Thursday, September 04, 2014

Ю. Лотман о Пушкине/ Lotman about Pushkin - misc

Пушкин 1999 года. Каким он будет? (1987)

Конец XIX века стал временем взлета общественной популярности Пушкина. Впервые историческое значение Пушкина было очерчено Белинским в начале 1840-х годов. Взгляды Белинского определили отношение к Пушкину ряда поколений и, что очень важно, повлияли на школьное преподавание, распространившись через него весьма широко. Появление в 1855 году книги П. В. Анненкова «Материалы для биографии Пушкина» — первого опыта научной биографии поэта — вызвало целую волну споров о Пушкине, совпавших со временем общественного подъема 1860-х годов. Статьи Чернышевского, Добролюбова, Ап. Григорьева, Дружинина, Дудышкина поставили имя Пушкина в центр внимания читателей. Но вот в 1865 году появилась статья Писарева «Пушкин и Белинский», и творчество Пушкина было объявлено устаревшим, ретроградным и барским. Пушкин был объявлен «величайшим специалистом по части всяких юношеских мечтаний, пегих и буланых, о маленьких ножках и об изделиях вдовы Клико». Заключительные стихи «Памятника» Писарев характеризует как «честолюбивые надежды искусного версификатора, самовольно надевшего себе на голову венец бессмертия, на который он не имеет никакого законного права».
«Статья Писарева, — резюмирует современный исследователь, — на пятнадцать лет вычеркнула вопрос о Пушкине из числа злободневных вопросов критики и публицистики».

Утрированный нигилизм Писарева имел характер интеллектуальной бравады и был спровоцирован складывавшимся в эту пору официальным культом Пушкина. Но если слова Писарева были полемическим упрощением, то персонажу из «Братьев Карамазовых», Ракитину, уже было нечего упрощать: бойкие фразы Писарева он воспринял как истину и право на хамство. Формула: «Пушкин — певец женских ножек» — освобождала от культуры. Но Писарев не заметил, что свою формулу ниспровержения Пушкина он строил как вывернутую официальную: он переставил плюсы и минусы, но не дал ничего нового. Не случайно в дальнейшем обе формулы прекрасно уживались в единых рамках пошлости. Прекрасно об этом писал Александр Блок в статье «Интеллигенция и революция», характеризуя мир «гнетущей немузыкальности»: «Средняя школа: „Пушкин — наша национальная гордость". „Пушкин обожал царя". „Люби царя и отечество". „Если не будете исповедоваться и причащаться, вызовут родителей и сбавят за поведение". „Замечай за товарищами, не читает ли кто запрещенных книг". „Хорошенькая горничная — гы".
Высшая школа: „Вы — соль земли". „Существование бога доказать невозможно". „Человечество движется по пути прогресса, а Пушкин воспевал женские ножки"».

***
Замыслы гения
(Известия. 1986. 28 дек.)

Пушкина у нас читают и любят. Читают стихи и прозу, поэмы и драмы. В последнее время все чаще массовый, непрофессиональный читатель берет в руки дневники поэта, его интимную переписку, биографические документы. Это, конечно, хорошо. Однако не следует забывать, что все наследие поэта делится на две части. Первая — это то, что сам Пушкин предназначал для чтения современниками, потомками, нами. Вторая заключает в себе то, что нужно для понимания первой. Иногда возникает смещение: все, что касается Пушкина, настолько захватывающе интересно, что вторая часть наследия приобретает для массового читателя как бы самостоятельную ценность и даже начинает теснить первую.
Читатель, который довольствуется усвоенными со школьной скамьи утверждениями о том, что «Евгений Онегин был лишним человеком», с жаром рассуждает о «донжуанском списке» Пушкина или спорит о том, хорошо ли повели себя друзья Пушкина накануне дуэли.

