Wednesday, April 30, 2014

a box of chocolates with an occasional turd

“My mama always said, life was like a box a chocolates. You never know what you’re gonna get.”
Forrest Gump (actor Tom Hanks), 1994

“Life is not like a box of chocolates. A box of chocolates is all good. I mean, it would be like a box of chocolates if there was a occasional turd.”
Comedian Bill Maher (On his TV show 'Politically Incorrect')

source

Monday, April 28, 2014

Очень мало любви и много одиночества/ Petr Mamonov - squiggle

14 апреля родился знаменитый российский актер, музыкант и поэт Пётр Мамонов.

upd 2016
Каждый встречающийся на пути человек — ангел. Он тебе помощник и встретился недаром. Он тебя или испытывает, или любит. Другого не дано.

У меня был случай в молодости. Выпивали мы с приятелем, расстались поздно. Утром звоню узнать, как добрался, а мне говорят: он под электричку упал, обе ноги отрезало. Беда невыносимая, правда? Я к нему в больницу пришел, он говорит: «Тебе хорошо, а я вот…» — и одеяло открыл, а там… ужас!
Был он человеком гордым. А стал скромнейшим, веселым. Поставил протезы, жена, четверо детей, детский писатель, счастьем залит по уши. Вот как Господь исцеляет души болезнями физическими! Возможно, не случись с человеком горя, гордился бы дальше — и засох, как корка черствая. Таков труднопереносимый, но самый близкий путь к очищению духовному. Нужно каждую минуту поучаться, каждую минуту думать, что сказать. И созидать, созидать, созидать.

*
Жизнь порой бьет, но эти удары — лекарство. «Наказание» — от слова «наказ». А наказ — это урок, учение. Мы должны переносить скорби безропотно, без вопроса «за что?». Это наш путь.

*
Зачем мы живем? Долгие годы я никак не отвечал на этот вопрос — бегал мимо. Был под кайфом, пил, дрался, твердил: «Я главный». А подлинный смысл жизни — любить. Это значит жертвовать, а жертвовать — это отдавать. Схема простейшая. Это не означает — ходить в церковь, ставить свечки и молиться.
Смотрите: Чечня, 2002 год, восемь солдатиков стоят, один у гранаты случайно выдернул чеку, и вот она крутится. Подполковник, 55 лет, в церковь ни разу не ходил, ни одной свечки не поставил, неверующий, коммунист, четверо детей… брюхом бросился на гранату, его в куски, солдатики все живы, а командир — пулей в рай. Это жертва. Выше, чем отдать свою жизнь за другого, нет ничего на свете. В войну все проявляется. Там все спрессовано. А в обыденной жизни размыто.

*
Мы думаем: для хороших дел есть еще завтра, послезавтра… А если умрешь уже сегодня ночью? Что ты будешь делать в четверг, если умрешь в среду?
Кажется, только вчера сидел рядом Олег Иванович Янковский, вот его курточка лежит, вот трубочка. А где сейчас Олег Иванович? Мы с ним на съемках фильма «Царь» сдружились. Много о жизни беседовали. Я и после его смерти с ним беседую. Молюсь: «Господи, помилуй и спаси его душу!» Вот что проходит туда — молитва. Поэтому, когда буду умирать, мне не надо роскошных дубовых гробов и цветов. Молитесь, ребята, за меня, потому что я прожил очень всякую жизнь.

Молитва важна и при жизни. Слово «спасибо» — «спаси Бог» — это уже молитва. Cидим мы здесь с вами, такие червячки, — и можем напрямую сказать: «Господи, помилуй!» Даже маленькая просьба — запрос во Вселенную.

Господь не злой дядька с палкой, который, сидя на облаке, считает наши поступки, нет! Он нас любит больше, чем мама, чем все вместе взятые. И если дает какие-то скорбные обстоятельства — значит, нашей душе это надо. Написалась у меня такая штучка: чем хуже условия, тем лучше коты. Вот так…
*
Видеть хорошее, цепляться за него — единственный продуктивный путь. Другой человек может многое делать не так, но в чем-то он обязательно хорош. Вот за эту ниточку и надо тянуть, а на дрянь не обращать внимания.

Сказать кому-то доброе слово, помочь, утешить, подарить — это же огромный личный кайф! На душе такая радость! А отказываешься от чего? Выпил, покурил, девочки, туда-сюда, — а потом такая тоска! И опять надо добавлять. Я помню эту тоску. Все время находишь этому какие-то объяснения: жизнь такая, несправедливость... Да ничего подобного! Если любишь только себя, какая же тут радость?

*
Нельзя рассказать про вкус ананаса, если его не попробовать. Нельзя рассказать про то, что такое христианство, не пробуя. Попробуйте уступить. Все возвращается во сто крат тебе, любимому, но только не тряпками, а состоянием души. Вот подлинное счастье! Но чтобы его достичь, каждую минуту надо думать, что сказать, что сделать. Это все есть созидание.

*
Спаси себя — и хватит с тебя. Верни Бога в себя, обрати свой взор, свои глаза не вовне, а вовнутрь. Полюби себя, а потом самолюбие преврати в любовь к ближнему — вот норма. Мы все извращенцы. Вместо того чтобы быть щедрыми — жадничаем. Живем наоборот, на голове ходим. На ноги встать — это отдать. Но если ты отдал десять тысяч долларов, а потом пожалел, подумал, что нужно было отдать пять, — твоего доброго дела, считай, и нет.

*
Чтоб полюбить, надо человека принять таким, какой он есть, — никуда его не тащить, а принять его таким, какой он есть. Для этого в себе надо очень много перекопать, перелопатить. В себе, а не в нем! Все написано: «Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь» — не вынешь, а увидишь — как вынуть сучок из глаза брата твоего (Мф. 7, 5).

*
Мне чудо — каждый день, у меня каждый день небо разное. А один день не похож на другой. Счастье, что стал это замечать. Я очень много пропустил, мне очень жаль. Об этом я плачу, внутренне, конечно. Могло быть все чище и лучше.

*
У нас извращенный взгляд на христианство. А это просто. Сколько крови можешь отдать за другого. Потому что написано: «Что сделал одному из малых сих, то ты сделал Мне (Богу)». Сколько можешь у постели матери просиди, которая одурела от старости и болезней. Вот где приходится умирать каждый день.

Я всё умею — пилить, строгать, колоть. Мужик должен всё это делать, а не гири тягать в фитнесc-клубе. «Ой, — жалуются некоторые, — работы нет». Научись плитку класть — будешь на «Мерседесе» ездить. Я у себя на участке город целый выстроил, баню, сарай. А если на диване лежать и дыню наедать — плохо закончишь. Алкоголем, наркотиками.

*
С Богом надо иметь личные отношения. Иначе все свечки, все посты, все причащения — всё мимо. Христианство — это живая жизнь с живым Богом, а не какие-то оккультные и магические действия. Хоть опейся святой водой — ничего не будет, если не будешь менять своё сердце, свои мысли, всю свою жизнь.

*
Не надо обольщаться, что после смерти от нас один прах останется. Все крупные ученые — верующие. Все мои знакомые врачи, которые имеют дело с жизнью и смертью, — веруют. О клинической смерти оставлены тысячи свидетельств, доказывающих, что конца нет. Эйнштейн в существовании Бога не сомневался, и Пушкин, и Ломоносов, и Менделеев.
А какая-нибудь Леночка семнадцати лет заявляет: «Что-то я сомневаюсь, что ваш Бог есть…» А ты почитай сначала, изучи вопрос, тогда и скажешь. Но она же этого не делает, просто языком болтает. Это как в метро вошел, увидел схему — кольцо какое-то, разноцветные точки. Махнул рукой: «А, фигня, поеду сам». Так и будешь по кольцевой всю жизнь ездить.

Не можешь — не придуривайся. Так и скажи: «Я жену не люблю, детей не люблю, друзей не люблю, зато люблю ходить в храм и поклоны класть, и чтобы вокруг все были в юбочках-платочках». Это не вера, это дьявол. Чистой воды. А вера — это любовь. А любовь — это простить и выслушать. И каждый день самого себя бороть.

*
Какая легкость думать: подохну — и все кончится! А ничего подобного: дальше — вечность. Не теряется он никуда.

*
Вот на рынке нюхаем каждый кусочек, а в душу вкладываем всё что угодно. Надо беречь свою душу, не жрать всё несвежее, протухшее…

Смысл человеческой жизни в том, чтобы быть сынами Божьими. Не рабами, не наёмниками, даже не друзьями, понимаете?!
К нам свет от ближайшей звезды шесть лет идёт. Вот сегодня мы видим свет звезды 2015 года. Вот они, наши масштабы, наши глубины. А мы пытаемся заполнить их в лучшем случае добротным фильмом, а в худшем — водочкой, порнухой.
Я сейчас скажу странную вещь. Нам всё это нравится только потому, что нам скучно наедине с собой. Вы попробуйте лечь в комнате, на час остаться. И вы с ужасом обнаружите, что вам скучно. Это я с вами собственным опытом делюсь. Мне тоже скучно с самим собой. Но у меня появилась алчба — мне истина нужна. Позарез нужна, аж в горле пересыхает. А на всё, что происходит не внутри меня, мне глубоко наплевать.

Испытывать сострадание — это мы еще умеем. Можем посочувствовать тому, кто безрукий. А вот попробуйте сорадоваться. [//«Сорадость, а не сострадание создает друга». Фридрих Ницше] У меня сосед дом построил. Была халупа, а он туда труды вложил, башенки сделал. У нас обычно как: «да чтоб у тебя все обвалилось». А я радуюсь. Местность-то украсилась. И хорошо, пусть. Говорю: «Герман, какой у тебя дом прекрасный!» А человеку же мало чего надо. «Да?» — спрашивает. И плачет.

* * *
(П. Мамонов, 1985 год, фото отсюда)

Я ничего не одобряю и не порицаю, у меня дел по горло, своей грязи. Если я очищу мир на маленькое пятнышко себя, миру этого хватит. Спаси себя, и хватит с тебя.

Любовь — это не чувство, это добродетель. Это количество добра, которое мы делаем, невзирая на отдачу. Когда ты делаешь просто так. Вот бабуля в метро, уступи ей место. Не надо к ней чувством пылать, делать надо, делать.

Любое, любое дело мимо любви — это мимо Бога. А мимо Бога — это мимо вообще.

Сделай кому-нибудь что-то хорошее, даром, но каждый день. Все время в плюс, в позитив. Увидишь, как у тебя сердце заживет!

• Нельзя подменять настоящее ловко сказанным.

• Надо встречать человека, всегда говорить выше его заслуг и достоинства, и это не будет человекоугодием. Тогда человек будет стремиться подняться до того уровня, который ты ему устанавливаешь. [// см. Эффект Пигмалиона]

• Если ты на самом дне, то у тебя на самом деле хорошее положение: тебе дальше некуда, кроме как наверх.

Задайте себе один вопрос: «Зачем я живу?». Только так, реально задайте. Считаю, если никому не было хорошо от того, что я сегодня день прожил, — он прошел зря.

Надо бы нам всем, да и мне в первую очередь, научиться говорить себе «нет». Легко сказать — трудно сделать. Трудно. Но если постараться сильно, понять, что другого способа жить просто нет, тогда получается.

Не прощать обидчику — всё равно как сердиться на какую-то вещь, что об неё стукнулся. Виноват всегда ты; но бывает так больно, что бьёшь вещь или швыряешь её об пол. Ну и что? Только руку зашиб или отскочила от пола и — по лбу! Обида — это адское состояние: нигде нет покоя.

