Friday, October 31, 2014

I believed I had no right to have more than two children

source

“I was sterilised after the birth of my second son because I believed I had no right to have more than two children – it would have been more than my reproductive share,” says Pippa Hayes, 56.
“Humans are tipping the balance with the natural world, to the detriment of both humanity and the other species that share our lovely, finite planet.”

As a GP, Hayes feels strongly that medical professionals should encourage people to have smaller families. “Doctors should be promoting replacement number of children; two per couple, one per single parent,” she says. “We don’t need to do this by coercion, we just need to talk about it.”

Hayes is not alone in believing that bringing children into the world is an act of such environmental destructiveness that it requires mitigating. Three years ago, Sansha Harris, 42, discussed sterilisation with her doctor, knowing she never wanted children. Harris was talked out of the operation but her attitude is unchanged. “I’ve thought since I was a teenager that the world would be a better place with fewer people,” she says.

Likewise Claire Coveney, 32, who decided at 26 she didn’t want a family. “I’m not saying that everyone should go down this route, it goes against most people’s natural instincts,” she concedes. “What I would suggest is that people consider the wider repercussions of having more than one child.”

The results of a YouGov survey of 2,362 adults, commissioned earlier this year by the organisation Population Matters, revealed that 63% of UK adults think environmental conservation should be taken into account when deciding how many children to have. Of that group, 51% believe people should have no more than two offspring.

Population Matters has seen its membership double in the last five years and now has 6,000 people on its mailing list. It promotes “sustainable family size” and campaigns for universal access to family planning services. It suggests that child benefit be paid for the first two children only, with families being means-tested before receiving subsidies for a third.

Like several other prominent naturalists, Chris Packham shares this ethos. “With wild species becoming extinct at hundreds of times the normal rate, we really have to recognise the connection and think hard about our sheer numbers, as well as our consumption and technology,” he said at the time of becoming a patron of the charity.

Jules Pretty, professor of environment and society at the University of Essex, believes it is our consumption, not our procreation, on which we need to slam the brakes. Concerns about overpopulation, he says, are misplaced.

“The earth’s population will rise to 9bn, possibly more,” Pretty says. “But if you look carefully at projections and fertility rates across the world, the population is on track to stabilise this century, almost certainly by 2050.”

“In 97 countries, the average women now has fewer than two children.” (In the UK, it is 1.7.) “You need about 2.1 births to result in straight replacement because of child mortality, so we’re already heading for a decline,” he says.

Pretty believes that those in affluent countries should concentrate on cutting consumption so that a family of three, for instance, emits no more carbon into the atmosphere than the original couple, pre-child. This, he thinks, is doable through individual choices about energy use, purchasing and transportation.

“The big challenge is to develop a greener economy,” Pretty says. “Somehow to make sure we’re able to consume goods and services on a sustainable footing so we don’t destroy the planet.”

For Hayes, however, big families will always be a problem. “If a large British family lives as sustainably as it can, they will still need the carbon-emitting infrastructure of homes, transport, schools and hospitals. Vast areas of our planet are going to be uninhabitable as climate change progresses but we can reduce this impact by limiting our families to replacement size.”

Thursday, October 30, 2014

Сознание дзэн, сознание начинающего/ Zen Mind, Beginner's Mind - part 1

Каллиграфия на с. 15 читается по-японски нёрай, или татхагата на санскрите. Это одно из наименований Будды, которое означает «тот, кто следовал пути; тот, кто возвратился от таковости; или тот, кто есть таковость, истинное бытие, пустота; совершенный во всём».

«Сознание начинающего» было излюбленным выражением Догэна-дзэндзи. Каллиграфия на фронтисписе, также выполненная Судзуки-роси*, означает сёсин — сознание начинающего.
Подход дзэн к каллиграфии — писать в высшей степени незамысловато и просто, как если бы вы были новичком; не пытаясь создать нечто искусное и красивое, а просто писать, полностью сосредоточившись на этом, как будто то, что вы пишете, вы открываете для себя впервые; тогда ваша природа отразится в каллиграфии во всей своей полноте.

*Роси - букв, «старый учитель», принятое в Японии уважительное обращение к почитаемому учителю или монаху преклонных лет; почтительный титул практического наставника дзэн в буддийских монастырях Японии.

В японском языке есть слово сёсин, означающее «сознание начинающего». Цель нашей практики — постоянно сохранять сознание начинающего.

Наше тело и сознание — это не два и не одно. Если вы думаете, что ваше тело и ваше сознание — это две разные вещи, вы ошибаетесь; если вы думаете, что они составляют одно целое, вы также неправы. Наше тело и наше сознание — это одновременно два и одно.

Мы говорим «внутренний мир» или «внешний мир», но в действительности существует лишь один единый мир. В этом безграничном мире наше горло подобно вращающейся двери. Воздух входит и выходит, как будто кто-то проходит через эту вращающуюся дверь. Если вы думаете: «Я дышу», то «я» здесь лишнее. Нет того, кто произносит «я». То, что мы называем своим «я»,— это просто вращающаяся дверь, которая движется, когда мы вдыхаем и когда мы выдыхаем. Она просто движется; вот и всё. Когда ваше сознание достаточно чисто и спокойно, чтобы следовать за этим движением, то больше нет ничего: нет «я», нет мира, нет сознания, нет тела, а есть одна только вращающаяся дверь.

Когда вы разграничиваете понятие времени и пространства, вам кажется, будто у вас есть какой-то выбор, но фактически вы вынуждены совершать действие или не-действие. Не-делание есть делание.
Хорошее и плохое существуют только в вашем сознании.
Поэтому не следует говорить: «Это хорошо» или «Это плохо». Вместо того чтобы сказать, что это плохо, вы должны сказать себе: «Не делать!» Если вы думаете: «Это плохо», вы сами запутываете себя. Поэтому в области чистой религии нет путаницы времени и пространства, хорошего и плохого.
Всё, что мы должны делать, — это делать, когда дело пришло. Делайте! Что бы это ни было, мы должны делать это, даже если это не-делание чего-то. Мы должны жить в это мгновение. Поэтому, когда мы сосредоточиваемся на своём дыхании, мы становимся вращающейся дверью, и мы делаем то, что следует делать, то, что должны делать. Это практика дзэн.

Догэн-дзэндзи сказал: «Время идёт от настоящего к прошлому». Это нелепость, но в нашей практике иногда это верно. Время, вместо того чтобы идти вперёд от прошлого к настоящему, идёт назад от настоящего к прошлому.
Ёсицунэ, прославленный воин, жил в средневековой Японии. Обстоятельства в стране были таковы, что его послали в северные провинции, где он был убит. Перед отъездом он простился с женой, и вскоре она написала в стихотворении:
«Как ты разматываешь нить с катушки,
так и я хочу, чтобы
прошлое стало настоящим».