Трудность, однако, состоит в том, что не всегда бывает просто определить, где проходит черта, которая делит наследие поэта на творческую часть и часть, объясняющую творчество. Более того, порой одни и те же тексты в зависимости от нашего угла зрения могут оказаться то по одну, то по другую сторону этой черты.

Но взглянем на дело несколько иначе. Поставим вопрос так: равен ли Пушкин своему полному собранию сочинений, все ли он написал, что мог и хотел написать? Не бросает ли ненаписанное или отброшенное отсвет на смысл законченного? Нужно ли нам, например, знать дороги, по которым автор не захотел пойти, хотя и мог? Например, работая над седьмой главой «Евгения Онегина», Пушкин полностью отбросил замысел включить в нее «Альбом Онегина». А между тем в нем содержалось оправдание героя и, в частности, слова, сказанные ему умной женщиной:
И знали ль вы до сей поры,
Что просто — очень вы добры?
Пушкин колебался. Сначала написал: «Что очень были вы добры», но вычеркнул. Был добр, но сделался злым; был и остался в сущности очень добрым, — Пушкин искал. В конце концов поэт предпочел противоположный путь: седьмая глава романа содержит самые разоблачительные характеристики героя. Но уничтожает ли это интерес к колебаниям, которые испытывал автор? Не свидетельствует ли о том, что этот скрытый мотив в романе сохранился, столь же неожиданная оценка Базарова другой женщиной: «Я вам доверяю, потому что в сущности вы очень добры»? Тургенев, видимо, не знал отброшенных Пушкиным строк, хотя они и были в руках его приятеля П. Анненкова; но он был внимательнейшим читателем «Евгения Онегина» и улавливал не только то, что лежит на поверхности.

Пушкин развивался стремительно. Гений его обгонял его собственные замыслы. Поэтому весь его творческий путь как бы уставлен обломками незавершенных произведений, планами ненаписанных, начатых или только задуманных поэм, драм или повестей. Это были навсегда оставленные или просто отложенные про запас мысли, которым еще предстояло дозреть.

В нескольких строках начертаны основные пути познания: эксперимент, основанный на пробах и ошибках, гений, имеющий смелость мыслить парадоксально, и, наконец, случай, вносящий в процесс познания необходимую непредсказуемость.
Круг пушкинских замыслов так широк, что вся последующая русская литература так или иначе с ними соотносилась, продолжая и как бы реализуя (часто в форме отрицания, спора, глубоко творческих преображений) намеченный им путь духовного развития.
Насколько Пушкин созвучен нашему времени и в какой мере мы умнеем, общаясь с ним, можно показать на одном примере. В 1937 году отмечалась столетняя годовщина со дня смерти поэта. Дата эта дала обильную жатву исследований о Пушкине. Следует отметить, что тогда в науке о Пушкине сосредоточились уникальные силы. Перечень блестящих имен и выдающихся работ занял бы слишком много места. Но если начать перечитывать литературу юбилейного года подряд, ориентируясь на массовый ее уровень, то вырисуется такая картина: исследователь чувствует себя несколько умнее того материала, который он исследует (например, Пушкина). Он «вскрывает» противоречия его творчества, указывает, где Пушкин объективно правдиво отразил общественную борьбу своего времени или предшествующих эпох (например, в «Скупом рыцаре» — эпоху первоначального накопления), а где он, в силу исторической ограниченности своего мировоззрения, не понял то, что авторы докторских диссертаций, «на все проливающих свет» (выражение Б. Пастернака), прекрасно поняли. Такой взгляд не был случайностью, он имел параллель в отношении к природе, в которой также видели что-то недостаточно хорошо устроенное и менее «умное» те, кто брался переделывать ее, игнорируя глубокие функциональные связи и не желая их понимать. Сейчас же в пушкиноведении произошел, еще научно не реализованный, сдвиг в психологии исследователей: никому не придет в голову «учить» Пушкина. Пушкин, как и во времена Островского, продолжает идти впереди, продолжает учить нас, в том числе и его исследователей. А нам предстоит, внимая умному собеседнику, учиться и, стараясь все глубже его понимать и овладевая трудным делом самостоятельного мышления, по словам Островского, «восхищаться и умнеть».

