Tuesday, April 22, 2014

недуги и напасти многочисленны и подробны, как на рисунках Дюрера/ Ariadna Efron, letters (1967-69)

Р.А.Мустафину
22 апреля 1967
Сталинская эпоха создала тип бронированных руководителей; хрущевская эпоха научила их улыбаться и быть вежливыми (да и то далеко не всех!). Кто и что может научить их быть людьми и действовать по-людски? Никто и ничто, наверное. Надо, чтобы народились и воспитались новые поколения; а это дело долгое – не дождаться...

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
22 июня 1967
Утро солнечное, но недостоверное; наверное, опять будет дождь. Начала поспевать земляника, у нас на участке несколько лесных ее кустиков — краснеют ягодки. И вместо радости — грусть, что еще, вернее уже — кусок лета прошел, растворился. Я тоже очень стала чувствовать обгоняющий бег времени, и то, что еще недавно было предвестником новых радостей, теперь лишь вехи убегающего времени; правда, не так категорически и печально, как я об этом написала, но есть, есть такое чувство; и жаль, что оно есть... Параллельно с ним должно бы развиваться чувство (состояние) покоя и воли — а вот этого-то как раз и маловато, благодаря чему разрушено необходимое каждому возрасту чувство равновесия между временем и тобой. — Но всё равно всё хорошо и всё слава Богу.

П. Г.Антокольскому
30 июля 1967
(на фото - годовалая Аля)
Павлик мой дорогой, как всегда рада была Вашему письму, Вашему почерку на конверте, похожему на русский старинный городок (вроде Тарусы): слова расположены крепко и гармонично, как крепостцы (т.е. маленькие не сердитые крепости, не грозные, но могущие быть и таковыми!).
Недостает ятей, представьте себе, чтобы и церковки были в этом пейзаже; Вы бы писали, конечно, «Ѣ, ѣ»,а не «ГЬ». Выразительная и точная была буква; мама долго ее оплакивала, т.к. гармония шрифтового пейзажа нарушилась с ее исчезновением, а многие слова опреснились: бес, дева, хлеб. Так обессолился и обесхлебился и русский пейзаж — обесцерковленный.

П.Г.Антокольскому
30 августа 1967
Вообще пропорции мёда и дегтя жизненных — опасно смещаются в моем предпенсионном сознании — я становлюсь занудой и боюсь, что это — процесс необратимый. Вот и лето красное проныла и провозмущалась, а оно и пролетело, и уже яблоки бухаются с яблонь, и редеет листва, обнажая мускулатуру деревьев и являя тревожные дали, и вороны галдят вечерами, и по утрам — туман и паутины в грушевидных каплях, и сошли огурцы, и мухи кусаются, и пора складывать в чемодан ненадеванные сарафаны. И всё это вместе взятое называется жизнь — как говорил Киршон*, вскоре с нею расставшийся.
[*Владимир Михайлович Киршон (1902-1938, репрессирован), драматург. Более всего известен как автор стихотворения «Я спросил у ясеня»]

В.Н.Орлову
10 сентября 1967
О «Герое»* я Вам и расскажу, и напишу, и вообще запишу его приезд сюда и то, о чем мы говорили, вернее — то, что говорил он.
Обаяние этого человека велико и теперь, но поразила меня его углубленность человеческая, чего раньше не было и в помине, его дорастание до поэм и до самой Марины и — вечный закон разминовения, ибо этого он ей сказать не может и не сможет.
Он приехал сказать об этом мне. И наша встреча, встреча двух дорастающих, доросших до глубочайшего понимания того, что у нас отнято, того, что нам дано слишком поздно, — была, пожалуй, одним из сильнейших потрясений моей жизни...

(*Речь идет о приезде К.Б.Родзевича с женой. В следующих письмах А.С. называет его «героем маминых поэм «Горы" и "Конца"» или просто «Героем»).
[слева - Марина Цветаева, рисунок Али, 1928 г.]