Всё заключено в вашем сознании, — вот сущность сознания. Испытать это — значит иметь религиозное чувство. Хотя волны и возникают, сущность вашего сознания пребывает в чистоте; она именно как чистая вода, поверхность которой взволнована. Действительно, на воде всегда имеются волны. Волны — это практика воды. Говорить о волнах вне связи с водой или о воде вне связи с волнами — заблуждение. Вода и волны — одно целое. Большое сознание и малое сознание — одно целое. Когда вы понимаете своё сознание таким образом, у вас появляется чувство некоторой безопасности. Поскольку ваше сознание не ожидает ничего извне, оно всегда наполнено. Сознание с волнами в нём — это не взволнованное сознание, но, по сути, усиленное сознание. Всё, что бы вы ни испытывали, — это проявление большого сознания.

Когда мы задумываемся, что же мы делаем в своей повседневной жизни, нам всегда бывает за себя стыдно. Один ученик написал мне: «Вы прислали мне календарь, и я попытался следовать всем благим девизам, помещённым на каждой его странице. Но год едва начался, а я уже провалился!»
Догэн-дзэндзи говорил: «Сёсаку дзюсаку». Саку обычно означает «ошибка» или «неправильное». Сёсаку дзюсаку означает «неправильно добиваться неправильного», или совершать одну сплошную ошибку.
Согласно Догэну, одна сплошная ошибка тоже может быть дзэн. О жизни учителя дзэн можно сказать, что это столько-то лет сёсаку дзюсаку. То есть много лет единого однонаправленного усилия. Мы говорим: «Хороший отец — вовсе не хороший отец». Вы понимаете? Тот, кто считает себя хорошим отцом, — не хороший отец; тот, кто считает себя хорошим супругом, — не хороший супруг. Тот, кто считает себя одним из худших мужей, может оказаться и не таким уж плохим, если всегда прилагает чистосердечное усилие, стараясь быть хорошим мужем.

Зная о краткости жизни, наслаждаться ею день за днём, миг за мигом — это жизнь в духе «форма есть форма и пустота есть пустота». Придёт Будда — вы приветствуете его; придёт дьявол — вы приветствуете его.
Известный китайский учитель дзэн Уммон говорил: «Солнцеликий Будда и луноликий Будда». Когда он заболел, кто-то спросил его: «Как вы себя чувствуете?» И он ответил: «Солнцеликий Будда и луноликий Будда». Это жизнь в духе «форма есть форма и пустота есть пустота». Проблемы нет. Один год жизни — это хорошо. Сто лет жизни — хорошо. Если вы будете продолжать нашу практику, вы достигнете такой ступени.

После дзадзэн мы кланяемся до полу девять раз. Кланяясь, мы отрешаемся от себя. Отрешиться от себя — значит отказаться от двойственных мыслей. Потому нет разницы между практикой дзадзэн и поклонами. В обычном понимании кланяться значит свидетельствовать своё почтение тому, что более достойно уважения, чем мы сами. Но когда вы кланяетесь Будде, у вас не должно быть мысли о Будде, вы просто становитесь одним целым с Буддой, вы уже сам Будда. Когда вы становитесь одним целым с Буддой, одним целым со всем сущим, вам открывается подлинный смысл бытия. Когда у вас пропадает двойственность мысли, всё становится вашим учителем и всё может быть объектом почитания.

Сэн-но Рикю, основатель чайной церемонии в Японии, совершил харакири (ритуальное самоубийство с выниманием внутренностей) в 1591 году по приказу своего господина Хидэёси. Перед тем как Рикю расстался с жизнью, он произнёс: «Когда я держу этот меч, нет ни Будды, ни Патриархов». Он подразумевал, что когда мы владеем мечом большого сознания, нет двойственного мира. Единственное, что существует, — этот дух. Такой непоколебимый дух всегда присутствовал в чайных церемониях Рикю. Он никогда ничего не делал двойственным образом; он был готов умереть в любую минуту. С каждой новой церемонией он умирал, и он возрождался. Таков дух чайной церемонии.

Подлинный покой обретается в самом действии. Мы говорим: «Легко сохранять покой в бездействии, тяжело сохранять покой в действии, однако подлинный покой — это покой в действии».

...пока вы думаете: «Я делаю это», или «Я должен сделать это», или «Я должен достичь чего-то особенного», вы на самом деле не делаете ничего. Когда вы отказались от таких мыслей, когда вы больше ничего не желаете, или когда вы не пытаетесь сделать что-то особенное, тогда вы что-то делаете. Когда в том, что вы делаете, нет мысли о достижении, тогда вы что-то делаете. То, что вы делаете в дзадзэн, происходит не ради чего-то ещё.

Как говорится в китайском стихотворении:
«Я ушёл и я вернулся.
Ничего особенного.
Родзан* знаменит своими горами в тумане,
а Сэкко** — своими волнами».
Люди думают: как это, должно быть, замечательно — увидеть знаменитую горную цепь, окутанную облаками, и волны, про которые говорят, что они покрывают собой весь земной шар. Но когда вы придёте туда, вы увидите только волны и горы. Ничего особенного.
[*Родзан - японское название горной цепи Лушань в северной части китайской провинции Цзянси;
**Сэкко, «Чжэцзянский прилив» — морской прилив в виде высокого водяного вала в китайской провинции Чжэцзян в устье р. Цяньтанцзян, впадающей в Восточно-Китайское море]

Готовить пищу или стряпать — это, согласно Догэну, не приготовление; это практика. Стряпать на кухне — значит проявлять свою искренность, а не только готовить пищу для других или для себя. Поэтому, когда вы готовите пищу, вы должны проявить себя в деятельности на кухне. Вы должны располагать достаточным количеством времени — и трудиться, ничего не удерживая в своём сознании и ничего не ожидая. Вы должны просто готовить! Это тоже проявление нашей искренности, часть нашей практики. [Preparing food is not just about yourself and others. It is about everything!]

...у Бодхисаттвы только один путь. Его путь — в каждый миг проявлять свою природу и свою искренность.

Дзэн — это не какое-то возбудительное средство, но сосредоточение на наших обычных повседневных занятиях. [Zen is not some kind of excitement, but concentration on our usual everyday routine.] Если вы будете чрезмерно заняты и возбуждены, ваше сознание станет неподатливым и рассредоточенным. Это плохо. По возможности, всегда старайтесь оставаться спокойными и радостными и удерживайтесь от возбуждения.
Обычно день ото дня, год за годом мы становимся всё более и более занятыми людьми, особенно в современном мире. Когда после долгого перерыва мы посещаем давно знакомые места, то бываем потрясены переменами. С этим ничего не поделаешь. Однако когда нам хочется чего-то волнующего, или какой-то перемены в себе, наше занятие целиком захватывает нашу жизнь, и мы теряем себя. Но если ваше сознание спокойно и устойчиво, вы сможете удержаться в стороне от шумного мира, даже находясь в самом центре его. Среди суматохи и перемен ваше сознание будет невозмутимым и незыблемым.

