Sunday, April 20, 2014

тишина — исчезающее из обихода понятие и состояние / Ariadna Efron, letters (1965-66)

Е.Я. Эфрон и З.М.Ширкевич
18 мая 1965

Сколько надо терпения, чтобы жизнь прожить...

На днях зашла (зашли мы с Адой) в здешний дом отдыха, на территорию его, взглянуть на цветаевский домик, где умер Борисов-Мусатов, а после него — мамина мать. Домик начали разрушать.
Скоро останется пустое место, а на нем построят еще один корпус для «отдыхающих». Попробовала я защитить домик, поднять «общественность», начиная с Паустовского и кончая местной «интеллигенцией», но ведь заранее знаю, что ничего не получится. Кому это нужно? Говорят, что домик стар, не стоит средств, которые пришлось бы затратить на ремонт. (Хотели устроить в нем музей, посв. «знатным» тарусянам.) Одним словом, сохранять его «нерентабельно». В вариантах маминых стихов, лежащих передо мной (всё к той же книге), есть строки:
Как мой высокомерный нос —
Дом, без сомнения, на снос,
Как мой несовременный чуб —
Дом, без сомнения, на сруб.
И сад, и нос, и лоб, и дом —
Всё, без сомнения, на слом.
[Строки, не вошедшие в окончательный текст стихотворения «Дом» («Из-под нахмуренных бровей...»,1931)]

Очень всё грустно, очень всё трудно. Самое трудное — мириться со «здравым смыслом» века, который (и смысл — и век) — безумие.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
23 мая 1965
Очень, очень жаль Веру Павловну [Вера Павловна Безобразова (1892—1965), дочь историка П.В.Безобразова, внучка С.М.Соловьева по материнской линии. Работала каталогизатором иностранной литературы в крупных библиотеках. Не имея своего угла, последние 16 лет жизни ухаживала за больными и жила там, где работала. Была другом семьи Эфронов], такого тихого и самоотверженного спутника нашего, ее великого сердца и таких трогательных рабочих рук, ее робости и гордости и того, что с ней, почти безгласной, тоже уходит целый мир, пусть ею не высказанный, но тем более пережитой и тем ревнивее ею хранимый.
Не терзайтесь тем, что вы (мы все) ничем не сумели и не успели ей помочь. К счастью, она не чувствовала, не предчувствовала исхода болезни и ушла от нас «тихо и внезапно» — как Вы написали. Разве не великий дар судьбы, разве не награда за такую ее жизнь — такой уход — без предчувствий и мучений? Благодаря этому она ушла из жизни, а не из болезни, а не из душевной и физической агонии; ушла, думая о том, как бы самой помочь, а не ожидая помощи; ушла, не мучаясь разлукой. Ушла, нужная людям, а не нуждающаяся в них.

[Примечание:
«Нынче 10 лет, как я приехала оттуда [из Сибири], и решила отметить эту памятную дату поездкой — своего рода паломничеством "в места не столь отдаленные"».
(письмо А.С. к В.Ф.Булгакову от 8 августа 1965 г.).
Маршрут поездки был таков: Красноярск—Диксон—Красноярск (через Енисейск, Туруханск, Игарку, Норильск). А.С. путешествовала вместе с А.А.Саакянц и А.А.Шкодиной
(на фото: А.С. и А.Шкодина-Федерольф, 1965)]

<Из «Записок о поездке по Енисею»>
2 августа
В 1 ч. 20 на низком берегу, среди смутных очертаний деревьев, появились сперва почти от них не отличимые очертания вытянутой в струнку деревушки; правый крайний дом — непривычной для этих краев кубической формы и гораздо выше остальных. Крыша кажется плоской; при таком освещении и на таком расстоянии не видно, конечно, ни окон, ни дверей; в середине строения мерцает как бы голубоватый туманный отсвет. Что это? Тот ли самый стеклянный павильон, во времена «культа» воздвигнутый над сталинской избушкой, или какая-то новая постройка, не возведенная еще под крышу? И существует ли еще этот павильон? Никто ничего не смог нам сказать. Вполне естественно, если уж и самого Сталина как не бывало — Ада смотрит во все глаза, я — во все очки; медленно, медленно проплывает в сизом мóроке этого часа сизый призрак легендарного станка, откуда почти полвека тому назад уезжал в армию невысокий рябой человек, опрокинувший судьбы страны и мира.

Потом опять маята и бессонница и разговор об одном из сталинских посмертных подарков — чувстве человеческой отчужденности, чувстве почти незнакомом (или знакомом лишь избранным) в досталинские времена. Сталин, среди прочего, научил людей не доверять и не доверяться и отучил их от искусства общения. Вот и на теплоходе образовались небольшие группки и кланы — несообщающиеся взаимно сосуды. О недавних бдительности и недоверчивости уж и думать забыли, тем не менее инерция — осталась <...>.

Мы с Аней оставляем их, и уже потом — больница, еловая ветвь. Подходим к краю, с которого — спуск к нашему бывшему жилищу. Такой знакомый, такой свой уголок, свой островок; и тут всё изменилось. Кормановский дом, тогда совсем новенький, покосился и вплотную приник к обрыву, «угóру»; но вот знакомая физиономия: рыжий Джек, кормановский пес, постаревший на 10 лет — но насколько же собачья старость пригляднее человеческой и менее заметна, чем у тех же зданий...