В.Н.Орлову
25 декабря 1967
Милый Владимир Николаевич, пишу Вам в волшебный день «всемирного» — кроме нас, православных, Рождества — и чувствую этот день праздником, всю жизнь! Тут и воспоминания о чешском моем детстве — в каждом доме пекли «ваночки» (от слова «Ваноце» — Рождество) — такие сдобные плетенки; по домам ходили кукольники и «представляли» Великую Ночь; дети объедались святыми Николаями — из пряничного теста с цветной глазурью; из уважения к святости прославленного чудотворца начинали с ног. И елки, елки...
А потом Франция — уже без пряников, но с театрализованными витринами «больших магазинов», с рекламными Дедами Морозами у подъездов — дядями в сказочных одеяниях, в комфортабельных ватных бровях, усах, бородах, но с голодным безработным блеском в глазах; детский писк, марципаны, хлопушки, подарки всем от всех (много бумаги, много бантов, одним словом — много упаковки, а «толку» — чуть!).

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
22 июля 1968 [об экскурсии в Углич]
...К тому же радио не оставляло нас в покое с 7 утра до 11вечера; все эти шумовые эффекты мешали воспринимать медленно проплывавшие мимо нас пейзажи, слышать всегда волнующий шелест воды; но потом как-то приспособились.

В.Н.Орлову
30 июля 1968
Да, лето преподлое, милый Владимир Николаевич, дожди замучили и полнейшее отсутствие неба над головой; всё это — очевидно, в наказание за нытье по поводу предшествовавшей жары, которая также непрерывностью своей была не к месту — но зато хоть красиво и ярко было. Увы, увы мне — я давно вышла из того возраста, когда всё нипочем, сейчас я стала иждивенкой не только государства, но и природы, жду от нее пайка по зубам — чтобы и солнышка, и дождичка в меру; ан нет; лопай, что дают; вот и хлебаю в унынии дождь — большой щербатой деревянной ложкой — как некогда «баланду». Нет, неправда! Та, голубушка, хлебалась с аппетитом, и всё мало было. Частенько мне приходится одергивать себя, тыкать носом в недавнее прошлое, когда начинаю завывать по пустякам.

В.Н.Орлову
30 июля 1969
Приветствуем Вас с берегов Сев. Двины, милый Владимир Николаевич! Поездка (Архангельск — Вел. Устюг — Архангельск) была столь же интересной, сколь утомительной, к тому же и погода не баловала ни теплом, ни солнцем, появившимся, как водится, лишь в последние дни. Всласть налюбовались на еще уцелевшие «памятники деревянного зодчества» — от красоты их и заброшенности сердце обливалось кровью.

В.Н.Орлову
16 ноября 1969
Приезжали старинные знакомые родителей из Парижа — с которыми (знакомыми) общалась, на которых таращилась — уж больно удивительно выглядят ровесники моих родителей, кажущиеся — по годам — ровесниками моими, если не моложе меня лет на десять. Ну, как говорится, и душой молоды до чрезвычайности.

В.Н.Орлову
2 декабря 1969
Милый Владимир Николаевич, с большим интересом и, как бы сказать, с внутренним контактом прочла в Вашем письме совет переходить с папирос на водку; надо будет попробовать — только хватит ли пенсии? Пока что еле-еле на закуску натягиваю, а там, смотришь, придется тащить в шинок последний нагольный тулуп (синтетический, естественно! из синтетического барана). Когда я приехала в Москву — тому тридцать лет и три года — и Москва еще была кое-где совсем прародительской — помню, всё заглядывалась на пьяных (потом как-то примелькались!). В день моего приезда один из них, в Мерзляковском переулке, стоял на коленях на мостовой и кланялся тротуару (гулко соприкасаясь с ним лбом!) — и приговаривал нездешним голосом: «Мама, ты слышишь меня, мама?». Боясь, как бы «мама» не среагировала, я припустилась бегом от этой мистики, причем социалистической, от чего стало еще страшнее.
А на Комсомольской площади было тоже страшновато, настолько она была окружена и ужата всякими «распивочно и на вынос». На пороге одного такого заведения, помню, стоял и шатался, раздумывая, падать ли лицом и на площадь или на спину и обратно в заведение, — некий тип в голубых нитяных, державшихся на нем чудом. Иных чудес он, судя по всему, и не заслужил.
Что до меня, то я постараюсь следовать Вашему совету более... женственно, что ли!

...Жизнишка моя течет не так чтобы ахти — все кругом болеют и хиреют, и только и разговору об этом; недуги и напасти многочисленны и подробны, как на рисунках Дюрера: что поделаешь? Носа не вешаю и духа не угашаю и ухитряюсь радоваться хотя бы раза по три каждый день; а то и чаще!

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...