Будда сказал то же самое о хорошем погонщике волов. Такой погонщик знает, сколько поклажи может нести вол, и следит за тем, чтобы не перегрузить его. Вы знаете свои возможности и своё состояние сознания. Не несите слишком много!

...необходимо приложить усилие, чтобы избавиться от всего лишнего в практике, от всего чрезмерного. Если приходят какие-то лишние мысли, надо стараться пресекать их, нужно сохранить практику чистой. Именно на это следует направить все свои усилия. Мы говорим: «Услышать звук хлопка одной ладонью». Обычно звук хлопка производится двумя ладонями, и мы считаем, что хлопок одной ладонью вообще не даст звука. Но на самом деле одна ладонь и есть звук. Хотя бы мы и не слышали его, он есть. Когда вы соединяете обе ладони в хлопке, вы слышите звук. Но если бы звука не было прежде, ещё до хлопка, вы не могли бы произвести его. Прежде чем вы произвели его, звук был. Поскольку он есть, мы можем произвести его, и можем слышать его. Звук везде. Если вы просто воспроизводите его — вот он. Не пытайтесь слушать его. Если вы не прислушиваетесь к звуку, он повсюду. Поскольку вы пытаетесь услышать его, звук иногда есть, а иногда его нет. Вы понимаете? Даже если вы ничего не делаете, качество дзадзэн всегда с вами. Но если вы пытаетесь обнаружить его, если вы пытаетесь увидеть это качество, у вас его нет.

Быть может, вы думаете, что когда вы умрёте, то исчезнете, перестанете существовать. Но хотя бы вы и исчезли, существующее не может стать несуществующим. В этом волшебство. Сами мы не в силах наделить этот мир волшебными свойствами. Мир сам по себе волшебство. [The world is its own magic.] Если мы смотрим на какую-то вещь, она может скрыться из виду, но если мы не пытаемся увидеть её, эта вещь не может скрыться. Поскольку вы наблюдаете за ней, она может исчезнуть, но если никто не наблюдает за ней, как может она исчезнуть? Если кто-то наблюдает за вами, вы можете ускользнуть от него, но если никто не наблюдает за вами, вам не скрыться от самого себя.

Большинство людей, занимаясь одним делом, преследуют двойные и тройные цели. Есть такая поговорка: «Сбить двух птиц одним камнем». Именно это пытаются сделать люди. Поскольку они хотят поймать слишком много птиц, им трудно сосредоточиться на одном деле, и это может кончиться тем, что они не поймают вообще ни одной! Такое мышление всегда отбрасывает тень на их действия. Тень — это, в сущности, не само мышление. Конечно, часто необходимо заранее подготовиться к действию или продумать его. Однако правильное мышление не отбрасывает тени. Мышление, оставляющее след, — плод вашего связанного, запутанного сознания. Связанное сознание — это сознание, которое ставит себя в зависимость от прочих вещей, и тем самым ограничивает себя. Именно это малое сознание порождает мысли о достижении и оставляет свой след. Если ваше мышление оставляет след на вашем действии, вы будете привязаны к этому следу. Например, вы можете сказать: «Вот это сделал я!» Однако в действительности это не так. Вы можете вспомнить прошлое и сказать: «Я сделал то-то и то-то определённым образом», но, в сущности, это никогда не будет буквально соответствовать тому, что произошло. Когда вы думаете так, вы ограничиваете своё подлинное знание того, что вы сделали. Поэтому, если вы привязываетесь к мысли о том, что вы сделали, вы вовлекаетесь в эгоистичные мысли. Часто мы думаем, что сделали хорошее, полезное дело, но на самом деле это может оказаться и не так.

Повторяя свои воспоминания снова и снова, он [человек] будет всё больше и больше искажать свою личность, пока не превратится в довольно-таки неприятного, упрямого человека.

Чтобы не оставлять следа, когда вы делаете что-то, нужно отдаваться этому делу всей душой и телом, нужно быть сосредоточенными на том, что вы делаете. Вы должны сделать своё дело до конца, так же, как сгорает хороший костёр. Вы не должны быть дымным костром. Вы должны сжечь себя дотла. Если вы не сожжёте себя дотла, то на том, что вы делаете, останется ваш след. [When you do something, you should burn yourself up completely, like a good bonfire, leaving no trace of yourself.] В вас останется нечто, что не сгорело дотла. Действие дзэн — это действие, которое сгорает дотла, не оставляя ничего, кроме пепла. Таково назначение нашей практики. Именно это имел в виду Догэн, когда говорил: «Пепел не превратить в дрова». Пепел есть пепел. Пепел должен быть пеплом до конца. Дрова должны быть дровами.

Если вы занимаетесь практикой дзадзэн, отдаваясь ей всей душой и телом, то даже одно мгновение — это дзадзэн.

Сюнрю Судзуки «Сознание дзэн, сознание начинающего»

продолжение выписок из книги

* * *
Сюнрю Судзуки (Shunryu Suzuki, 18 мая 1904 - 4 декабря 1971) - священник Сото Дзэн. Мастер дзэн (роси) школы Сото, популяризовавший дзэн в США и основавший центр дзэн в Сан-Франциско.
Родился в городе Хирацука японской префектуры Канагава.
Его иногда путают с исследователем буддизма Дайсэцу Судзуки [Дайсэцу Тэйтаро Судзуки, автор книги «Введение в дзэн-буддизм»], на что Сюнрю отвечал: «Нет, он большой Судзуки, а я маленький Судзуки» ["He's big Suzuki, I'm little Suzuki"].

В 1926 году окончил подготовительную школу и поступил в Комадзава Дайгакурин (Komazawa University), токийский университет, в котором изучал Сото Дзэн.
В 1966 году основал в Сан-Франциско Центр Дзэн – первый буддийский монастырь за пределами Азии.

В 1999 году Дэвид Чэдвик опубликовал биографию Сюнрю Судзуки под названием «Кривой огурец» (David Chadwick. Crooked Cucumber: the Life and Zen Teaching of Shunryu Suzuki).

Wednesday, October 29, 2014

Жить на такой планете — только терять время/ Ilya Ilf - Notebooks (1927-1937)

Большинство наших авторов страдают наклонностью к утомительной для читателя наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Ненужно и привлекает внимание к тому, что внимания не должно вызывать. Я уже жду чего-то от этой безвинной кастрюли, но ничего, конечно, не происходит. И это мешает мне читать, отвлекает меня от главного.

Вечерняя газета писала о затмении солнца с такой гордостью, будто это она сама его устроила.

В одной комнате собрались сумбурники, какафонисты, бракоделы и пачкуны.

На съезд животноводов приехал восьмидесятилетний пастух из Азербайджана. Он вышел на кафедру, посмотрел вокруг и сказал: «Это какой-то дивный сон».