Важно, как мы умрем! Одно дело — за правду, и совсем иное — от водки.

• Когда ко мне приезжают, говорят: «Далеко вы забрались». А я спрашиваю: «Далеко от чего?» И человек замолкает. Из-за того, что я в деревне живу, у меня каждый день другой. Каждый день — другое небо. Утром встал — и завертелось, а вечером смотришь и видишь: и такие облачка, и этакие Господь подпустил. Ни фига себе! Стоишь и как безумный смотришь на эти звезды и думаешь: «Боже мой, вот завтра умру, и что я скажу Ему?» Как в молитве говорится: если тень Твоя так прекрасна, каков же Ты Сам?

Учитесь проигрывать и не сожалеть об этом.

Нам знать нужно, что все плохие мысли — не наши, от чертей. Наше — хорошее. Значит, себя любить надо. Но себя — изначально задуманного. А все блудное, жадное — не мое. И — легче становится. Все чужое гнать начинаешь.

На мой взгляд, святой отличается от грешного тем, что научился любить.

• Если мы сделали 9100 шагов в сторону от Бога и один шаг в сторону Бога, то мы движемся.

Дух творит себе формы. Нельзя быть плохим человеком и хорошим писателем.

Без любви человек умирает заживо — живой труп. Ходит, делает свои дела, исполняет свой долг, но задыхается.

Мы интересуемся, как дела в Бангладеш, как в Японии после землетрясения. Какое землетрясение?! У каждого из нас землетрясение внутри. Человек тонет в реке. Кричит: «Help!» А ему говорят: «Знаешь, в Японии...»

Если мы видим гадость — значит, она в нас. Подобное соединяется с подобным. Если я говорю: вот пошел ворюга — значит, я сам стырил если не тысячу долларов, то гвоздь. Не осуждайте людей, взгляните на себя.
[upd 14-04-2016 Буквально только что случайно - на тему же:
the world is a mirror, and everyone and everything around you is simply reflecting back to you your own inner thoughts and feelings - source]

Если делаешь доброе и раскрываешь это перед людьми, то добро становится не случившимся.

Я однажды вошел в дом, думал — сейчас компьютер включу, а электричества не было. И я оказался в полной темноте. Лягте как-нибудь в темноте, отключите все «пикалки» и задайте себе такой вопрос: кто вы и как вы живете? Я вообще нормальный парень или так себе?

• Блатные правильно говорят: в гробу карманов нет. Что собрал в душе, с тем и будешь лежать! Человеческая жизнь — как луч. У человека есть начало и нет конца! Понимаете, как интересно!

Жить очень сложно. Очень мало любви и много одиночества. Долгих трудных часов, когда никого нет или, вообще, никто не нужен. Ещё хуже в компании: или говоришь без умолку, или молчишь и всех ненавидишь.

Деньги — это хорошо, дело все в мотиве. Вот две женщины моют пол. Одна для того, чтобы 15-го получить зарплату, а вторая, чтобы было чисто. В итоге они обе 15-го получат зарплату. Но одна моет «туда», а вторая мимо. Ножом можно человека убить, а можно хлеб порезать. Также и с деньгами.

Трудиться приходится и нечего унывать, жизнь — это не курорт, и вообще скоро все быстренько умрем. И там будет все каждому, кто сколько чего успел, и поэтому, как говорят, спешите делать добро. Это действительно так...

Тьма не уничтожает свет. Тьма — это отсутствие света. Изначально все создано любовью и добром. Только мы внесли в мир зло своим раздражением, своим непониманием, своим осуждением. Только мы овеществляем зло.

• Сядь напиши стихотворение хорошее, если ты поэт. Сядь напиши статью хорошую, если ты журналист. Найди хорошее, честное, чистое, чтобы в этом ужасе маленькую щелочку света сделать. Всегда можно. На работе все тащат детали? Не тащи, сегодня хотя бы. Куришь семь косяков в день? Выкури сегодня пять. Это тоже будет христианство. Движение, подвиг. Так всюду, всегда, везде, постоянно. Всегда чуть в плюс чтобы было. Чуть лучше, чуть лучше — каждый день. И начинается что? В привычку входит. В человеке все — привычка. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Входит в привычку деланье добра. К концу жизни стать бы нормальным человеком. Вот и вся задача. Чтобы с тобой всем было хорошо, спокойно, просто, ясно, не путано, без этих вопросов.

Я занят смертью. Я буду умирать. Вот и весь смысл. Просто в какой-то момент своей жизни я понял, что, валяясь на диване и услаждая свое мясо, я все-таки умру. А что я там буду делать? Вот что я там буду делать? Там «Мерседеса» нет, денег нет, телки нет, детишек нет, внучков нет… Наш Сбербанк находится на небе. В вечности. Как говорят блатные — в гробу карманов нету. Туда возьмем только то, что нельзя потрогать. Страшно не умирать, страшно понимать, что ты совсем не готов к смерти

По книгам «Птица Зу», «Закорючки», «Дураков нет» и интервью; см. также
фото с вебсайта

Friday, April 25, 2014

просто дыхание — настоящее счастье!/ Ariadna Efron, letters, last years (1970-75)

В.Н.Орлову
16 марта 1970
О себе и ближних писать нечего, ибо сплошное занудство и однообразие — у ближних — болезни и сужающиеся горизонты старости, (кто из нас когда думал, что старость — такая западня!). У меня — почти та же программа, но к сужению горизонтов — отношение легкомысленное; пройдет, мол.
Понемногу двигается работа над архивом, делаю подробную опись содержания каждой тетради (раньше это было сделано en gros [В общем (фр.)] и оказалось абсолютно недостаточным, ибо — приблизительным, а М<арина> Ц<ветаева> не терпит приблизительностей).

<...> Быта — многовато, бытия — куда меньше, в первую очередь потому, что сместилось само понятие времени и упразднилось само понятие досуга; не досуга — отдыха, а досуга для отделения света от тьмы внутри себя и высвобождения мысли...
Однако на кислом фоне междусезонья, междупогодья (и международья!) бывают радости (не свои, так чужие, иногда!); бывают и общие радости...

...Кажется, не писала Вам, что на Западе объявлено издание «обоймы» из «Лебединого стана», «Перекопа», полного «Крысолова» и «Избранных писем» — тоже, по-видимому, «сориентированных». Ужасно, когда творчество такого поэта становится оружием политической борьбы в таких грязных руках!

Е.Я. Эфрон
6 сентября 1970
Тут у нас стояли дни ласковости и красоты несказанной и, пожалуй, впервые после весны по-настоящему тихие; только когда наступила эта осенняя тишина, понимаешь — сколько же было лишнего шума от лишних людей с их моторами лодочными и автомобильными, с их транзисторами — да и просто голосами, тоже какими-то одинаковыми, стандартизированными; правда, всё это вместе взятое доносилось до нас весьма приглушенно, смягченное и приглушенное деревьями, что с каждым годом разрастаются всё гуще, — и расстоянием между источниками человеческого шума и нашим восприятием его. Правда, в выходные дни наезжают «грибники» и основательно опустошают прелестные наши леса; но теперь это тревожит меня не больше, чем очереди в отдаленных от меня универмагах! Я этого не вижу и с этим не сталкиваюсь, и — слава Богу!

Р.Б.Вальбе
27 июня 1971
И так-то уже больше ничего не нужно в жизни, кроме покоя, передышки, которых негде взять, ибо не стало покоя и равновесия внутри себя, а ведь извне они, по сути дела, никогда не приходили и не придут... С твоим письмом о том, что Лилина болезнь протекает так тяжело, померкло и обессмыслилось и то, что еще как-то скрашивало жизнь — кусочек природы, видимой мне. Как всё печально, Боже мой...
<...> Для того, чтобы работать самой так, как «спланировала» на это лето, надо на что-то надежное опереться внутри себя, хочу верить, что удастся, что это самое «надежное» не раскрошилось по мелочам; оно ведь тратится, не лежит неприкосновенным запасом до востребования...

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
16 июля 1971
Со мной Лена*, с к-ой живется спокойно и гармонично; понемножку хозяйничаем сообща, работаем каждая свое. Три раза знакомые катали нас на машине по прелестным здешним окрестностям, Россия просторна и прекрасна до печали, ибо ощущаешь и вечность и проходящесть природы, земли и самих себя на ней...

[*Елена Баурджановна Коркина, тогда студентка второго курса Литературного института им. Горького. Вместе с А.С. готовила передачу архива М.Цветаевой в ЦГАЛИ СССР. В 1978—1983 гг. составила научное описание архива. Защитила канд. дисс. «Поэмы Цветаевой». Составитель, текстолог, комментатор и автор предисловий к ряду изданий произведений М.И.Цветаевой;
см. интервью с ней; см. главу Наша Леночка в книге А. Шкодиной-Федерольф]

В.Н.Орлову
26 августа 1971
Радость же — чувство непосредственное и внезапное, типа «сказано-сделано», и даже без «сказано»! — ничего не имеющее общего с этим грузовым и подъяремным «слава Богу», которое мы выдыхаем, чего-то добившись, чего-то дождавшись.

В.Н.Орлову
16 января 1972
По-разному любишь в разные годы своей жизни; любишь, потому что любят тебя; любишь, потому, что любишь ты; варианты бесконечны, пока — с возрастом души и с опытом потерь не доходишь до наивысшей точки любви: когда тебе, для себя, ничего не нужно, кроме одного: чтобы тот, кого ты любишь, — жил, дышал, был; пусть где-то, а не рядом, пусть с кем-то, а не с тобой; только бы билось это сердце на земле; больше ничего, ничего не надо. И тут приходит смерть и останавливает это сердце и обрывает это дыхание, а ты остаешься бессмысленным соляным столпом, наполненным остолбеневшей болью.

В.Н.Орлову
17 февраля 1972
Марина вся, всегда, с пеленок и до конца, была поэтом. Особость ее, отличность от других в этом и заключалась, иначе она была бы просто «тяжелым характером» среди иных тяжелых характеров.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
9 июля 1973
Проезжая Тарусу при приезде в нее и при отъезде думаю: всё еще хороший городок пока что! Ибо и тут строятся «современные» здания, кубики, в которые играет ребенок, патологически лишенный фантазии! Они, эти кубики, идут в наступление на ближайшие, прелестные и тишайшие, окрестности. Разрастается и местный дом отдыха. А по берегам Оки — палатки почти подряд, а по (плохим) здешним дорогам — машины и мотоциклы потоком. Какие мы счастливые, что видели и осознали ту, прежнюю, Москву — да и Россию!

В.Н.Орлову
28 августа 1974
«Кабы знатьё» — мы бы больше ценили просто молодость, просто здоровье, когда были богаты ими...

А мне уже давно некому сказать: «а помнишь?» — хотя бы это сказать! и иной раз трудно превозмогать то, что принято называть одиночеством. Я говорю «то, что принято называть», потому что, несмотря ни на что, одиночества своего не ощущаю в полной мере; но ведь на самом-то деле происходит это только благодаря памяти и воображению — ценностям бесплотным, а у бесталанных еще и бесплодным...

В.Н.Орлову
2 ноября 1974

...не отлипаю от письменного стола, расшифровываю мамины иероглифы до рези в глазах и, конечно же, в сердце: та жизнь воскресает, всё кромсая в тебе нынешней. Но, пожалуй, все ощущения перекрываются усталостью безмерной, просто — физической; от вновь — осознания тщеты, роковой, предопределенной тщеты и тщетности Марининого героического единоборства с Прокрустом-жизнью.