*
«Пушкин притягивает нас, как сама жизнь»

Не сетуйте: таков судьбы закон; 
Вращается весь мир вкруг человека, — 
Ужель один недвижим будет он? —
вот ответ на вопрос: «Меняется ли отношение к Пушкину в течение жизни?»
Меняется мир, вместе с ним меняется и человек. Меняется не только наш взгляд и мы сами, меняется и Пушкин. Многогранный, сложный, объемный мир не укладывается в слово и даже во многие слова.

Приведу пример. Те, кто бывал в Эрмитаже и видел скульптуру Вольтера работы Ж.-А. Гудона, знают о ее удивительном свойстве. Когда вы обходите ее, у скульптуры меняется выражение лица. Вы видите, как Вольтер плачет, издевается, смотрит на мир трагически и задыхается от смеха. Казалось бы, мрамор недвижим, но меняется наша точка зрения и меняется лицо скульптуры. Точно так же, когда мы обходим мир, он меняется. Не только мы меняемся перед лицом мира, но и мир меняется перед нашим лицом.

Одна из замечательных особенностей Пушкина — способность находиться с нами в состоянии диалога. Вы можете сказать: как же так? Его книги напечатаны, страницы зафиксированы, буквы сдвинуть с места нельзя. А меж тем система, которую Пушкин создал и запустил в мир, — это динамическая структура, она накапливает смысл, она умнеет, она заставляет нас умнеть, она отвечает нам на те вопросы, которых Пушкин не мог знать. Эта система — сам поэт. Поэтому в том, что он меняется перед нашим взглядом, нет ничего удивительного: в этом его жизненность. Любое сложное, богатое произведение искусства тем и отличается от других созданий человеческих рук, что обладает внутренней динамикой.

Когда вы имеете дело с гениальным человеком, вы никогда не сможете очертить до конца возможности его будущего. Замечательно об этом сказано в набросках романа Л. Толстого о декабристах. После возвращения из Сибири в Москву одному из декабристов жена говорит замечательные слова: «Я могу предсказать, что сделает наш сын, а вот ты еще можешь меня удивить». Вот эта способность удивлять — свойство гения. Гений — это не только романтическое и красивое слово, это довольно точное понятие. Гений отличается от других одаренных людей высокой степенью непредсказуемости. Это свойство гениальности в высшей степени присуще Пушкину. Из-за его ранней гибели, трагических обстоятельств обрыва его творчества, невозможно представить, что бы он мог сделать, если бы прошел по жизни еще шаг, два, десять...

Очень интересно, что его друг Баратынский, сам гениальный поэт, после гибели Пушкина получивший доступ к его рукописям, пишет о них своей жене поразительные слова: «Все последние пьесы его отличаются, чем бы ты думала? Силою и глубиною!» И дальше замечательная фраза: «Он только что созревал». [Баратынский Е. А. Письмо А. Л. Баратынской от 6 февраля 1840 г.]
Что это значит? Совсем не то, что он был незрел до этого, а то, что пришла вторая, третья — новая зрелость. Это тоже одна из особенностей Пушкина — обретать новую зрелость. В очень тяжелую для себя минуту, когда умер А. А. Дельвиг — единственный близкий друг из лицеистов (два других были в Сибири), он пишет П. А. Плетневу: «Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья <...> мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо». Эти строки говорят о том, какой необыкновенной силой принятия жизни обладал сам поэт.