Позавчера ел тельное. Странное блюдо! Тельное. Съел тельное, надел исподнее и поехал в ночное. Идиллия.

Полное медицинское счастье.
Дом отдыха милиционеров. По вечерам они грустно чистили сапоги все вместе или с перепугу бешено стреляли в воздух.

Дом отдыха в О., переполненный брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. Есть от чего сойти с ума! Мужчины бледнеют от страха.

На диване лежал корсет, похожий на летательную машину Леонардо да Винчи.

Бал эпохи благоденствия. У всех есть деньги, у всех есть квартиры, у всех есть жены. Все собираются и веселятся. Джина не пьют. То ли смущает квадратная бутылка, то ли вообще не любят новшеств. За стол садятся во втором часу. Расходятся под утро. Тяжело нагруженная вешалка срывается с гвоздей. В следующий раз все происходит точно так же. Джин (не пьют), вешалка (срывается), расходятся только к утру.

Такой-то — плохой работник, ленивый, не хочет учиться. Но с хорошим характером. Он говорит: «Ты живи спокойно. Не волнуйся. Это же все игра. Посмотри, как этот ловко загримировался носильщиком. И где только он такой настоящий передник достал! А эти двое! Играют в мужа и жену. Прямо здорово играют. И ты тоже. Вчера ты на меня, там на службе, кричал, а я на тебя смотрю и думаю: "Здорово ты стал играть ответственного работника, ну, прямо замечательно! Ты только один раз подумай, что все это игра, и сразу тебе станет легко жить. Вот увидишь"». После этого он открывал корзинку. Там лежала бутылка водки, хорошая закуска, чистая салфетка. Он выпивал и продолжал разглагольствовать. Золотой, добрый, ленивый человек.

Внезапно, на станции Харьков, в купе ворвалась продавщица в белом халате, надетом на бобриковое пальто, и хрипло заорала: «А ну кому ириски? Кому еще ириски? Есть малярийные капли!» Капли — это был коньяк.

На пароходе «Маджестик» возвращалась из Америки группа автомобильных инженеров. Английского языка они не знали, и громадная обеденная карточка вызывала у них ужас. Наконец им посоветовали заказывать рекомендуемый обед. Он помещается на левой стороне меню. С тех пор они, счастливо улыбаясь, говорили друг другу перед едой: «Закажем левую, а? Левую!» А съев обед, долго говаривали: «Хороша сегодня левая, хороша».

«Маджестик» шел в последний рейс. Он уже был продан на слом. С шербургской пристани я хорошо рассмотрел его. Сильно дымя, он шел через канал, торопясь доставить своих пассажиров на похороны Георга Пятого. На «Маджестике» ехал англичанин с широким лиловым носом, из Армии Спасения. С ним ехала жена и семь штук их детей, мальчиков и девочек. Все они походили на папу и имели лиловатые широкие носы. Пароходная компания предоставила им отдельный обеденный стол. Это была удивительная и не очень привлекательная картина — папа, мама и семь маленьких пап. Миссис Утроба тоже не сверкала красотой. [//близнецы Бокановского у Хаксли]

Давнее объявление на Клязьме: «Пропали две собачки, маленькие, беленькие...» Видно было, что хозяин собачек очень их любил.

«Край непуганых идиотов». Самое время пугнуть.

В этот день мадам изображали лесную фею и чуть не изволили сломать себе ногу. За мною гнался лесной фей.

«Мама, что это в кошке кипит?» Радость Чуковского.

Система Союзтранса. Толчея. Унижение. Высокомерие. В рентгеновском кабинете то же самое. Больные толпятся возле аппаратов, врачи работают, и медицинская тайна блистает на их лицах.

Когда я смотрел «Человека-невидимку», рядом со мной сидел мальчик, совсем маленький. В интересных местах он все время вскрикивал: «Ай, едрит твою».

«Посторонним вход разрешается», «Уходя, не гасите свет. Пусть горит», все можно будет, все позволится.

Прогулка с Сашей* в холодный и светлый весенний день. Опрокинутые урны, старые пальто, в тени замерзшие плевки, сыреющая штукатурка на домах. Я всегда любил ледяную красноносую весну.
*дочь, Александра Ильинична Ильф (1935—2013)

Внезапно в кабацкую болтовню вмешался парикмахер Люся. Он сказал: «Как Байдарские ворота — так нет больше женатых и нет замужних. Тут у нас летом каждый кустик дышит». Все одобрили эту сентенцию и с видом заядлых сердцеедов продолжали говорить пошлости.

Солнце озаряет сосны, от сухого запаха разогревшейся хвои в горле немножко першит.

Я не лучше других и не хуже.

Два певца на сцене пели:
«Нас побить, побить хотели», —
Так они противно ныли,
Что и вправду их побили.

Профессор киноэтики. А вся этика заключается в том, что режиссер не должен жить с актрисами.

«Моя половая жизнь в искусстве» — сочинение режиссера...

Диалог в советской картине. Самое страшное — это любовь. «Летишь? Лечу. Далеко? Далеко. В Ташкент? В Ташкент». Это значит, что он ее давно любит, что и она любит его, что они даже поженились, а может быть, у них есть даже дети. Сплошное иносказание.

Картина снималась четыре года. За это время режиссер успел переменить трех жен. Каждую из них он снимал. Ни черта тут нельзя понять. То ли он часто женился, потому что долго снимал, то ли он долго снимал, потому что часто женился. И как писать для людей, частная жизнь которых так удивительно влияет на создаваемые ими произведения. Надо сказать так: «Мы очень ценим то, что вы любите свою жену. Это даже трогательно. Особенно сейчас, когда в укреплении семьи так заинтересована вся общественность. Но сниматься в вашей картине она не будет. Роль ей не подходит, да и вообще она плохая актриса. И мы просим вас выражать свою любовь к жене иными средствами».

Снова вечер — и голубой самоварный дым стелется между дачными соснами.

Он лежал в одних трусиках, и тело у него было такое белое и полное, что чем-то напоминало труп в корзине. Виной этому были в особенности ляжки. [\\ почти пародия на Набокова]

Худые и голодные, как молодые черти.

В доме ужасное смятение. Маленькая девочка заявила, что хочет быть любовницей всех мужчин.

Персидская сирень, белая, плотная и набухшая, как разваренный рис.

Очень легко писать: «Луч солнца не проникал в его каморку». Ни у кого не украдено и в то же время не свое.

Детский утренник. Один мальчик, как говорится, уже в самом начале праздника схлопотал от мамы по морде. Он был на самом дне ямы и вдруг вознесся на вершину славы. Его вызвали на сцену и вручили ему альбом для рисования, кубики и карандаш. Детям дарили портфели из какого-то дерматина, будь он проклят. Не хватало только, чтоб им дарили председательские колокольчики и графины с водой. Достаточно войти в магазин игрушек, чтобы понять, что люди, изготовляющие эти игрушки, ненавидят детей.