В.Н.Орлову
8 июля 1975
Пишу Вам, для разнообразия, из местной, сиречь тарусской, больнички...

Самое чудесное время, когда только что солнце взошло, больные еще спят, ласточки с визгом летают и можно приоткрыть окно, и подышать, и полюбоваться утренней свежестью. Всё же нестерпимы звуки стонов и воздыханий, запах горького пота, ночное бряцание суденышек и вкус беды во рту... И обязательность (деревенская, вероятно!) страдательных интонаций в присутствии врачей.
В Тарусе очень жарко, сушь великая и пыль; так и не довелось побывать в лесу и хоть на каком-нб. просторе; но и в своем садике тоже хорошо было... Был оазис зелени и тишины. Даст Бог, снова будет.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
21 июля 1975
Трудна астма с ее предсмертными задыханиями, особенно ночными... Оказывается — просто дыхание — настоящее счастье!

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

26 июля 1975 года А.С.Эфрон умерла — раньше своих престарелых тёток, о здоровье которых она так тревожилась...

см. также;
о смерти Али - А. Шкодина-Федерольф

Thursday, April 24, 2014

Сэлинджер: Тедди и апельсинные корочки/ Salinger: Teddy & orange peels

He suddenly thrust his whole head out of the porthole, kept it there a few seconds, then brought it in just long enough to report, "Someone just dumped a whole garbage can of orange peels out the window."
...Teddy took in most of his head. "They float very nicely," he said without turning around. "That's interesting."
"I don't mean it's interesting that they float," Teddy said. "It's interesting that I know about them being there. If I hadn't seen them, then I wouldn't know they were there, and if I didn't know they were there, I wouldn't be able to say that they even exist. That's a very nice, perfect example of the way—"

..."Some of them are starting to sink now. In a few minutes, the only place they'll still be floating will be inside my mind. That's quite interesting, because if you look at it a certain way, that's where they started floating in the first place. If I'd never been standing here at all, or if somebody'd come along and sort of chopped my head off right while I was—"
...
Teddy lingered for a moment at the door, reflectively experimenting with the door handle, turning it slowly left and right.
"After I go out this door, I may only exist in the minds of all my acquaintances," he said. "I may be an orange peel."

J. D. Salinger. Nine stories. Teddy

*
Неожиданно он весь высунулся в иллюминатор, а потом обернулся в каюту и доложил:
— Кто-то сейчас выбросил целое ведро апельсинных очистков из окошка.

Тедди опять высунулся.
— Красиво плывут, — сказал он не оборачиваясь. — Интересно...
— Интересно не то, что они плывут, — продолжал Тедди. — Интересно, что я вообще знаю об их существовании. Если б я их не видел, то не знал бы, что они тут, а если б не знал, то даже не мог бы сказать, что они существуют. Вот вам удачный, я бы даже сказал, блестящий пример того как...
А они уже начали тонуть... Скоро они будут плавать только в моем сознании. Интересно — ведь если разобраться, именно в моем сознании они и начали плавать. Если бы, скажем, я здесь не стоял или если бы кто-нибудь сейчас зашел сюда и взял бы да и снес мне голову, пока я...

...Тедди задержался у выхода, чтобы покрутить в раздумье дверную ручку туда-сюда.
Когда я выйду за дверь, — сказал он, — я останусь жить лишь в сознании всех моих знакомых. Как те апельсинные корочки.

Джером Дэвид Сэлинджер. Тедди
Перевод: С.Таск

The true war is a celebration of markets

“Don’t forget the real business of war is buying and selling. The murdering and violence are self-policing, and can be entrusted to non-professionals. The mass nature of wartime death is useful in many ways. It serves as spectacle, as diversion from the real movements of the War. It provides raw material to be recorded into History, so that children may be taught History as sequences of violence, battle after battle, and be more prepared for the adult world. Best of all, mass death’s a stimulus to just ordinary folks, little fellows, to try ‘n’ grab a piece of that Pie while they’re still here to gobble it up. The true war is a celebration of markets.”

- Thomas Pynchon, Gravity’s Rainbow
via Generation Alpha

Tuesday, April 22, 2014

недуги и напасти многочисленны и подробны, как на рисунках Дюрера/ Ariadna Efron, letters (1967-69)

Р.А.Мустафину
22 апреля 1967
Сталинская эпоха создала тип бронированных руководителей; хрущевская эпоха научила их улыбаться и быть вежливыми (да и то далеко не всех!). Кто и что может научить их быть людьми и действовать по-людски? Никто и ничто, наверное. Надо, чтобы народились и воспитались новые поколения; а это дело долгое – не дождаться...

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
22 июня 1967
Утро солнечное, но недостоверное; наверное, опять будет дождь. Начала поспевать земляника, у нас на участке несколько лесных ее кустиков — краснеют ягодки. И вместо радости — грусть, что еще, вернее уже — кусок лета прошел, растворился. Я тоже очень стала чувствовать обгоняющий бег времени, и то, что еще недавно было предвестником новых радостей, теперь лишь вехи убегающего времени; правда, не так категорически и печально, как я об этом написала, но есть, есть такое чувство; и жаль, что оно есть... Параллельно с ним должно бы развиваться чувство (состояние) покоя и воли — а вот этого-то как раз и маловато, благодаря чему разрушено необходимое каждому возрасту чувство равновесия между временем и тобой. — Но всё равно всё хорошо и всё слава Богу.

П. Г.Антокольскому
30 июля 1967
(на фото - годовалая Аля)
Павлик мой дорогой, как всегда рада была Вашему письму, Вашему почерку на конверте, похожему на русский старинный городок (вроде Тарусы): слова расположены крепко и гармонично, как крепостцы (т.е. маленькие не сердитые крепости, не грозные, но могущие быть и таковыми!).
Недостает ятей, представьте себе, чтобы и церковки были в этом пейзаже; Вы бы писали, конечно, «Ѣ, ѣ»,а не «ГЬ». Выразительная и точная была буква; мама долго ее оплакивала, т.к. гармония шрифтового пейзажа нарушилась с ее исчезновением, а многие слова опреснились: бес, дева, хлеб. Так обессолился и обесхлебился и русский пейзаж — обесцерковленный.

П.Г.Антокольскому
30 августа 1967
Вообще пропорции мёда и дегтя жизненных — опасно смещаются в моем предпенсионном сознании — я становлюсь занудой и боюсь, что это — процесс необратимый. Вот и лето красное проныла и провозмущалась, а оно и пролетело, и уже яблоки бухаются с яблонь, и редеет листва, обнажая мускулатуру деревьев и являя тревожные дали, и вороны галдят вечерами, и по утрам — туман и паутины в грушевидных каплях, и сошли огурцы, и мухи кусаются, и пора складывать в чемодан ненадеванные сарафаны. И всё это вместе взятое называется жизнь — как говорил Киршон*, вскоре с нею расставшийся.
[*Владимир Михайлович Киршон (1902-1938, репрессирован), драматург. Более всего известен как автор стихотворения «Я спросил у ясеня»]

В.Н.Орлову
10 сентября 1967
О «Герое»* я Вам и расскажу, и напишу, и вообще запишу его приезд сюда и то, о чем мы говорили, вернее — то, что говорил он.
Обаяние этого человека велико и теперь, но поразила меня его углубленность человеческая, чего раньше не было и в помине, его дорастание до поэм и до самой Марины и — вечный закон разминовения, ибо этого он ей сказать не может и не сможет.
Он приехал сказать об этом мне. И наша встреча, встреча двух дорастающих, доросших до глубочайшего понимания того, что у нас отнято, того, что нам дано слишком поздно, — была, пожалуй, одним из сильнейших потрясений моей жизни...

(*Речь идет о приезде К.Б.Родзевича с женой. В следующих письмах А.С. называет его «героем маминых поэм «Горы" и "Конца"» или просто «Героем»).
[слева - Марина Цветаева, рисунок Али, 1928 г.]

В.Н.Орлову
25 декабря 1967
Милый Владимир Николаевич, пишу Вам в волшебный день «всемирного» — кроме нас, православных, Рождества — и чувствую этот день праздником, всю жизнь! Тут и воспоминания о чешском моем детстве — в каждом доме пекли «ваночки» (от слова «Ваноце» — Рождество) — такие сдобные плетенки; по домам ходили кукольники и «представляли» Великую Ночь; дети объедались святыми Николаями — из пряничного теста с цветной глазурью; из уважения к святости прославленного чудотворца начинали с ног. И елки, елки...
А потом Франция — уже без пряников, но с театрализованными витринами «больших магазинов», с рекламными Дедами Морозами у подъездов — дядями в сказочных одеяниях, в комфортабельных ватных бровях, усах, бородах, но с голодным безработным блеском в глазах; детский писк, марципаны, хлопушки, подарки всем от всех (много бумаги, много бантов, одним словом — много упаковки, а «толку» — чуть!).

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
22 июля 1968 [об экскурсии в Углич]
...К тому же радио не оставляло нас в покое с 7 утра до 11вечера; все эти шумовые эффекты мешали воспринимать медленно проплывавшие мимо нас пейзажи, слышать всегда волнующий шелест воды; но потом как-то приспособились.

В.Н.Орлову
30 июля 1968
Да, лето преподлое, милый Владимир Николаевич, дожди замучили и полнейшее отсутствие неба над головой; всё это — очевидно, в наказание за нытье по поводу предшествовавшей жары, которая также непрерывностью своей была не к месту — но зато хоть красиво и ярко было. Увы, увы мне — я давно вышла из того возраста, когда всё нипочем, сейчас я стала иждивенкой не только государства, но и природы, жду от нее пайка по зубам — чтобы и солнышка, и дождичка в меру; ан нет; лопай, что дают; вот и хлебаю в унынии дождь — большой щербатой деревянной ложкой — как некогда «баланду». Нет, неправда! Та, голубушка, хлебалась с аппетитом, и всё мало было. Частенько мне приходится одергивать себя, тыкать носом в недавнее прошлое, когда начинаю завывать по пустякам.

В.Н.Орлову
30 июля 1969
Приветствуем Вас с берегов Сев. Двины, милый Владимир Николаевич! Поездка (Архангельск — Вел. Устюг — Архангельск) была столь же интересной, сколь утомительной, к тому же и погода не баловала ни теплом, ни солнцем, появившимся, как водится, лишь в последние дни. Всласть налюбовались на еще уцелевшие «памятники деревянного зодчества» — от красоты их и заброшенности сердце обливалось кровью.

В.Н.Орлову
16 ноября 1969
Приезжали старинные знакомые родителей из Парижа — с которыми (знакомыми) общалась, на которых таращилась — уж больно удивительно выглядят ровесники моих родителей, кажущиеся — по годам — ровесниками моими, если не моложе меня лет на десять. Ну, как говорится, и душой молоды до чрезвычайности.

В.Н.Орлову
2 декабря 1969
Милый Владимир Николаевич, с большим интересом и, как бы сказать, с внутренним контактом прочла в Вашем письме совет переходить с папирос на водку; надо будет попробовать — только хватит ли пенсии? Пока что еле-еле на закуску натягиваю, а там, смотришь, придется тащить в шинок последний нагольный тулуп (синтетический, естественно! из синтетического барана). Когда я приехала в Москву — тому тридцать лет и три года — и Москва еще была кое-где совсем прародительской — помню, всё заглядывалась на пьяных (потом как-то примелькались!). В день моего приезда один из них, в Мерзляковском переулке, стоял на коленях на мостовой и кланялся тротуару (гулко соприкасаясь с ним лбом!) — и приговаривал нездешним голосом: «Мама, ты слышишь меня, мама?». Боясь, как бы «мама» не среагировала, я припустилась бегом от этой мистики, причем социалистической, от чего стало еще страшнее.
А на Комсомольской площади было тоже страшновато, настолько она была окружена и ужата всякими «распивочно и на вынос». На пороге одного такого заведения, помню, стоял и шатался, раздумывая, падать ли лицом и на площадь или на спину и обратно в заведение, — некий тип в голубых нитяных, державшихся на нем чудом. Иных чудес он, судя по всему, и не заслужил.
Что до меня, то я постараюсь следовать Вашему совету более... женственно, что ли!