Пушкин притягивает нас, как сама жизнь. Он способен подняться до понимания поэзии болезни, помогая ее пережить:
Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева,
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.
Под этими строками мог подписаться любой декадент. Но у Пушкина в этих строках притягивает здоровье в интонации. Ведь стихи говорят разными голосами. Помните у Жуковского — «И лишь молчание понятно говорит» [Жуковский В. А. Невыразимое (Отрывок)]? У Пушкина интонация не болезни, у него сила принятия болезни как формы жизни, принятие жизни и в ее трагических проявлениях. Эта как бы сопричастность здоровью — тоже поразительное свойство Пушкина. Особенность глубоких вещей, в том числе и пушкинских текстов, в том, что каждый берет от них столько, сколько может вместить. Так было и будет всегда. Сегодня много говорят о том, что наступило трудное время. За этими словами стоит иждивенчество — сделайте мне легкое время и я тоже буду честный человек. Что значит трудное время? А когда оно было легким? Разве у Пушкина было легкое время? Для мужества, для работы, для добра — всегда его время. Как отзовется то, что мы делаем сегодня, — очень трудно сказать. Делаем, как можем. И да не будет нам сказано, что мы сидели сложа руки, когда надо было дело делать.

*
Одно из великих свойств Пушкина состояло и состоит в том, что он задал уровень русской культуры. И каждый раз, когда мы оказываемся в состоянии застоя, Пушкин, как барометр, его регистрирует.
Пока мы будем ориентироваться на высокий уровень нашего наследия, будет надежда, будут предпосылки движения вперед.

Литература создана, чтобы люди учились думать. Читая, учились читать. Понять «Евгения Онегина», не зная окружающей Пушкина жизни — от глубоких движений идей эпохи до «мелочей быта», — невозможно. Роман живет неисчислимыми связями, намеками, ассоциациями, сцеплениями смыслов, неминуемо ускользающих от читателя, который впервые прикасается к пушкинскому тексту. Слова все те же, а смысл давно изменился. Понятия чести, смерти, даже старости и молодости не те, что в пушкинскую эпоху. Мы подставляем свои, сегодняшние, и думаем, что читаем и понимаем Пушкина. Надо воскресить смысл слов — «дуэль», «мазурка», «бал»...

Работа такого рода — популяризация — трудный жанр. Очень сложно упростить тип разговора, не упрощая содержания. Ломоносов однажды заметил: ясно говорят, когда ясно понимают. С массовым читателем может говорить только очень квалифицированный автор. Я долго считал себя не готовым к такой работе. И пришел к ней во многом через исследования специального характера, предназначенные для малотиражных изданий — в 500-1000 экземпляров.

Жизнь Пушкина — это одно из его произведений. А каждое его произведение обязано преодолению — настроения, окружения, оно неотделимо от сопротивления материала. Мы усвоили, что человек зависит от исторических условий, что он продукт среды или представитель ее. Но с продукта и спроса нет. Бильярдный шар не отвечает за то, что он катится — или не катится — в лузу. А человек может выбирать. У гения — у Пушкина — большой выбор. Чем труднее обстоятельства, тем больше выбор. Работать с гранитом труднее, чем с глиной, но скульптор выбирает гранит. Творчество всегда есть умножение возможностей выбора. Пушкин постоянно преобразует судьбу. Кажется, что судьба ему подыгрывает, ворожит. Он никогда не был несчастным. Он был одним из самых счастливых людей в России, он творил свободу из неволи. Пушкин всегда и всюду торжествовал над обстоятельствами, и в 1836 году тоже.

***
«Личность и творчество Ю. М. Лотмана». Борис Егоров:

Ю. М. написал о Пушкине несколько десятков статей, каждая из которых содержит открытия и заслуживает особого анализа. А вершинами его пушкинианы являются три книги:
«Роман в стихах Пушкина “Евгений Онегин”. Спецкурс. Вводные лекции в изучение текста» (1975),
«Роман А. С. Пушкина “Евгений Онегин”. Комментарий. Пособие для учителя» (1980; 2-е изд. — 1983),
«Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Пособие для учащихся» (1981; 2-й завод — 1982; 2-е изд. — 1983).
Первая книга, выпущенная Тартуским университетом, напечатана всего в 500 экземплярах, зато две следующих, изданных ленинградским «Просвещением», вышли в свет в небывалых количествах: биография — тиражом в миллион экземпляров, комментарий — 550 тысяч.