«Скульптура, изображающая спящего льва. Привезена морским путем из Неаполя в Севастополь, оттуда в Юсуповский дворец в Кореизе. Работа известного итальянского мастера Антонио Пизани. Художественной ценности не имеет».

Передо мной стоял человек с большими зрачками и прикушенной нижней губой.

Школа танцев. Маленькая учительница держит себя с достоинством командира дивизии. Филиппинская Венера. Тут потирают оцепеневшие от танцев руки, серьезно следят за учительницей. У одной девушки за бретелью сарафана были засунуты бумаги, с которыми она пришла. У другой был перевязан глаз. Все дышали здоровьем.

Обыкновенная фраза: «Тесно прижавшись друг к другу спинами, сидели три обезьяны». Можно еще чище и спокойнее: «Три обезьяны сидели, тесно прижавшись друг к другу спинами». А вот как это будет написано в сценарии: «Спинами тесно прижавшись друг к другу, три обезьяны сидели». Сценарии пишутся стихами. Например: «Вышла Глаша на крыльцо».

Я ничего не вижу, я ничего не слышу, я ничего не знаю.

Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно.

Шел Маяковский ночью по Мясницкой и вдруг увидел золотую надпись на стекле магазина: «Сказочные материалы». Это было так непонятно, что он вернулся, чтобы еще раз посмотреть на надпись. На стекле было написано: «Смазочные материалы».

Решено было не допустить ни одной ошибки. Держали двадцать корректур. И все равно на титульном листе было напечатано: «Британская энциклопудия».

Литературная компания, где богатству участников придавалось большое значение. Деланье карьеры, попытка образовать группу, все позорно проваливалось, потому что не хватало главного — уменья писать. Впрочем, может быть, крошечное уменье и было, но писать было не о чем, ничего не было за душой, кроме нежного воспитанья, любви к искусству и других альбомных достоинств. Там был один писатель, которого надо бы произвести в виконты — он никогда не ездил в третьем классе, не привелось. Каждая новая книга Дос Пассоса, Хемингуэя или Олдоса Хаксли отнимала у членов кружка последние остатки разума. Просто было вредно давать им читать такие книги. А занимались они в общем халтурой, дела свои умели делать. Это было даже странно для таких неженок. Но тут уже повлияло непролетарское происхождение.

Среди любопытных стояла невероятная баба в черной юбке и лиловой майке, босая, в берете и [с] такими грудями, что делалось даже нехорошо от изобилия этого продукта. Ей было лет семнадцать.

При грудном ребенке сказали какую-то шутку, и он внезапно захохотал. Тогда решили, что он оборотень, и убили его.

Черный негр с серыми губами.

Сто раз просыпаюсь за ночь. Каждый сон маленький, как рыбья чешуйка. К утру я весь в этой чешуе.

Вода из кипятильника пахла мясом. Представляете себе, как это было отвратительно?

Страна, населенная детьми. [\\Тамина у Кундеры]

Мы ехали в поезде по Крыму. Когда моя соседка увидела зеленую траву, она так обрадовалась, как будто она была коровой, всю зиму проведшей в мрачном уединении хлева.

Жить на такой планете — только терять время.

Если бы глухонемые выбирали себе короля, то человека, который говорит хорошо, они бы не взяли. Слишком велик был бы контраст.

Илья Ильф «Записные книжки» (1925-1937)

Tuesday, October 28, 2014

via Buddhism Now

With the ordinary self you are always using your mind to figure out: how to get through this world, how to make life easier, how to make it more pleasurable, [to know] what is delicious and what is tasteless.
Zazen puts all that aside.
In other words, it takes a break from the human world. What is the human world? The five desires and the six dusts. Wanting money, wanting to eat tasty food, and wanting things to be easy. [People] spend their whole lives [seeking] sex, food, position and the likes.
In zazen, however, you let go of all relationships, take a pause from everything, stop thinking in terms of good and bad, stop judging right from wrong. You stop the movement of consciousness, refrain from calculation of ideas. You don’t seek to be a Buddha because that too is a desire.

Put your body in order. It will follow naturally that the mind will improve. Mind—body—mind—body—mind . . . Mind and body will always be in harmony.

source: Our bodies are the great universal life

* * *
The monk’s life in the Zen tradition is not dependent upon idealism or any ideology. You can be a man of real independence. And when you live as a hermit after being in the community, then you can live in whatever way you like. Whatever you do, will not hurt others; it will always be helpful to other people. At the same time it will be conducive to your own lifestyle. In order to be fully independent, absolutely free from all kinds of blame and mistakes, you should go through this very difficult time.

Of the various Buddhist traditions, Zen is rather difficult compared to others, but it is not impossible. Human beings can do anything; it is all a matter of attitude. I strongly advise you, before you go to your own deathbed, to allocate some time—say one or two weeks—to just sitting in meditation without lying down on the floor. Then you will really get some kind of thundering inspiration or enlighten­ment. When you do not sleep but just sit on the cushion or chair, you may see a different dimension of time and space.

source: Life in a Korean Monastery, Jisu Sunim

* * *
We all have to learn the comfort of being ourselves — and not someone else. It is much harder than it looks and the problem never really goes away.

My next-door neighbour in Hampstead had good minor parts in James Bond films and he lived with a beautiful and intelligent girlfriend. He seemed to have everything, I thought, a man could desire, and he was a likeable individual as well. Then one day he committed suicide.
Too often despair comes not from our situation but from our unhappiness with ourselves and how we perceive ourselves to be. Rather than looking at (and being) what we are, we look negatively at what we are not, and see only lack and deficiency.

The great and unconquerable dinosaurs died out. Only tiny, frail mammals survived to become our ancestors. Natural selection does not favour the strongest and biggest, but the most adaptable, and some of those adaptations are a matter of luck.
In the most ancient times there was the tribe, and then came the tribal chiefs. After them came the gods (sometimes the same people!). But there came a time when even the gods failed, and the gods became men and women. Shamash the sun god become Samson, and Leilun, the goddess of night, became Delilah. So it is that we change and change about with circumstances. Only the awareness stays; the awareness that is our true home and what we really are.
Becoming ourselves is finally opening ourselves to that awareness of the unborn, unconditioned realm we never truly left.

source: The Gods Become Human, John Aske

* * *
At his talk at the end of a week-long intensive meditation retreat, the great Chan master Hsüan-hua (Pinyin: Xuanhua, 1918-1995) concluded:

“Now we have finished. Everyone stand and we will bow to the Buddha three times to thank him.
We thank him because, even if we did not have a great enlightenment, we had a small enlightenment.
And if we did not have a small enlightenment, at least we didn't get sick.
Well, if we got sick, at least we didn't die!
So let's thank the Buddha.”