...Жизнишка моя течет не так чтобы ахти — все кругом болеют и хиреют, и только и разговору об этом; недуги и напасти многочисленны и подробны, как на рисунках Дюрера: что поделаешь? Носа не вешаю и духа не угашаю и ухитряюсь радоваться хотя бы раза по три каждый день; а то и чаще!

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Monday, April 21, 2014

страданиями душа совершенствуется/ What Suffering Does

Recovering from suffering is not like recovering from a disease. Many people don’t come out healed; they come out different. They crash through the logic of individual utility and behave paradoxically.
David Brooks - What Suffering Does

**
Мы живем в культуре, заполоненной разговорами о счастье, пишет Дэвид Брукс. Но обратим внимание: когда люди вспоминают прошлое и его уроки, они вспоминают не счастливые, а горькие, страдальческие события. Страдание, неудачи явно облагораживают человека.

Преодоленное страдание – это не то, что излеченная болезнь: болезнь прошла, а человек остался прежним, здоровым; в отличие от болезни несчастье создает нового человека.
Борис Парамонов - Радио Свобода

Sunday, April 20, 2014

тишина — исчезающее из обихода понятие и состояние / Ariadna Efron, letters (1965-66)

Е.Я. Эфрон и З.М.Ширкевич
18 мая 1965

Сколько надо терпения, чтобы жизнь прожить...

На днях зашла (зашли мы с Адой) в здешний дом отдыха, на территорию его, взглянуть на цветаевский домик, где умер Борисов-Мусатов, а после него — мамина мать. Домик начали разрушать.
Скоро останется пустое место, а на нем построят еще один корпус для «отдыхающих». Попробовала я защитить домик, поднять «общественность», начиная с Паустовского и кончая местной «интеллигенцией», но ведь заранее знаю, что ничего не получится. Кому это нужно? Говорят, что домик стар, не стоит средств, которые пришлось бы затратить на ремонт. (Хотели устроить в нем музей, посв. «знатным» тарусянам.) Одним словом, сохранять его «нерентабельно». В вариантах маминых стихов, лежащих передо мной (всё к той же книге), есть строки:
Как мой высокомерный нос —
Дом, без сомнения, на снос,
Как мой несовременный чуб —
Дом, без сомнения, на сруб.
И сад, и нос, и лоб, и дом —
Всё, без сомнения, на слом.
[Строки, не вошедшие в окончательный текст стихотворения «Дом» («Из-под нахмуренных бровей...»,1931)]

Очень всё грустно, очень всё трудно. Самое трудное — мириться со «здравым смыслом» века, который (и смысл — и век) — безумие.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
23 мая 1965
Очень, очень жаль Веру Павловну [Вера Павловна Безобразова (1892—1965), дочь историка П.В.Безобразова, внучка С.М.Соловьева по материнской линии. Работала каталогизатором иностранной литературы в крупных библиотеках. Не имея своего угла, последние 16 лет жизни ухаживала за больными и жила там, где работала. Была другом семьи Эфронов], такого тихого и самоотверженного спутника нашего, ее великого сердца и таких трогательных рабочих рук, ее робости и гордости и того, что с ней, почти безгласной, тоже уходит целый мир, пусть ею не высказанный, но тем более пережитой и тем ревнивее ею хранимый.
Не терзайтесь тем, что вы (мы все) ничем не сумели и не успели ей помочь. К счастью, она не чувствовала, не предчувствовала исхода болезни и ушла от нас «тихо и внезапно» — как Вы написали. Разве не великий дар судьбы, разве не награда за такую ее жизнь — такой уход — без предчувствий и мучений? Благодаря этому она ушла из жизни, а не из болезни, а не из душевной и физической агонии; ушла, думая о том, как бы самой помочь, а не ожидая помощи; ушла, не мучаясь разлукой. Ушла, нужная людям, а не нуждающаяся в них.

[Примечание:
«Нынче 10 лет, как я приехала оттуда [из Сибири], и решила отметить эту памятную дату поездкой — своего рода паломничеством "в места не столь отдаленные"».
(письмо А.С. к В.Ф.Булгакову от 8 августа 1965 г.).
Маршрут поездки был таков: Красноярск—Диксон—Красноярск (через Енисейск, Туруханск, Игарку, Норильск). А.С. путешествовала вместе с А.А.Саакянц и А.А.Шкодиной
(на фото: А.С. и А.Шкодина-Федерольф, 1965)]

<Из «Записок о поездке по Енисею»>
2 августа
В 1 ч. 20 на низком берегу, среди смутных очертаний деревьев, появились сперва почти от них не отличимые очертания вытянутой в струнку деревушки; правый крайний дом — непривычной для этих краев кубической формы и гораздо выше остальных. Крыша кажется плоской; при таком освещении и на таком расстоянии не видно, конечно, ни окон, ни дверей; в середине строения мерцает как бы голубоватый туманный отсвет. Что это? Тот ли самый стеклянный павильон, во времена «культа» воздвигнутый над сталинской избушкой, или какая-то новая постройка, не возведенная еще под крышу? И существует ли еще этот павильон? Никто ничего не смог нам сказать. Вполне естественно, если уж и самого Сталина как не бывало — Ада смотрит во все глаза, я — во все очки; медленно, медленно проплывает в сизом мóроке этого часа сизый призрак легендарного станка, откуда почти полвека тому назад уезжал в армию невысокий рябой человек, опрокинувший судьбы страны и мира.

Потом опять маята и бессонница и разговор об одном из сталинских посмертных подарков — чувстве человеческой отчужденности, чувстве почти незнакомом (или знакомом лишь избранным) в досталинские времена. Сталин, среди прочего, научил людей не доверять и не доверяться и отучил их от искусства общения. Вот и на теплоходе образовались небольшие группки и кланы — несообщающиеся взаимно сосуды. О недавних бдительности и недоверчивости уж и думать забыли, тем не менее инерция — осталась <...>.

Мы с Аней оставляем их, и уже потом — больница, еловая ветвь. Подходим к краю, с которого — спуск к нашему бывшему жилищу. Такой знакомый, такой свой уголок, свой островок; и тут всё изменилось. Кормановский дом, тогда совсем новенький, покосился и вплотную приник к обрыву, «угóру»; но вот знакомая физиономия: рыжий Джек, кормановский пес, постаревший на 10 лет — но насколько же собачья старость пригляднее человеческой и менее заметна, чем у тех же зданий...

Когда я по деревянному подобию трапа, положенному по прямой вертикали на угор (при нас шла тропка, пологая, наискосок), поднимаюсь наверх и гляжу на навечно впечатавшийся в сердце вид — серая, далеко-далеко вдающаяся в реку отмель, синяя вода Тунгуски, остров, бурая полоска водораздела, за ней серебристая, отличающаяся от тунгусской, резко-блещущая на солнце вода Енисея, у меня становится легко на душе; я физически ощущаю эту легкость, это громадное облегчение от того, что вот я стою, десять лет спустя, на этой высоте и вижу Туруханск; так, оказывается, мне это нужно было. Почему? сама не знаю и никогда не узнаю. И, опять же, непонятно почему было и откуда взялось ощущение ясности и покоя <...>

В.Н.Орлову
31 августа 1965 года
Север был фантастичен; о нем — в другой раз; м.б. «соавтор» и на снимки расщедрится; путешествие — путешествие утомительное из-за перенасыщенности впечатлениями — из-за радио на теплоходе («белоснежном красавце») и переизбытка «туристов», которым лучше бы дома на полатях пересидеть это время. Хотелось побольше тишины — чтобы хоть сколько-нб. гармонировала она с великой тишиной, великим простором неба, тайги, реки...

[Примечания:
О дневниках Г.Эфрона (1925-1944), которые хранятся в закрытой части фонда М.Цветаевой в РГАЛИ, А.С. пишет 12 февраля 1966 г. Р.А.Мустафину:
«...единственная абсолютная достоверность о елабужских днях — это сохранившиеся дневники брата; картина в них встает страшная — беспомощности, растерянности эвакуированных; равнодушия "руководящих"; всепожирающего эгоцентризма окружающих...»
(цит. по ст.: Мустафин Р.А. За перегородкой. О последних днях Марины Цветаевой).]

Е.Я.Эфрон
6 мая 1966
Дорогая моя Лиленька, <...> вчера проехала от Вас большой кусок на автобусе до метро и вновь выворачивала шею, глядя на домики и церкви, которые, каким-то чудом уцелевшие, грустно радуют.

Е.Я.Эфрон
17 мая 1966 г.
Первые после нашего приезда дни стояла июльская жара; сирень, только что начавшая распускаться, на наших глазах раскрылась до предела и начала сереть и ржаветь, уже увядая. А сегодня набежали тучи и вновь резко похолодало, и от этих лихорадочных скачков трудно дышать; и не только это: неустойчивость природы создает твою собственную внутреннюю неустойчивость... Как мы все тесно связаны с землей, небом, солнцем, ветром, грозой, какие мы все — пусть жалкие, слабые и зачастую недостойные такого родства — дети земли! Да и неба! <...>

В.Н.Орлову
6 июня 1966
Жаль, что Вам, наитальянившемуся, осточертела Эстония; всё же там тихо, а ведь ничто в наши дни так не восстанавливает сил, как тишина; исчезающее из обихода понятие и состояние. И Таруса теперь шумна, галдит на все чужие голоса, и я могу работать лишь рано утром и поздно вечером, в результате чего не высыпаюсь и болит голова. Однако ныть не буду: всё хорошо, всё слава Богу, а что до головы, то каждый носит на плечах именно ту, что заслужил, и пенять тут не на что и не на кого.
Очень стараюсь переводить свою предпенсионную испанскую пьесу, получается пока что жуткое не ахти, никак не вползу в трудовую воловью колею; много еще всяких дел и — быт, будь он, наконец, ладен!

В.Н.Орлову
18 августа 1966
Милый Владимир Николаевич, вот только когда собралась Вам ответить на милое Ваше письмо; да полно, «собралась» ли? Просто, как всегда, несколько слов наспех перед сном, притом самым «неуважительным» почерком! Мама говорила всегда, что «неразборчивый» почерк — неуважение к адресату, и не признавала никаких, кроме разве что боли в руке, отговорок. И сама писала четко...

