. М., 1990. С. 107 —108).

В.Н.Орлову
17 ноября 1961
...А Бунина читаю — и за голову хватаюсь, и вскакиваю с места, и бегаю по комнате, и потрясаюсь до слез, и опять хватаюсь за голову, ай-ай-ай, что за чертовский талант! И когда бы ни встречалась, и сколько бы ни перечитывала — то же самое; то же самое, как и хлебом не наесться на всю жизнь, и водой не напиться.
С Буниным — живым — я простилась в 1936 г., на Лазурном побережье, в нестерпимо жаркий июльский день, в белом от зноя дворике маленького, похожего на саклю и так же прилепившегося к горе — домика, купленного на «нобелевские» деньги [В 1933 г. И.А.Бунину была присуждена Нобелевская премия]. Под пальмой — от которой тени было не больше,чем от дюжины ножей. Невысокий, мускулистый, жилистый, сухощавый старик (сколько ему тогда лет было? Не так уж много...) с серебряной, коротко стриженной головой, крупным носом, брезгливой губой, светлыми, острыми глазами — поразительными, добела раскаленными! одетый в холщовую белую рубаху, парусиновые белые штаны, обутый в «эспадрильи» [холщовые туфли на веревочной подошве] на босу ногу (а оставался щеголеватым и в этой одежке!), говорил мне: «Ну куда ты, дура, едешь? Ну зачем? Ах, Россия? А ты знаешь Россию? Куда тебя несет? Дура, будешь работать на макаронной фабрике... («почему именно на макаронной, И<ван> А<лексеевич>?!») — на ма-ка-рон-ной. Да. Потом тебя посадят... («меня? за что?») — а вот увидишь. Найдут за что. Косу остригут. Будешь ходить босиком и набьешь себе верблюжьи пятки!.. («Я?! верблюжьи?!»)... Да. Знаешь, что надо? Знаешь? Знаешь? Знаешь? Выйти замуж за хорошего — только чтобы не молодой! не сопляк! — человека и... поехать с ним в Венецию, а? В Венецию». И потом долго и безнадежно говорил про Венецию — я отвечала, а он не слушал, а смотрел сквозь меня, в свое прошлое и в мое будущее; потом встал с каменной скамейки, легко вздохнул, сказал — «ну что ж, Христос с тобой!» и перекрестил, крепко вжимая этот крест в лоб мне, и в грудь, ив плечи. Поцеловал горько и сухо, блеснул глазами, улыбнулся: «Если бы мне — было — столько — лет, сколько тебе, — пешком бы пошел в Россию, не то, что поехал бы — и пропади оно всё пропадом!»

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...