Monday, October 27, 2014

Совсем я не умею жить, оттого мне так плохо почти всегда / Ilya Ilf - Notebooks (1927-1937)

29 октября
Шторм. Обещают, что он будет еще больше. Тонкая пыль из Сахары покрывает корабль. Мы пытаемся писать, но ничего из этого не выходит.
Шторм не состоялся. Серое море. Серое небо.
К 5 часам Сицилия по левому борту. Справа Апеннинский полуостров. Этна (на Сицилии), круглый, плоский, не работающий кратер.
Во время обеда Мессинский пролив.
Он весь в огнях. Справа — Реджо, слева — Мессина.
Маяки, ракеты летят в небо — фашистский праздник. Культурные, населенные итальянские виды, два пассажирских больших парохода.
Из пролива выходим в море. Шторм.
В 10 часов вечера с левого борта я увидел действующий вулкан Стромболи. Красный огонь с правого склона высокого ocтpoвa. Ночью дождь, московский, холодный. Утром чистота, голубой холодок, высокое Капри, Сорренто в тумане, Везувий с лепным облаком дыма и Неаполь.

Помпея. И вот я вступил на плиты этого города. Чувство необыкновенное. Столько слышать, читать и, наконец, увидеть. Ворота, тихие, чистые, почти московские переулки, надписи под стеклами со шторами, фонтаны, прочное, добротное, богатое жилье. Изящный театр, грубоватая, но в высшей степени элегантная роспись на стенах. Баня вызывает зависть и уважение к этим людям. Надо полагать, что это был город изнеженный, гордый своим богатством, циничный и смелый («коммерческая отвага»). Виды, открывающиеся из-за колонн и руин.
Здесь ходят туристы: одинокие и группами. Красавица в белой с повисшими полями шляпе. Ее не очень могучий муж и глаза любопытные и как бы скромные. Немцы идут кучей и задыхаются от смеха, слушая собственные шутки.

Опять улички, рыбный рынок, спруты, осьминоги, окровавленные рыбы. На улицах варят суп из осьминогов. Его пьют из маленьких, почти кофейных чашек.

Площадь св. Марка. Толстые, круглые, нахальные, как коты, голуби. Они слетаются на хлеб со всей площади, жадные, тупые. Ангелы с золотыми крыльями тоже похожи на голубей.

10. Вечер
Отъезд в Вену. Граница в Травизио. Деревушки в снегу под откосом. Фонари. Тишина. Снег.
Сразу новые люди. Это поразительно. Все итальянцы сошли, немцы в зеленых шляпах, перья. Тесный угол Европы. Словенец, поляк, социал-демократ, бывший офицер и мы.
Поляк — воевал против нас с Деникиным, потом против нас в польской войне, потом против Пилсудского, эмигрировал, разводил кур в Ривьере, теперь амнистирован, едет в Варшаву.
Словенец живет в Триесте, не терпит итальянцев.
Австриец, бывший офицер, был в оккупации Украины, говорит по-польски.
Женя всю ночь говорит со словенцем на 16-ти языках.

Когда я пытаюсь восстановить в своей памяти... Когда я вспоминаю... Передо мной встает...

Швейцария. Букс.
Садики такие аккуратные, что похожи на кладбища.
Прейскурантская красота — нас не обманывали.
Цюрих. Цюрихское озеро, глянцевитое и спокойное. Грабеж в ресторане.

«Бежевые туфли и такого же цвета лиловые чулки».

21 сентября
Брился холодной водой, бегая из кухни в комнату к зеркальному шкафу. С горем выяснил, что жилет от черного костюма остался в Москве.
Прекрасное осеннее утро. Без пальто и шляпы пошел гулять. После Парижа Варшава казалась бедной, неэлегантной. Однако теперь это выглядит иначе. Бесконечное количество людей, и понять невозможно, гуляют они или идут по делам. Для гуляющих они идут слишком быстро, для дела — довольно медленно. В фотомагазине мне зарядили три кассеты пленкой Перутца за 6,60 злотых. Это дорого. В магазине все есть, а чего нет, могут достать за час. Улица Новый Свят. Саксонский сад. Могучие дети спят непробудным сном в колясочках обтекаемой формы. Нет нянек. Молодые красивые матери сидят у колясок. Как видно, это модно самим возить детей. Много извозчиков. Это непривычно после Москвы. Овальные металлические номера висят у них на спине как-то по-камергерски.
На площади Старо Място зашли в старинный ресторан Фуккера. Швейцар одет, как Федотов в сумасшедшем доме. Длинная ряса и мягкий колпак. Официант немолодой, спокойный, во фраке с медными пуговицами и буквой F на них. Маленькая коробочка паршивых папирос «Эрго».

22 сентября
Поехали на еврейское кладбище. Большая толпа и беспрерывно подъезжают извозчики с еврейскими семействами — одесскими, киевскими и, пожалуй, даже нью-йоркского типа полнотелыми дамами. У входа меня схватили за руку и не пускали. Оказалось, что я без шляпы. Выручил один из хасидов, давший мне свою запасную крохотную ермолочку. В таком виде меня пустили. Мы направились к могиле цадика Исроэла, святого человека, умершего 60 лет назад. Оживленные веселые толпы на кладбище и среди них искаженные плачем лица. Темная каменная камора, где находится гроб цадика, освещена керосиновыми лампами. На гробе ящики с песком, куда воткнуты свечи. В трех громадных ящиках лежат тысячи записок с желаниями молящихся. И такой стоит плач, такие стенания, что делается страшно. Вообще тут умеют поплакать....

...Уехали в Вену в 6.25 минут с вокзала Вильсона.
24 сентября
Гофман без шляпы, бедно одетый, ждал нас на венском вокзале.
Топичек — жаренный в масле и чесноке хлеб, коленка свиная, миндаль, орехи чищеные, редька, нарезанная машинкой плацки. Вообще все называется уменьшительно: бабичка, пивочко, хлебичка.

30 сентября
Утром мне лучше, а к вечеру лихорадочное состояние продолжается. Болен я или просто сумасшедший? Совсем я не умею жить, оттого мне так плохо почти всегда. Всегда я дрожу, нет мне спокойствия. Это ужасно нехорошо.
...Пешком пошли на Елисейские поля в «Довилль». Выпил вермута, поехали в ресторан "Les maroniers". Все откровенно жалуются на то, что я скучный, и я нахожу, что это еще очень вежливо. Мне кажется, что я со своими испуганными глазами, худобой и мрачностью просто невыносим.

Живут в беспамятстве.

Плотная, аккуратная девушка, как мешочек, набитый солью.

Бокал яда за ваше здоровье!

Поцелуй в диафрагму. Он думал, что в самом деле целуют диафрагму.

Он был совершенно испорчен риторикой. Простые слова на него не действовали.

Если человек мне подходит, я нуждаюсь в нем уже всегда, каждую минуту.

Незначительный кустарник под пышным названием «Симфорикарпос».

Человек из свечного сала.

Палочки выбивают бешеную дробь о барабанную перепонку.