В.Н.Орлову
2 сентября 1966
В ночь на 27 августа, мамину годовщину, вдруг ударил мороз; в одну ночь все завяло — кроме сильной листвы сильных деревьев и стойких, подсолнечником пахнущих, осенних астр. А день наступил чудесный, торжественный и тихий. Я провела его в дальнем лесу, кафедральном, хвойном, напоминающем так любимую мамой Чехию; и вместе с тем — Россия над Окой — вся она! <…>

П.Г.Антокольскому
9 сентября 1966
Последнее мое письмо было огромным, п.ч. многое хотелось рассказать Вам о тетке Валерии, которая скончалась 17 августа; особенно же бестолковым, т.к. писалось оно под непосредственным впечатлением этого события, и еще в нашем домике толпились родственники (несомненные) и сомнительные друзья Валерии Ивановны, приехавшие на похороны. Итак, в дни выхода в свет маминого (обкорнанного) «Пимена», самой Жизнью и самой Смертью была дописана последняя его глава — о внучке деда Иловайского, не менее «жестоковыйной» и несогбенной, чем он, величественно-одинокой в своем неприятии и невосприятии всего, что не она (а все и вся были не она!), сумевшей и жизнь прожить и умереть по-своему, по-недоброму и отъединенному. Никого она не поняла и никому непонятого не простила; любила только кошек и собак, уважала только предков и только по иловайской линии; умерла под присмотром единственного человека, к-ый ее не раздражал, — старика-сторожа, жулика и пьянчужки, впрочем — вполне учтивого, вполне — «чего изволите, как скажете, матушка-голубушка»...

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Saturday, April 19, 2014

Нынешние люди бесцеремонны до ужаса.../ Ariadna Efron, letters 1962-64

Э.Г.Казакевичу
23.5.1962
Очень много работаю над сбором материалов для комментариев к будущей маминой книге, трудно всё чрезвычайно, ибо — сплошная целина; некоторые промежутки времени (применительно к комментариям) — сплошные белые пятна, нет возможности обнаружить как первоиздания, так и первопричины; но зато по целому ряду стихов многое удалось узнать, прояснить. Даст Бог — хорошо должно получиться. Но работа громадная; и вообще над архивом работа громадная (безотносительно к данной книге). Тут надо буквально несколько лет работать, не отрываясь, ведь многое помню и знаю лишь я одна — пожалуй, последний живой свидетель всей маминой жизни, день за днем. — Не отрываясь. А всё отрывает. А время идет. И оттого, что всей шкурой ежеминутно чувствую, что оно идет, уходит, проходит, успеваю меньше, чем могла бы — будь я сама попроще. И будь попроще время, кстати...

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
11 июля 1962
*Открытка из Лиепаи
На всём — городе, пригородах печать двух несовместимостей: немецкого порядка и российского запустения.

В.Н.Орлову
7 августа 1962
В середине июля в Тарусу приехал некто Островский, студент-филолог Киевского ун-та, по велению сердца решивший установить камень с надписью «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева» [Очерк «Хлыстовки», написанный в Париже в 1934 г., кончается словами: «...я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: Здесь хотела бы лежать МАРИНА ЦВЕТАЕВА»] — на маленьком участке над Окой, где похоронен Борисов-Мусатов [Виктор Ельпидифорович Борисов-Мусатов (1870—1905), художник. Лето и осень 1905 г. прожил на даче И.В.Цветаева.].
Островский получил разрешение исполкома, нашел рабочих, высекших надпись и приваливших камень к месту; действовал он <...> без ведома кого бы то ни было из комиссии или хотя бы друзей мамы. Мои знакомые, увидавшие всю эту возню, дали мне телеграмму, я ответила телеграммой же, в к-ой написала, что считаю установление памятника без участия родных, знакомых и в обход комиссии — недопустимым. Работы прервали, памятник не установили, Островский уехал, <...> камень постоял у ограды мусатовского участка и на днях исчез — как и куда неизвестно.

П.Г.Антокольскому
24 ноября 1962
Господи, какое же у меня было счастливое детство и как мама научила меня видеть...

П.Г.Антокольскому
6 января 1963 г.
Удивительная вещь — жизнь! Удивительно смыкаются круги — возвращается ветер на круги своя — и безвозвратное еще раз берет тебя за руку — и за душу…

В.Н.Орлову
20 октября 1963 г.
На днях у меня была прелестная встреча с женой героя поэм «Горы» и «Конца» [Мария Сергеевна Булгакова (1898—1979), дочь о. Сергия Булгакова, первая жена К.Б.Родзевича], прибывшей на отдых к родственникам; не видались мы с ней лет 30 — немалый срок! Она давным-давно замужем за другим, у нее дети и внуки (а вообще — по существу — она женщина — куриной породы), — и как-то трогательно было слышать ревнивые нотки в ее голосе, когда она вспоминала маму. От нее я впервые узнала, что мама подарила ей — на ее свадьбу с «героем» — от руки переписанную «Поэму Горы»! Ну не ужас ли? И не прелесть ли? Вся мама — в этом ядовитом даре...

(на фото - А.С. в 1962 году)
В.Ф.Булгакову
19 марта 1964
Нынешние люди — молодые — да и не только молодые — вообще бесцеремонны до ужаса, даже с самыми благими намерениями, даже в своем, каждому поколению присущем, стремлении к прекрасному. Не все, конечно, но очень и очень многие. Один, например, весьма желторотый и, как в дальнейшем выяснилось, вовсе не плохой «мальчик», позволил себе начать письмо к Эренбургу словами «Привет, Илья Григорьевич!». Дальше выяснилось, что он претендует на «пустяк», а именно: желает зайти к Эренбургу и... покопаться в его архивах и библиотеке — авось что-нб. разыщет цветаевское или о Цветаевой. Другой (из Минска) решил выяснить — кому посвящены поэмы «Горы» и «Конца», и требовал у меня «установочные данные» героя этих поэм...
Пишу Вам об этом с улыбкой, а на самом деле — не до смеха. Мамина недавняя безвестность больше гармонировала с ее человеческой и творческой судьбой, чем мода на ее произведения. Когда незаслуженная безвестность сменяется заслуженным признанием, это хорошо, так оно и быть должно, а когда горькая судьба человека, искреннее и истинное творчество его становится модной безделицей в руках бездумных любопытствующих — наравне с пластинками американского джаза, скажем, — это оскорбительно. Впрочем, очевидно, признание должно пройти и эту стадию, прежде чем вылиться в нечто подлинное, — если выливается! И кому об этом знать, как не Вам, бывшему свидетелем глупого идолопоклонства Толстому! Сколько времени и душевных сил отнимали у него просто любопытствующие, просто «модники» тех времен, не дававшие себе труда проникнуть в суть написанного им, в суть его учения! Ибо, если бы давали себе этот труд, то... не были бы «модниками»...

...Воздух в Москве можно топором рубить, а не дышать им...

В.Ф.Булгакову
22 апреля 1964
Поэт дал людям не «интимную жизнь» — а всю громадную силу творчества, всю душу, но им нужны «ризы», и ризы они делят; им важно — грешила ли Гончарова с Дантесом, в каких дозах «обижала» Софья> А<ндреевна> Толстого, кому посвящены поэмы «Горы» и «Конца» и как на это смотрел муж.
Люди не понимают любви, хотя нет ничего, о чем они рассуждали бы с большей охотой.

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Friday, April 18, 2014

Быт труден, и на «бытие» времени не остается/ Ariadna Efron, letters (1961)

В.Н.Орлову*
3 января 1961
*Владимир Николаевич Орлов (1908—1985), в 1956—1970 гг. главный редактор серии «Библиотека поэта». Подготовил много изданий и публикаций по истории русской литературы и общественной мысли; автор работ о русской поэзии конца XVIII, первой половины XIX и начала XX в. Исследователь жизни и творчества А.А.Блока, редактор и издатель его сочинений.

Я не стану Вам говорить о том, что Цветаева — большой поэт. Это Вы сами знаете. Что она не забытый (ибо ее не знают) — но еще не открытый у нас и нами — поэт. Это Вы тоже знаете.

В.Н.Орлову
Таруса, 18 января 1961
...ни в коем случае предисловие нельзя доверять Асееву: Вы, верно, не знаете, но он сыграл большую и отвратительную роль в маминой гибели, будучи руководителем литфондовской группы эвакуированных в Чистополь, в 1941 г. Обо всём этом я как-нб. расскажу Вам при встрече; его и близко подпускать нельзя к книге. И, когда я сдавала рукопись в Гослит, именно это было моим единственным условием.

В.Н.Орлову
28 марта 1961
Всю жизнь мама была окружена людьми, любившими — в кавычках и без — стихи, ее стихи. Но о ней забывали. И после смерти — сколько любителей стихов! сколько разговоров! дискуссий! частных собраний! и всё — вокруг да около. А Вы взяли и сделали то, что давно нужно было сделать. Вот поэтому-то и кажется мне, что я с Вами давно знакома.

...Когда мама умерла, в Елабуге было немало эвакуированных из Москвы литераторов, а в Чистополе и того больше. (Этой группой — Чистополь-Елабуга — руководил Асеев.) Все эти люди — (кто больше, кто меньше, кто в кавычках, кто без) — «любили и понимали» стихи. И не нашлось ни одного — слышите, Владимир Николаевич, — ни одного человека, который хоть бы камнем отметил безымянную могилу Марины Цветаевой. Я в это время была «далеко», как деликатно пишет Эренбург [В журнальном варианте воспоминаний И.Г.Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (Новый мир. 1961. № 1) сказано: «Муж погиб, Аля была далеко»], отец погиб в том же августе того же 41-го года [В материалах архива Главной Военной прокуратуры указана дата расстрела С.Я.Эфрона: 16 октября 1941 г. (см. Фейнберг М., Клюкин Ю. «По вновь открывшимся обстоятельствам...» / Горизонт. 1992. № 1. С. 52)], брат вскоре погиб на фронте [Г.Эфрон погиб летом 1944 г.]. От могилы нет и следа. Это ли не преступление «любителей поэзии»?
«Тáк край меня не уберег — мой...» — писала мама [из стихотворения «Тоска по родине! Давно...» (1934)].
И действительно — тáк не уберег, что, кажется, хуже не бывает.

…У меня сохранилась одна из маминых книг с надписью «Але — моему абсолютному читателю» [Эту надпись на своей кн. «Молодец» (Прага, 1925) М.Цветаева сделала во Вшенорах 7 мая 1925 г. И через десять лет приписала: «1925—1935 гг.»]. И, пожалуй, единственное, чем я в жизни богата, — так этим самым качеством «абсолютного читателя». Во всех прочих качествах совершенно не уверена...

Е.Я.Эфрон
11.4.1961. Таруса
Я вот думаю о чем: детство – это открытие мира.
Юность – открытие себя в мире.
Зрелые годы – открытие того, что ты — не для мира, а мир — не для тебя. И — установив это – успокаиваешься. Когда ты внутренне спокоен – суета тебя охватывает, одолевает физически, а душа не тонет...

[на фото: А.С., ноябрь 1962 года]

И.Г.Эренбургу
5 мая 1961
...Кстати — Вы не из добрых писателей, Вы из злых (и Толстой из злых), так вот, когда злой писатель пишет так добро, как Вы в воспоминаниях [речь идет о воспоминаниях И.Г.Эренбурга «Люди, годы, жизнь»], то этому добру, этой доброте цены нет; когда эта доброта, пронизывая все скорлупы, добирается до незащищенной сути людей, действий, событий, пейзажей, до души всего и тем самым и до читательской — это чудо! (как смерть Пети Ростова у Толстого и иногда бунинские глубочайшие просветления).

В.Н.Орлову
1 июня 1961
... «Тишина, ты лучшее...» [Строка из стихотворения Б.Пастернака «Звезды летом» (1922)]. Сегодня — второй день второго года без Б<ориса> Л<еонидовича>.
В ночь с 30 на 31 я вышла в свой садик, посидела одна-одинешенька под громадной луной, под седой, грозовой, расцветшей до предела сиренью, слушала соловьев в пастернаковской тишине и думала без слов о них, о маме, о Б.Л.
Кто теперь нам скажет нескáзанное о несказáнном!