Когда я по деревянному подобию трапа, положенному по прямой вертикали на угор (при нас шла тропка, пологая, наискосок), поднимаюсь наверх и гляжу на навечно впечатавшийся в сердце вид — серая, далеко-далеко вдающаяся в реку отмель, синяя вода Тунгуски, остров, бурая полоска водораздела, за ней серебристая, отличающаяся от тунгусской, резко-блещущая на солнце вода Енисея, у меня становится легко на душе; я физически ощущаю эту легкость, это громадное облегчение от того, что вот я стою, десять лет спустя, на этой высоте и вижу Туруханск; так, оказывается, мне это нужно было. Почему? сама не знаю и никогда не узнаю. И, опять же, непонятно почему было и откуда взялось ощущение ясности и покоя <...>

В.Н.Орлову
31 августа 1965 года
Север был фантастичен; о нем — в другой раз; м.б. «соавтор» и на снимки расщедрится; путешествие — путешествие утомительное из-за перенасыщенности впечатлениями — из-за радио на теплоходе («белоснежном красавце») и переизбытка «туристов», которым лучше бы дома на полатях пересидеть это время. Хотелось побольше тишины — чтобы хоть сколько-нб. гармонировала она с великой тишиной, великим простором неба, тайги, реки...

[Примечания:
О дневниках Г.Эфрона (1925-1944), которые хранятся в закрытой части фонда М.Цветаевой в РГАЛИ, А.С. пишет 12 февраля 1966 г. Р.А.Мустафину:
«...единственная абсолютная достоверность о елабужских днях — это сохранившиеся дневники брата; картина в них встает страшная — беспомощности, растерянности эвакуированных; равнодушия "руководящих"; всепожирающего эгоцентризма окружающих...»
(цит. по ст.: Мустафин Р.А. За перегородкой. О последних днях Марины Цветаевой).]

Е.Я.Эфрон
6 мая 1966
Дорогая моя Лиленька, <...> вчера проехала от Вас большой кусок на автобусе до метро и вновь выворачивала шею, глядя на домики и церкви, которые, каким-то чудом уцелевшие, грустно радуют.

Е.Я.Эфрон
17 мая 1966 г.
Первые после нашего приезда дни стояла июльская жара; сирень, только что начавшая распускаться, на наших глазах раскрылась до предела и начала сереть и ржаветь, уже увядая. А сегодня набежали тучи и вновь резко похолодало, и от этих лихорадочных скачков трудно дышать; и не только это: неустойчивость природы создает твою собственную внутреннюю неустойчивость... Как мы все тесно связаны с землей, небом, солнцем, ветром, грозой, какие мы все — пусть жалкие, слабые и зачастую недостойные такого родства — дети земли! Да и неба! <...>

В.Н.Орлову
6 июня 1966
Жаль, что Вам, наитальянившемуся, осточертела Эстония; всё же там тихо, а ведь ничто в наши дни так не восстанавливает сил, как тишина; исчезающее из обихода понятие и состояние. И Таруса теперь шумна, галдит на все чужие голоса, и я могу работать лишь рано утром и поздно вечером, в результате чего не высыпаюсь и болит голова. Однако ныть не буду: всё хорошо, всё слава Богу, а что до головы, то каждый носит на плечах именно ту, что заслужил, и пенять тут не на что и не на кого.
Очень стараюсь переводить свою предпенсионную испанскую пьесу, получается пока что жуткое не ахти, никак не вползу в трудовую воловью колею; много еще всяких дел и — быт, будь он, наконец, ладен!

В.Н.Орлову
18 августа 1966
Милый Владимир Николаевич, вот только когда собралась Вам ответить на милое Ваше письмо; да полно, «собралась» ли? Просто, как всегда, несколько слов наспех перед сном, притом самым «неуважительным» почерком! Мама говорила всегда, что «неразборчивый» почерк — неуважение к адресату, и не признавала никаких, кроме разве что боли в руке, отговорок. И сама писала четко...

В.Н.Орлову
2 сентября 1966
В ночь на 27 августа, мамину годовщину, вдруг ударил мороз; в одну ночь все завяло — кроме сильной листвы сильных деревьев и стойких, подсолнечником пахнущих, осенних астр. А день наступил чудесный, торжественный и тихий. Я провела его в дальнем лесу, кафедральном, хвойном, напоминающем так любимую мамой Чехию; и вместе с тем — Россия над Окой — вся она! <…>

П.Г.Антокольскому
9 сентября 1966
Последнее мое письмо было огромным, п.ч. многое хотелось рассказать Вам о тетке Валерии, которая скончалась 17 августа; особенно же бестолковым, т.к. писалось оно под непосредственным впечатлением этого события, и еще в нашем домике толпились родственники (несомненные) и сомнительные друзья Валерии Ивановны, приехавшие на похороны. Итак, в дни выхода в свет маминого (обкорнанного) «Пимена», самой Жизнью и самой Смертью была дописана последняя его глава — о внучке деда Иловайского, не менее «жестоковыйной» и несогбенной, чем он, величественно-одинокой в своем неприятии и невосприятии всего, что не она (а все и вся были не она!), сумевшей и жизнь прожить и умереть по-своему, по-недоброму и отъединенному. Никого она не поняла и никому непонятого не простила; любила только кошек и собак, уважала только предков и только по иловайской линии; умерла под присмотром единственного человека, к-ый ее не раздражал, — старика-сторожа, жулика и пьянчужки, впрочем — вполне учтивого, вполне — «чего изволите, как скажете, матушка-голубушка»...

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...