Ей четыре года, но она говорит, что ей два. Редкое кокетство.

В приемную Союза писателей вошел небритый человек в дезертирской ватной куртке и сказал, что он двоюродный брат Шолохова, что он возвращается из лагеря на родину, что в дороге его обокрали, что он, с женой и ребенком, нуждаются в помощи — деньги на билеты до Миллерова, па харчи и прочее Секретарша пошла к Кирпотину и вышла оттуда с сообщением, что Союз не имеет средств на пособия двоюродным братьям писателей. Двоюродный брат мягко сказал: «Да ведь Миша вам все вернет!» Но, увидев, что и это не действует, вдруг заныл с опытностью старого стрелка: «Где же прогресс! Где же культура! Что же это такое!» Он еще долго вопил: «Где же прогресс, где же культура», с таким видом, словно ни минуты не мог обойтись без культуры и прогресса. Конца этой сцены я не знаю, я ушел.

Соседом моим был молодой, полный сил идиот.

Раньше, перед сном, являлись успокоительные мысли. Например, выход английского флота, кончившийся Ютландской битвой. Я долго рассматривал пустые гавани, и это меня усыпляло. Несколько десятков тысяч людей находились в море. А в гаванях было тихо, пусто, тревожно. Теперь нет этого. Все несется в диком беспорядке, я просыпаюсь ежеминутно. Надоело.

Как я люблю разговоры служащих. Спокойный, торжественный разговор курьерш, неторопливый обмен мыслями канцелярских сотрудников. «А на третье был компот из вишен». Сообщается это таким тоном, как если бы говорили о бегстве Наполеона с острова Эльбы. «Вы знаете, Бонапарт высадился во Франции».

Повалился забор, выгнувшись, как оперение громадной птицы. Дачная картина.

В зале, где висели портреты композиторов с розовыми губами и в белых париках, это, как говорят, не звучало. Внезапно запел аккомпаниатор. Он был похож на собаку и усердно скреб лапами по клавишам.

Толстого мальчика дети зовут «Жиртрест». Это фундаментальный, очень спокойный и неторопливый мальчик.

«Вчера, в 4 часа утра, в 22-е отделение московской милиции явился посетитель в странном костюме. На нем была верхняя рубашка, воротничок, галстук, трусики и легкие туфли. Вошедший назвался консультантом союза смешанной кооперации Крайнего Севера. Он был пьян». Я вижу, что явления в смешанной кооперации ничем, собственно, не отличаются от явлений в кооперации несмешанной и что на Крайнем Севере система обращения с казенными деньгами та же, что и на Юге, а также в равнинной части страны.

Наконец-то! Какашкин меняет свою фамилию на Любимов.

Название для романа, повести: «Ухо». «Палки». «Подоконник». «Форточка».

«Форточка», роман в трех частях с эпилогом.

Илья Ильф «Записные книжки» (1925-1937)

Friday, October 24, 2014

вкрадчивым голосом плёл общеизвестное / Ilya Ilf - from Notebooks (1927-1935)

[Подчеркнуто то, что вошло в 12 стульев и Золотого теленка]

Вечер. Маленький оркестр из саксофонов. Мраморные салфетки. Девушка в очках. Дети с громкими фамилиями. Сын такого-то, дочь чайного короля. Стоптанные башмаки и ноги, длинные, как лук-порей. Немецкий профессор с деревянной бородкой. Его облили ледяной водой из шампанского ведра. И вода замерзала на его конической лысине. Толстобедрый С. в толстом пенсне.

В большой пустой комнате стоит агитационный гроб, который таскают на демонстрациях.

Две американки приехали в Россию, чтобы узнать секрет приготовления самогона.

Последнее утешение он хотел найти в снах, но даже сны стали современными и злободневными. [Хворобьев]

Женщина, при виде которой вспоминается объявление: «Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление».

Постройка воздушного замка.

Воздушная держава, подданные которой не спускаются на землю.

Идите, идите, вы не в церкви, вас не обманут.

С таким счастьем — и на свободе!

Не знали, кто приедет, и вывесили все накопившиеся за 5 лет лозунги.

Мундир пожарного. Пришлось купить — другого не было.

Сушил усы грелкой. Любимое было удовольствие.

Лицо, не истощенное умственными упражнениями.


Магазин дамского трикотажа. Мужчины сюда не ходят, и дамы ведут себя совершенно как обезьяны. Они обступили даму, примеряющую пальто, и жадно ее рассматривают. [//Булгаков, сеанс магии]

Он так много и долго пьет, что изо рта у него пахнет уже не спиртом, а скипидаром.

20 сыновей лейтенанта Шмидта. Двое встречаются.

Автомобиль имел имя. Его часто красили.

По случаю учета шницелей столовая закрыта навсегда.

Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе, у кого ты украл эту книгу.

Оратор вкрадчивым голосом плел общеизвестное.

А рожать все так же трудно, как и 2000 лет назад?

На основе всесторонней и обоюдоострой склоки.

До революции он был генеральской задницей. Революция его раскрепостила, и он начал самостоятельное существование.

Самогон можно гнать из всего, хоть из табуретки. Табуреточный самогон.

У меня расстройство пяточного нерва.

Пришли два немца и купили огромный кустарный ковш с славянской надписью: «Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд».

Упражняйте свою волю. Не садитесь в первый вагон трамвая. Ждите второго.
А второй всегда идет только до центра.

Медали лежали грудами, как бисквиты на детском празднике.

Я умру на пороге счастья, как раз за день до того, когда будут раздавать конфеты.

Главная аорта города.


«Стальные ли ребра?» «Двенадцать ли стульев?» «Растратчики» ли?

Собака так предана, что просто не веришь в то, что человек заслуживает такой любви.

Система работы «под ручку». Работник приезжает на службу в 10 часов, а доходит до своего кабинета только в 4.

Почему он на ней женился, не понимаю. Она так некрасива, что на улице оборачиваются.
Вот и он обернулся. Думает, что за черт! Подошел ближе, ан уже было поздно.

В защиту пешехода. Пешеходов надо любить.

Еще ни один пешеход не задавил автомобиля, тем не менее недовольны почему-то автомобилисты.

Переезжали два учреждения — одно на место другого. Одно выбралось со всеми вещами, а другое отказалось выехать. И оба уже не могли работать.

Крылечки. Видно, что люди собрались долго и тихо жить.

Хвост, как сабля, выгнутый и твердый.

В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет.

«Требуется здоровый молодой человек, умеющий ездить на велосипеде. Плата по соглашению». Как хорошо быть молодым, здоровым уметь ездить на велосипеде и получать плату по соглашению!

Входит, уходит, смеется, застреливается.

В первые минуты бываешь ошеломлен бездарностью и фальшью всего — и актеров и текста. И так на самом лучшем спектакле.

Чудный зимний вечер. Пылают розовые фонари. На дрожках и такси подъезжают зрители. Они снимают шубы. П. взмахнет палочкой, и начнется бред.