В.Н.Орлову
14 июля 1961
…Всё время кто-нб. гостит и приходит на огонек, и я кручусь у керосинок и по хозяйству целыми днями, бессмысленно и утомительно. Быт труден, и на «бытие» времени не остается.

Э.Г.Казакевичу
12 октября 1961*
* Э.Г.Казакевич 7 октября 1961 г. написал А.С.: «Сегодня я видел вышедший в свет томик стихов Марины Цветаевой. Поверьте, выход этой книги — великий и торжественный момент не только в Вашей, но и в моей жизни, не говоря уже о том, что все это значит для нашей литературы. Поздравляю Вас и приглашаю присоединиться к моему уже не новому, таящему в себе много печального, но все-таки утешительному выводу: ничто великое и прекрасное не может пропасть» (цит. по кн.: Казакевич Э. Слушая время. С. 502).

Я старею, милый друг (надеюсь, что Вы — нет, мы с Вами ровесники!), мне осточертел деревенский быт с разваливающимися печами, тасканьем воды и всеми неисчислимыми pro и contra. Всё это пожирает время, память, жизнь, а у меня уже недостает этого всего на бесконечное самообслуживанье, а на то, чтобы обслуживал кто-то, — денег нету и никогда не будет в достаточном количестве. Простите ради Бога, что я вдруг так гнусно разнылась. Просто очень хочу — нужно — заняться всем маминым, а всё не пускает.
<...> Осень хороша здесь; зелень порыжела, облетела, стало далеко-далеко видно, и как бы я иной раз ни злилась на то или другое, а мудрый этот покой всё равно лечит душу.

** Для М.Цветаевой «читатели газет» — «доильцы сплетен» (см. стих. «Тоска по родине! Давно...»), а газета — «стихия людской пошлости» (см. ее письмо А.В.Бахраху от 17 августа 1923 г.: Мосты (Мюнхен). 1960.Кн. 5. С. 318).

В.Н.Орлову
15 октября 1961
В Москве книжку [томик МЦ, см. выше] распродали буквально в четверть часа.
В «Лавке писателей» дежурили покупатели целыми днями, до закрытия магазина — «выбросят?» — «не выбросят?». А не дежурившие обрывали телефон. Продавцы удивлялись, что нашелся bestseller, перекрывший все... евтушенковские рекорды.<...> Что же до меня, то я получаю почти гагаринскую почту — уж столько оказалось у меня друзей, знакомых и даже… родственников в эти дни, что и не рассказать.

...Я очень была рада, что Вы подумали именно об А.А.Саакянц для сотрудничества в предполагаемом томе Биб. поэта; она очень хороший, настоящий, по влечению, знаток Цветаевой. У нее очень много собрано. Она человек спокойный и порядочный и никогда на таком — да и на любом другом деле — не будет нагревать руки...

В.Н.Орлову
20 октября 1961
Еще есть опечатка там же — «тоска поколенная», а надо «подколенная» [Тоской подколенной // До тьмы проваленной // Последнею схваткою чрева — жаленный!] (такое чувство предобморочное, когда «ноги отнимаются» — именно в углублении сзади колена).

И.Г.Эренбургу
8 ноября 1961
...[о Глиноедском*] Нищета кромешная; уж ко всяческим эмигрантским интерьерам привыкла, а эта в сердце саданула, по сей день помню. Я всё поняла. Поняла, какой страшной ценой нищий человек сохранял свое человеческое достоинство. Поняла, что для него значил белый воротничок, и начищенная обувь, и железная складка на брюках, чистые руки и бритые щеки. Поняла его худобу и сдержанность в еде (кормили один раз в день). Уменя даже кровь от сердца отхлынула и ударила в пятки («душа в пятки» ушла!). Я (всё это уже к делу не относится) заплакала так, как в детстве от сильного ушиба — слезы вдруг хлынут без предупрежденья.

* Владимир Константинович Глиноедский ((? – 27 декабря 1936, Испания, похор. в Барселоне; в некрологе журн. «Наш Союз» (1937. № 3—4 (87—88)) он назван Глиноецким), полковник-артиллерист. Участвовал в гражданской войне в Испании под именем Хименес. Возглавлял ударный батальон на Арагонском фронте и погиб 27 декабря 1936 г. в бою под Бельчитой. Сведения о Глиноедском (Хименесе) А.С. сообщала по просьбе И.Г.Эренбурга, написавшего во 2-м томе своих мемуаров о встречах с ним во время испанской войны.
«Человеком он был на редкость привлекательным, смелым, требовательным, но и мягким. Прошел он нелегкий путь, это помогало ему терпеливо сносить чужие заблуждения. <...> Два раза анархисты хотели его расстрелять за "восстановление порядков "прошлого", но не расстреляли — привязались к нему, чувствовали, что он верный человек. А Глиноедский говорил мне: "Безобразие! Даже рассказать трудно... Но что с ними поделаешь? Дети! Вот хлебнут горя, тогда опомнятся..." Член военного совета Арагонского фронта полковник Хименес как-то сидел со мной и расспрашивал про Россию, вспоминал детство. Я сказал ему: "Ну вот после войны сможете вернуться домой..." Он покачал головой: "Нет, стар я. Это, знаете, хуже всего — оказаться у себя дома чужим человеком..."» Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 2, кн. 4, гл. 19. М., 1990. С. 107 —108).

В.Н.Орлову
17 ноября 1961
...А Бунина читаю — и за голову хватаюсь, и вскакиваю с места, и бегаю по комнате, и потрясаюсь до слез, и опять хватаюсь за голову, ай-ай-ай, что за чертовский талант! И когда бы ни встречалась, и сколько бы ни перечитывала — то же самое; то же самое, как и хлебом не наесться на всю жизнь, и водой не напиться.
С Буниным — живым — я простилась в 1936 г., на Лазурном побережье, в нестерпимо жаркий июльский день, в белом от зноя дворике маленького, похожего на саклю и так же прилепившегося к горе — домика, купленного на «нобелевские» деньги [В 1933 г. И.А.Бунину была присуждена Нобелевская премия]. Под пальмой — от которой тени было не больше,чем от дюжины ножей. Невысокий, мускулистый, жилистый, сухощавый старик (сколько ему тогда лет было? Не так уж много...) с серебряной, коротко стриженной головой, крупным носом, брезгливой губой, светлыми, острыми глазами — поразительными, добела раскаленными! одетый в холщовую белую рубаху, парусиновые белые штаны, обутый в «эспадрильи» [холщовые туфли на веревочной подошве] на босу ногу (а оставался щеголеватым и в этой одежке!), говорил мне: «Ну куда ты, дура, едешь? Ну зачем? Ах, Россия? А ты знаешь Россию? Куда тебя несет? Дура, будешь работать на макаронной фабрике... («почему именно на макаронной, И<ван> А<лексеевич>?!») — на ма-ка-рон-ной. Да. Потом тебя посадят... («меня? за что?») — а вот увидишь. Найдут за что. Косу остригут. Будешь ходить босиком и набьешь себе верблюжьи пятки!.. («Я?! верблюжьи?!»)... Да. Знаешь, что надо? Знаешь? Знаешь? Знаешь? Выйти замуж за хорошего — только чтобы не молодой! не сопляк! — человека и... поехать с ним в Венецию, а? В Венецию». И потом долго и безнадежно говорил про Венецию — я отвечала, а он не слушал, а смотрел сквозь меня, в свое прошлое и в мое будущее; потом встал с каменной скамейки, легко вздохнул, сказал — «ну что ж, Христос с тобой!» и перекрестил, крепко вжимая этот крест в лоб мне, и в грудь, ив плечи. Поцеловал горько и сухо, блеснул глазами, улыбнулся: «Если бы мне — было — столько — лет, сколько тебе, — пешком бы пошел в Россию, не то, что поехал бы — и пропади оно всё пропадом!»

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Thursday, April 17, 2014

ни толчеи, ни запустения — поэтому кажется, что попал в былое / Ariadna Efron, letters (1960)

И.Г.Эренбургу
6 марта 1960
Дорогой Илья Григорьевич! <...> На днях буду в Москве, пойду узнавать, в план какого столетия включена — если включена — книга. Здание издательства у меня на втором месте после Лубянки. Коридоры, лестницы, запах бумаг, расправ, клозетов. Навстречу и с тыла — «сотрудники».
Конечно, в подобных ассоциациях повинна больше Лубянка, нежели Гослит, с 39 года меня мутит от одного вида самого мирного учреждения столичного, а не сельского типа. И всегда кажется — даже уверена — что не туда попала, и душа уже с порога втайне взывает о реабилитации, о Господи!

Э.Г.Казакевичу
23 июня 1960
...мы с А<дой> А<лександровной> осваиваем балтийские рубежи, гуляем по Латвии автобусным и пешим ходом и всему удивляемся, а паче всего тому, что способность удивляться не перегорела в нас.

Тут всё еще напоминает о прошлой войне, хотя на местах, где были дома, разбиты красивые скверы, и в семьях, куда не вернулись мужчины, подросли сыновья... Здесь все всё помнят, чем главным образом и отличаются от русских. На нашей землице что ни посей — всё вырастет, а на здешней почве туго-туго пробиваются «ростки нового».

Наша штаб-квартира — в Либаве [г. Лиепая, Латвия], занятный тихий городок, похож на немецкий, одних церквей не сосчитать, в воскресенье я сигаю из костела в православный собор, оттуда — к баптистам, оттуда — к староверам, оттуда — обратно к католикам, только вот синагогу взорвали фрицы. Кладбища — изумительные — православное, католическое, просто немецкое и немецкое-баронское, а главное — еврейское совершенно поразительное.
Одним словом, как видите, развлекаюсь, как умею. Идешь-идешь по улочке — и вот тебе дом, в котором Петр I останавливался, и всё вокруг — так, как тогда, та же мостовая и тумбы-коновязи, и остальные дома — те же. И море. «Приедается всё, лишь тебе не дано примелькаться»*... [*поэма Пастернака «Девятьсот пятый год»]...

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
10 июля 1960
Дорогие Лиленька и Зинуша, «осваиваем» Латвию — очень хорошо. Хорошо — не совсем то слово. Всё очень странно и как будто бы не здесь и давно. В крохотном городке — православная церковь, собор, старообрядческая церковь, католический собор, католическая церковь и две церкви лютеранские — все действующие и даже сильно действующие! Сегодня, в воскресенье, ходили к обедне в нашу церковь, потом пошли к лютеранам смотреть конфирмацию, а на обратном пути зашли в костел, послушали орган. Нигде нет ни толчеи, ни запустения — поэтому кажется, что попал в былое. Но из всего виденного — даже больше, чем море, чем город, чем иной ритм жизни, чем иные люди, — поразили меня удивительные кладбища и удивительное к ним отношение живых. Тут я впервые в жизни побывала на еврейском кладбище, и меня потрясли тесные ряды надгробий, таких скорбных, таких неистово взывающих, таких одинаковых у богатых и бедных, таких несказанных и неописуемых! — после войны в торговой, купеческой Либаве осталось из еврейского населения только два человека — скрывались 3 года в подвале, дворничиха их кормила — все остальные были уничтожены немцами.