Около ста страниц книги Ю. М. занимает «Очерк дворянского быта онегинской поры». В этом разделе на обширном и, как правило, свежем, прежде не привлекавшемся для этой цели материале освещены вопросы дворянского хозяйства, образования, службы, воспитания девушек, плана и интерьера помещичьего дома, быта в столице и провинции, развлечений, почтовой службы и т. д. Однако весь этот материал тесно связывается с духовным миром, нравственными, идейными представлениями. Так, например, в книге подробно рассматриваются нормы и правила русской дуэли. Автор убедительно показывает, что без понимания ряда специфических и довольно тонких аспектов этого вопроса весь эпизод с дуэлью остается непонятным или, что еще хуже, понимаемым превратно. А изложение правил дуэли включается автором в более общие рассуждения о нормах поведения человека онегинской среды, о сложности понятия чести. Без знания всего этого читатель не поймет хода и смысла дуэли (современный читатель часто склонен рассматривать дуэль как простое убийство, в чем он неожиданно сближается с правительственной точкой зрения от Петра I до Николая Павловича).

Главная ценность лотмановской биографии Пушкина, как и комментария к «Евгению Онегину» — осмысление фактов, приведение их в систему.
Прежде всего, книга пронизана историзмом. Ю. М. любит, следуя доброй традиции XVIII века, употреблять для особенно ответственных и ценных понятий заглавные буквы: Культура, История, Дом, Свобода, Власть и т. п. В подражание этой манере можно было бы говорить о господстве Историзма в книге: пушкинская биография включена в большую Историю, русскую и европейскую, которая в свою очередь обусловила развитие определенных философских, нравственных, художественных принципов, повлияла на события, судьбы, характеры…

Одна из прекрасно разработанных в книге тем — Дом в жизни и творчестве Пушкина: отсутствие настоящего чувства дома в раннем детстве, замена его в лицейском братстве, мощные усилия зрелого человека создать свой собственный Дом. Так как этот Дом Пушкин организовал уже в позднюю пору жизни, то он, проникнутый историзмом, сознательно допускал и связь Дома с Историей. Однако «жестокий век» не остановился на той роли, которую ему в своих идеалах уготовил Пушкин, — быть лишь на пороге Дома, он нагло вломился внутрь, разрушил Дом и взял жизнь Поэта, пытавшегося и одиночку защитить свой Дом (несколько лет назад, защищая — тоже в одиночку — личное и государственное достоинство, героически погиб в схватке с фанатичной толпой Грибоедов).

Нельзя при этом не вспомнить другую главенствующую идею Лотмана, проведенную сквозь всю книгу: мысль о сознательном «жизнестроительстве» Пушкина: «Жить в постоянном напряжении страстей было для Пушкина не уступкой темпераменту, а сознательной и программной жизненной установкой»; Пушкин создал «не только совершенно неповторимое искусство слова, но и совершенно неповторимое искусство жизни»; «Пушкин всегда строил свою личную жизнь…».

«…в личном поведении Пушкин <…> испытывал неудержимую потребность игры с судьбой, вторжения в сферу закономерного, дерзости. Философия “примирения с действительностью”, казалось, должна в личном поведении порождать самоотречение перед лицом объективных законов, смирение и покорность. У Пушкина же она приводила к противоположному — конвульсивным взрывам мятежного непокорства. Пушкин был смелым человеком».

Книга просто насыщена афоризмами: «Пушкин в их кругу выделяется как ищущий среди нашедших»; «Поступок отнимает свободу выбора»; «История проходит через Дом человека»; «…ему нравилось течь, как большая река, одновременно многими рукавами <…> Его на все хватало, и всего ему еще не хватало».

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...