Еще поразительны цветы — везде и всюду — каждое свободное пространство города превращено в сад, сквер, парк, а не то и просто в клумбу, куртину, устроенную с прелестным изяществом... На рынках цветов не меньше, чем продуктов. Улицы, мощеные круглым розовым булыжником, пешеходные дорожки — кирпичные, черепичные крыши.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
15 июля 1960
...Купаться я начала уже давно, когда t° воды была еще градусов 15, т.е. производила довольно сильное впечатление на спину и живот. Теперь она — вода — достигла 18°, н купаются все на свете — и стар и мал. Пляж огромный и в длину и в ширину, белый, песчаный и по всему побережью можно купаться без всякого риска, т.к. дно опускается настолько постепенно, что идешь-идешь чуть ли не полкилометра, и всё тебе море по колено. Я понимаю деда [Прадед А.С. по материнской линии Александр Данилович Мейн был остзейским немцем, уроженцем г. Ревеля (нынешнего Таллина)], предпочитавшего Северное море южному — здесь всё — тончайшая живопись творца, ни следа олеографии; а там — чересчур ярко — красота бьет в глаза, бьет через край и лишает тебя возможности открывать ее в неярком, в суровом.
Море напоминает мне Атлантику, только более ручное окружение. Либава, к счастью, совсем не курорт, и нет на ней налета дешевки и развлекательности; это — трудовой маленький городок, окруженный водой как полуостров — с одной стороны — огромное озеро, с другой — море, и от озера до моря идет большой судоходный канал. В нем покачиваются и корабли, и кораблики, торговые и рыбачьи суда и суденышки. По обеим сторонам канала — старинные кирпичные склады, мне кажется, еще петровских времен.

…Во всём чувствуется благодатная отдаленность от центра — и в ином темпе и укладе жизни, и в большом количестве служащих, т.е. действующих, церквей, и даже в том, что местный, лиепайский, театр подготовил к двадцатилетию Советской Латвии пьесу под манящим названием «Сезонная ведьмочка» (?!). [Речь идет о поставленной в Музыкально-драматическом театре Лиепаи комедии Эльмара Ансена «Сезонная чертовка».] Своими глазами видела объявление в газете «Коммунист»!

(А.С. в Тарусе, 1960-е)

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
19 июля 1960
Вчера утром случайно оказалась возле церкви, она была открыта, зашла, и, подумайте, какое чудо – был Сергий Радонежский, папин святой. И я смогла хоть раз в жизни помолиться в полупустой, тихой церкви обо всех живущих и ушедших, поставить свечечки за всех. А после обедни батюшка по моей просьбе отслужил молебен во здравие, а потом панихиду обо всех наших, кого я только помню, и о Борисе Леонидовиче [Пастернак умер 30 мая 1960 г.], и было тихо и хорошо очень. Вот я только забыла имя Зининой мамы, т.ч. только за отца Митрофана [Митрофан Иванович Ширкевич долгие годы был священником в деревне Кубок Невельского уезда Витебской губ. (ныне Псковской обл.). Он принадлежал к типу священнослужителей, названных И.В.Цветаевым «священниками-земледельцами»] помолилась.
Священник здесь не старый, в моих годах, Зинин земляк, белорус, и служит хорошо, но всё слышатся белорусские нотки в произношении.
Бедный он очень, приход бедный, а церковь хорошая, не тронутая войной.

В.Ф.Булгакову*
21 октября 1960
* Валентин Федорович Булгаков (1886—1966), последний личный секретарь Л.Н.Толстого, его биограф, мемуарист. С 1923 г. находился в эмиграции в Чехословакии, где был председателем «Союза русских писателей».По настоянию Булгакова денежное пособие, которое выписывал М.Цветаевой «Союз», она продолжала получать и после отъезда во Францию. В своих «Страницах былого» А.С. отмечает его «исключительную восприимчивость к Марининому творчеству "сложного периода", невнятному огромному большинству ее зарубежных современников» (Эфрон А. О Марине Цветаевой. С. 196).

...Когда-то меня «гнали этапом» с Крайнего Севера в Мордовию — шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней — менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на черном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью — мою, мою, тру, тру, вошел какой-то человек, тоже заключенный, — спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушел, потом вернулся, принес подушечку-думку, мешочек сахару и 300 р. денег — большая сумма для заключенного! Дает это всё мне — чужой человек чужому человеку...
Я спрашиваю — как его имя? мол, приехав на место, напишу мужу, он вернет Вам долг. А человек этот — высокий, худощавый, с живыми веселыми глазами — отвечает: «Мое имя Вы всё равно забудете за долгую дорогу. Но если и не забудете и мужу напишете, и он мне "вернет долг", то денежный перевод меня не застанет, сегодня мы здесь, а завтра там — бесполезно всё это». — «Но как же, — говорю я, — но кому же вернуть — я не могу так просто взять?» — «Когда у Вас будет возможность, — отвечает он, — "верните" тому, кто будет так же нуждаться, как Вы сейчас. А тот в свою очередь "вернет" совсем другому, а тот — третьему... На том и стоим, милая девушка, так и живем!» Он поцеловал мне руку и ушел — навсегда. Не знаю до сих пор, кто он, как его зовут, но долг этот отдавала десятки и сотни рази буду отдавать, сколько жива буду. «Думка» его цела у меня и по сей день, а тот сахар и те деньги спасали мне жизнь в течение почти трехмесячного «этапа».

Мне трудно объяснить Вам, в чем связь между Вашей книгой и этой историей — и множеством подобных историй, — но Вы сами это почувствуете. Какая-то есть великая «круговая порука добра», и Ваша книга [А.С. имеет в виду только что вышедшее в свет переиздание кн. В.Ф.Булгакова «Лев Толстой в последние годы его жизни» (1-е изд. М., 1911).] — одно из звеньев этого необъятного круга. «На том и стоим, тем и живем».

[На этот рассказ В.Ф.Булгаков отозвался в письме к А.С. от 29 октября 1960 г.:
«Спасибо за чудное письмо, дорогая Ариадна Сергеевна! — за рассказ о том, как гуляет по свету, повторяясь и разрастаясь, крупица любви. У Толстого на эту тему написана повесть "Фальшивый купон". Там показывается такое же распространение и рост зла и нелюбви».]

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Wednesday, April 16, 2014

Я обожаю Сибирь.../ Ariadna Efron, from letters - 1957-59

Э.Г.Казакевичу
10 июля 1957
И<лья> Г<ригорьевич> посоветовал мне повременить и никуда не соваться, впрочем, я и сама догадалась. Это как раз тот вид деятельности, к-ый мне лучше всего удается. Что Вам сказать о себе — Вы и так всё знаете. Душа болит за Марину*, впрочем, это уже не ново и, видно, на всю жизнь. А в остальном — живу на ягодно-грибной диете, что весьма способствует расширению моих габаритов, несмотря на то, что и грибы, и ягоды добываю в поте лица своего.

*Во втором томе сборника «Литературная Москва» были опубликованы стихи МЦ со вступительной статьей Эренбурга. «Крокодил» (1957, 20 февр, №5) поместил по этому поводу фельетон Ивана Рябова «Про смертяшкиных». На 3-м Пленуме Московского отделения СП СССР В.А.Каверин назвал фельетон «позорной попыткой загрязнить память Цветаевой», а Л.К.Чуковская – «общественно непристойным». Письмо в защиту М.Цветаевой, направленное в «Литературную газету» С.Я.Маршаком, К.И.Чуковским, С.П.Щипачевым, Вс.Ивановым, М.В.Исаковским, А.Т.Твардовским, М.А.Светловым, В.А.Луговским, П.Г.Антокольским и Л.Н.Мартыновым, опубликовано не было.

Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
1 ноября 1958
Дорогие мои, простите, что не приезжала эти дни — был такой круговорот и смерч событий!
Одно время еще было возможно как-то всё исправить, но Б<орис> Л<еонидович> вел себя нелепо, медлил, мямлил, делал всё не то и не так и не отдавал себе отчета в серьезности и реальности происходящего. Наверное, к тому времени, что вы приедете, уже будет результат — судя по всему, его лишат гражданства и вышлют за пределы СССР. То, что он отказался от премии, уже не спасло положения — сделал он это слишком поздно и, конечно, не в тех выражениях!*

* 29 октября 1958 г. Б.Л.Пастернак послал в Швецию в Нобелевский комитет телеграмму: «Ввиду того значения, которое приобрела присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден от нее отказаться. Не примите в обиду мой добровольный отказ» (цит. по кн.: Пастернак Е. Борис Пастернак. Материалы к биографии. М., 1989. С. 650)

Е.Я. Эфрон и З.М.Ширкевич
12 января 1959
...Когда я закончила все свои одинокие рождественские приготовления, то вымылась, облачилась в халат и зажгла ёлку. Смотрела на прелестные огоньки и не то чтобы вспоминала все былые ёлки и всё, что с ними связано в жизни, — а ведь от них вся радость — детства, а от него и последующих лет! — а как-то ушла в невозвратную и всегда близкую страну, где все — вместе и все — счастливы, хотя бы раз в году, хотя бы в ночь под Рождество.

(на фото: 
Ариадна Эфрон на даче в Николо-Урюпине под Москвой, 
лето 1937 года)

А какова была сама ночь, мои дорогие! Небо было той густо-туманной синевы, которая, переходя у горизонта в черноту, на самом деле струит неуловимый свет, и он везде просачивается сквозь все небесные поры. Тишина была необычайная, и, казалось, тот легкий звон в ушах, что рождаем тишиной, идет издалека-издалека, от звезд, от той звезды... Деревья стояли в сказочном, только что выпавшем, нетронутом снегу — каждая тончайшая веточка в искрящемся пуху. Тихо-тихо, и темно, и светло, и покойно, и вместе с тем настороженно — мы все, и небо, и звезды, и деревья, и домишки под белыми шапками, и я, — прислушивались к дальнему, давнему, вечному чуду...

[В.И.Цветаева отрезала от своего участка в Тарусе узкую полоску, на которой А.С. И А.А.Шкодина построили домик к сентябрю 1958 года. А.С. жила в Тарусе круглый год].

А. Ахматовой
29 мая 1959 г.
...Вообще же не встретила ни одного человека, который книгу* бы просто купил. Каждый или выменял, или отнял, или украл, одним словом, «достал».

*А.А.Ахматова прислала А.С. свою только что вышедшую книгу с дарственной надписью: «Ариадне Сергеевне Эфрон не без смущения эти обломки Ахматова 4 янв. 1959 Ленинград». Состав этой первой после Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах "Звезда" и "Ленинград"» (1946) книжечки (всего 2,5 печ. листа, включая переводы) был искажен редактурой А.А.Суркова.

Некоторое время назад мы наконец познакомились с женой О.Э. [вдова Мандельштама Над. Яков. (1901-1980) в это время жила в Тарусе]; и всё получилось совсем неожиданно – четыре часа ехали вместе в машине и тихо, вежливо и ядовито ругались всю дорогу. «Не сошлись характером» буквально с первого взгляда, как обычно влюбляются. Они сидела – шерсть дыбом – в одной углу, со своим Мандельштамом, а я в другом – тоже шерсть дыбом – со своей Цветаевой, и обе шипели и плевались. Мне кажется, что Вам бы понравилось, но вместе с тем боюсь, что нет. А в общем – всё суета сует.

Галине Казакевич
9 июня 1959
...мне кажется, что ничего не выйдет с железобетонными товарищами из Гослита*, я к этому готова, и меня это не огорчит. Они мне противны, как та «грубая сила», о к-ой писали Вы мне, — да и являются они одним из самых тяжелых ее проявлений. Бороться? задавят. Сосуществовать? совесть не позволяет.
А впрочем, всё суета сует — «и это пройдет»!
Целую вас всех крепко, будьте здоровы все оптом и в розницу. Удается ли что с путевкой Эммануила Генриховича? Галюша, когда Женя «приземлится» в Красноярске, поедем с Вами ее проведать, посмотрим Сибирь? Я обожаю Сибирь — со всеми ее красотами и уродствами, это край такого величия, такого огромного будущего! Настоящему человеку столько там радостного, насущного дела! Завидую безмерно Жениному** возрасту [а Женя умрет раньше самой А.С.], ее специальности, ее великолепному трудовому будущему!

*Э.Г. Казакевич добивался выполнения договорных обязательств по представленной в Гослитиздат, но не вышедшей в свет книге М.Цветаевой и поддерживал в А.С. уверенность, что «она все равно выйдет» (см. Казакевич Э., Слушая время. С. 458, 472).
**Дочь Э.Г. и Г.О. Казакевичей Евгения (1936—1974) после окончания МГУ получила направление на работу в Красноярск, и А.С. связала ее с красноярскими друзьями и знакомыми А.А.Шкодиной.

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942—1975)

Tuesday, April 15, 2014

Живу, как умею, а умею плохо/ Ariadna Efron, letters (1955-56)

2 декабря 1955 
А. А. Шкодиной*
[*она еще не полностью реабилитирована; было разрешено перебраться из Туруханска в Красноярск]
...На днях разделалась с Крученых и с Асеевым (Крученых скупал у Мура мамины рукописи и торговал ими, а про Асеева, руководившего группой эвакуированных в Елабугу, я тебе рассказывала). Сперва звонил Крученых — я его напугала без памяти, пригрозила отдать под суд за торговлю — в частности, письмами — он, видимо, позвонил Асееву, а тот — мне: «А.С.? с Вами говорит Н<иколай> Н<нколаевич>. — Вы надолго приехали?» — «Навек». — «Когда Вы к нам придете?» — «Никогда». — «Почему?» — «Сами можете догадаться» — вешаю трубку. Снова звонок: «А.С., я не понимаю... меня, видно, оклеветали перед Вами... Ваши письма из Рязани я берегу, как самое дорогое (!!!)». — «А я, Н.Н., как самое дорогое берегу последнее письмо** матери к Вам, где она поручает Вам сына». — «А.С.— это подлог (!) — это ненастоящее письмо! Я хочу объясниться с Вами!» — «Н.Н., всё ясно и так, прошу Вас не звонить мне и не советую встречаться». Вешаю трубку. И сразу на душе легче стало. Нет, ведь каков сукин сын!


**Подлинник предсмертного письма МЦ к Асееву, его жене (урожд. Синяковой) и ее сестрам, хранится в фонде Цветаевой в РГАЛИ. Письмо опубликовано в кн. М. Белкиной «Скрещение судеб. Попытка Цветаевой, двух последних лет ее жизни. Попытка детей ее. Попытка времени» (М., 1988. С 326; 2-е изд. М., 1992. С. 327) по копии, сделанной рукой З.М.Ширкевич с некоторыми неточностями. Остается не до конца проясненным, почему подлинник оказался в архиве М.Цветаевой. Некоторым косвенным указанием на знакомство Н.Н.Асеева с этим письмом может служить мой [Руфь Вальбе] разговор в 1966 г. с Ксенией Михайловной Асеевой: она передавала содержащиеся в письме подробности и цитировала целые фразы из него.

22 декабря 1955
Э.Г.Казакевичу
Вам, наверное, будет интересна эта мамина анкета 1926 года, напечатанная когда-то в одном из парижских литературных журналов. Это – очень «она» тех лет. Потом уже отошли и Наполеон, и Гюго, и молодость, и дворянство. Княжество, природа, стихи, одиночество – главное – одиночество! – остались до конца, до самого отъезда – куда – не скажу*.
[*последняя фраза анкеты: «Жизнь – вокзал, скоро уеду, куда – не скажу».; внизу - рисунок Али, 1928 г.]

7 февраля 1956 г.
А.К.Тарасенкову
Кто ее* помнит сейчас? Ее час еще не пробил, она пока живет на дне железного сундучка, как еще не проклюнувшееся зернышко собственной славы — в маминой повести. В один прекрасный день они воскреснут обе — мама и Сонечка, рука об руку. И опять все их будут любить. Не скоро приходит эта, самая настоящая, посмертная любовь, так называемое «признание», куда более прочная и непоправимая, чем все прижизненные.

* Дружбе М.Цветаевой и С. Голлидэй мы обязаны циклом 1919 г. «Стихи к Сонечке»; отпечаток ее индивидуальности носят женские образы цветаевских пьес этого года: Авроры в «Каменном ангеле», Розанетты в «Фортуне», Девчонки в «Приключении», Франчески в «Конце Казановы». Первая из этих пьес посвящена «Сонечке Голлидэй — Женщине — Актрисе — Цветку — Героине». Узнав о ее смерти, М.Цветаева написала «Повесть о Сонечке»(1937)

22 мая 1956
И.Г.Эренбургу
Почему это у нас уж если бьют (немцев, французов и прочих шведов), так уж до смерти, а если лижут — так до беспамятства?

1 августа 1956
Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич
*Письмо написано из Тарусы, куда А.С. пригласила погостить Валерия Ивановна Цветаева. В дальнейшем А.С. называет ее В.И.

Жила маленькая мама [Цветаевы снимали дачу под Тарусой с 1892 по 1910 г.] совсем неподалеку от теперешнего домика В.И. и ходила по воскресеньям в церковку, где теперь пекарня. Городок маленький и разлатый, провинциальный до умиленья и весь не только «до», но и совершенно «вне»революционный. Большая-пребольшая мощеная розовыми булыжинами площадь, окруженная двухэтажными купеческими домками с каменным фундаментом и деревянным верхом, лабазами и «домами с мезонином». В окнах необычайно цветут белые «невесты» и домовитая герань. Собор, в котором служил дядя И.В.Цветаева, Добротворский [дядя И. В. Цветаева Александр Васильевич Цветаев (1834—1898) и его свекор Зиновий Алексеевич Добротворский — оба священники. Сведений о том, что А.В.Цветаев или 3. А. Добротворский служили в тарусском соборе, обнаружить не удалось], хоть и превращен в клуб, но всё равно упорствует, и сквозь все наслоения облупленных стен проглядывают неувядаемые богородицы и чудотворцы. Уцелел и двухэтажный домик Добротворских, и серебряное от старости жилье хлыстовок. Людей везде немного, это так успокаивает после московских полчищ и столпотворений. В самом дедушкином имении, где теперь дом отдыха, еще не была, пойду туда с В.И., к-ая обещает же показать и рассказать.

2 сентября 1956
В.Ф.Пановой
Этим летом я была в Тарусе, с которой Цветаевы связаны уже более ста лет, разыскала старенький домик над Окой, где жила мама маленькой, и плохо скроенный, да ладно сшитый хлыстовский домок, и дом с мезонином, в котором жил мой прадед, и собор, в котором служил какой-то из моих пра-дядек, кладбище, на котором похоронены родственники, о которых и мамина старшая, 73х-летняя сестра Валерия, уже с трудом вспоминает, так давно это всё было.
По-прежнему стоит на площади городка белый каменный лабаз, в котором когда-то развешивал муку бородатый хлыстовский Христос...
Всё записала, что смогла, со слов тетки [В.И.Цветаевой] (она там живет летом), но, к сожалению, она рассказывает неохотно и с бóльшим удовольствием возится со своей собственной, персональной, препротивной козой. Коза, кстати, высококультурная и доится только под пение. Поет Валерия Ивановна — английские колыбельные и французские романсы. Молока же, кроме теткиной собаки, никто не пьет.
<...> Что написать о себе? Живу, как умею, а умею плохо.

<ИЗ ТЕТРАДИ «ТАРУСА»>
Вспоминаю, как мама, бесконечно читая я перечитывая одну из своих любимых книг, «Детские годы Багрова-внука», восхищалась образом матери Аксакова и говорила, что она напоминает ей ее собственную мать.
Женщина с сильным и своеобразным характером, не нашедшая применения своим духовным силам ни в семье, ни в хозяйстве, Мария Александровна не могла ни дать счастья другим, ни быть счастливой. Мужа она уважала — но и только, большой любви, которая была бы ей по плечу, она в своей жизни не встретила.
Музыка в ее жизни была только «для себя», ведь в то время не было принятым, чтобы семейная женщина, мать четверых детей, выступала с публичными концертами. Муж музыки не понимал, да и был поглощен своим любимым делом, дети, с младенчества перекормленные музыкой, хоть и были в меру музыкальными, но этой материнской страсти не унаследовали.
Мария Александровна мечтала создать детей абсолютно по своему образу и подобию, — это ей не удалось, а большого внутреннего сходства своего, скажем, с той же Мариной, она не уловила, ибо это было сходством более тонким, нежели то абсолютное тождество, которого она требовала и желала.
Между прочим, в какой-то мере так же было и с моей мамой, Мариной. В детские годы она властно лепила меня по-своему, создавала меня как-то наперекор моей сущности, и когда я, подрастая, становилась самой собой, а не точным ее повторением, была горько во мне разочарована. Впрочем, всё это было в гораздо меньшей степени между моей матерью и мною, чем между ею самой и ее матерью. Интересно, что это родство душ, это внутреннее сходство между матерью и дочерью понимала именно не Мария Александровна, а сама Марина, понимала и чуяла это с самого детства, и любила она свою мать именно как человек одной с ней породы. Причем любовь эта возрастала, углублялась и осознавалась моей мамой всё больше по мере ее собственного душевного роста. О матери своей она писала, сравнявшись с ней в возрасте и превзойдя ее в понимании — и матери, и самой себя.

2 сентября 1956
И.Г.Эренбургу
Дорогой Илья Григорьевич! Очень большое спасибо Вам за Валерию Ивановну — Ваше письмо в Тарусский горсовет помогло, она получила от них бумажку, в которой говорятся, что они не посягают на ее владения — и слава Богу. Уж очень хороши там цветы и хорош простор и покой, в котором старятся эти странные и милые люди — он [Сергей Иванович Шевлягин (1882? – 1965), муж В.И.Цветаевой, преподаватель латинского языка] над составлением латинского словаря, она — над разведением парковых роз и какой-то французской ремонтантной малины. Спасибо Вам за то, что Вы помогли им сохранять все эти богатства. Валерия Ивановна — дочь моего деда от первого брака, и через всю жизнь она пронесла — с юной силой и непосредственностью — ненависть к мачехе (матери моей мамы) и желание не походить на сестер от второго брака. Так, она абсолютно не понимает стихов и считает, что мама моя всю жизнь занималась ерундой, в то время как могла бы делать что-нибудь полезное. Свое отличие от Цветаевых она подчеркивает, скажем, тем, что «держит» козу, на что, конечно, никто из наших не был бы способен. Коза отвратительная, бодучая, молока с нее, как с козла, и все с ней aux petits soins [носятся], но зато она — живая реальность, скотина, ничего общего не имеющая с поэзией и прочими цветаевскими фантазиями.

… Мамина книга тихо продвигается по гослитовским дорожкам, оформление уже готово, видимо, скоро сдадут в печать. 31-го августа было 15 лет со дня маминой смерти. Этот день, верно, помним только мы с Асей (кстати, она переехала в г. Салават, к сыну Андрею, к-ый недавно освободился).

[из примечаний: Андре Мальро (1901—1976) и Андре Жид (1869—1951), французские писатели. Их книги были запрещены в СССР после того, как они напечатали свои впечатления о посещении страны в предвоенные годы].

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1955—1975)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...