Сквозь замерзшие, обросшие снегом плюшевые окна трамвая. Серый, адский свет. Загробная жизнь.

Вы даже представить себе не можете, как я могу быть жалок и скучен.

Утро. Тот его холодный час, когда голуби жмутся по карнизам.

Когда покупатели увидели этот товар, они поняли, что все преграды рухнули, что всё можно.

Кругом обманут! Я дитя!

Что же касается «пикейных жилетов», то они полны таких безумных сожалений о прошлом времени, что, конечно, они уже совсем сумасшедшие.


Холодные волны вечной завивки.

Садик самоубийц.

Вы одна в государстве теней, я ничем не могу вам помочь.

Я тоже хочу сидеть на мокрых садовых скамейках и вырезывать перочинным ножом сердца, пробитые аэропланными стрелами.
На скамейках, где грустные девушки дожидаются счастья.
Вот и еще год прошел в глупых раздорах с редакцией, а счастья все нет.

Стало мне грустно и хорошо. Это я хотел бы быть таким высокомерным, веселым. Он такой, каким я хотел быть. Счастливцем, идущим по самому краю планеты, беспрерывно лопочущим. Это я таким бы хотел быть, вздорным болтуном, гоняющимся за счастьем, которого наша солнечная система предложить не может. Безумец, вызывающий насмешки порядочных неуспевающих.

Если читатель не знает писателя, то виноват в этом писатель, а не читатель.

Любопытства было больше, чем пищи для него.

Я писал стихи, тужась и стесняясь.

Ильф (Файнзильберг) Илья Арнольдович (1897–1937)
иллюстрации отсюда

Wednesday, October 22, 2014

Душа не ведает, что творит/ Ilya Ilf - from Notebooks

[Подчеркнуто то, что вошло в 12 стульев и Золотого теленка]

Я уезжал из Самарканда ночью, которая расстраивает, трогает человека и берет его шутя. Фонарики экипажа, тишина, мягкое качанье, поблекшее, чудесное небо и половина луны, сцепившейся с прохожим облаком. Пыль смирно лежала в темноте, всё трещало, казалось, трещало небо (цикады?). Это все было очень трогательно.

Развод с мужем. Ей было 10 лет, и 3 года она жила с 45-летним мужем, который купил ее у матери во время голода за небольшую сумму.

Тепло и темно, как между ладонями.

5. VI
В Пятигорске нас явно обманывают и прячут куда-то местные красоты. Авось могилка Лермонтова вывезет. Приехали к цветнику, но его уже не было. Извозчики в красных кушаках. Грабители. Где воды, где источники? Отель «Бристоль» покрашен заново на деньги доверчивых туристов. Погода чудная. Мысленно вместе. Воздух чист, как писал Лермонтов...
Извозчику отдали три. Взял и уехал довольный. А мы после роскошной жизни пошли пешком. Неоднократно видели Эльбрус и другие пидкрутизны. (Бештау, Змейка, Железная, Развалка и т.д.)
Сидим. Пробовали взобраться на Т.Д., но попали в «Цветник». Взяли 32 копейки. Вообще берут. Обещают музыку. Но что за музыка, ежели все отравлено экономией.
Местные жители красивы, статны, но жадны. Слóва не скажут даром. Даже за справку (устную) взяли 10 коп. Это не люди, а пчелки. Они трудятся.
На празднике жизни в Пятигорске мы чувствовали себя совершенно чужими. Мы пришли грязные, в плотных суконных костюмах, а все были чуть ли не из воздуха.

Вопль: «Есть здесь что-нибудь не имени?»

Душа не ведает, что творит.

Военно-Грузинская дорога.
Лицо у меня малиновое. Все оказалось правдой. Безусловно, Кавказский хребет создан после Лермонтова и по его указаниям. «Дробясь о мрачные» было всюду. Тут и Терек, и Арагва, и Кура. Все это «дробясь о мрачные». Мы спускались по спиралям и зигзагам в нежнейшие по зелени пропасти. Виды аэропланные.
Забрасывали автомобиль цветами, маленькими веничками местных эдельвейсов и розочек. Мальчишки злобно бежали за машиной с криками: «Давай! Давай деньги!» Отплясывали перед летящей машиной и снова галдели «давай». Кончилось тем, что мы сами стали кидать в них букеты с криком «давай».
Нелепые пароксизмы надписей на скалах, барьерах, табуретках и всех прочих видах дикой и недикой природы....
На Крестовском перевале мы зацепились за облако. Было мрачновато. Полудикие дети предлагали самодельный нарзан и просили карандашей.

Упаковочная контора «Быстроупак».

Пивная «Вавилон».

Столовая «Аромат».

Голый, намыленный человек.

Утирает лицо лозунгами.

Сумасшедший слесарь унес ворота. Хотел строить метро.

Новелла о закрытых дверях.

Кто дуба дает, кто в ящик сыграет, преставился, приказал долго жить, перекинулся, гигнулся, почил в бозе, протянул ноги

Не Осетрова, а Петухова.

Жена нашла пропавшего мужа по рабкоровской заметке, которая его обхаивала.

Как солдат на вошь.

Разве вы не видите, что я закусываю?

На такие шансы я не ловлю.

Словарь Шекспира, негра и девицы.


Высокий класс.

Гигиенишвили.

Дым курчавый, как цветная капуста.

Легкий секучий дождь.

Страдальческие крики пароходов.

Гостиница «Стоимость».

От весны было такое впечатление, будто играют на барабане.

Минеральные стельки. Идеал от пота ног. Радикальное средство.

Говорил «слушаю» в телефон, всегда не своим голосом. Боялся.

Его окатили потные валы вдохновения.

Самоубийца предъявляет вынувшему его из петли милиционеру судебный иск за ушиб.

Тот не шахматист, кто, проиграв партию, не заявляет, что у него было выигрышное положение.

Человек объявил голодовку, потому что жена ушла.

Новелла о полюсе.

Дантистка Медуза-Горгонер.

Объявление в саду: пиво отпускается только членам союза.

Надпись на магазинном стекле в узкой железной раме: «Штанов нет».

Человек, живущий ребусами.

Человек-ребус говорит: — Эх, идеология заела!

В машинке нет «е». Его заменяют буквой «э». И получаются деловые бумаги с кавказским акцентом.

Он вел горестную жизнь плута.

Бывший князь, а ныне трудящийся Востока.

Что вы орете, как белый медведь в теплую погоду?

С нарзанным визгом поднялись фонтаны

В квартире, густо унавоженной бытом, сами по себе выросли фикусы.

Опасно ласкать рукой радиаторы парового отопления — они всегда покрыты пылью.


Как колоколамцы нашли Амундсена. Сначала шли айсберги, потом вайсберги, а еще дальше — айзенберги.

— Ну, что, старик, в крематорий пора?
— Пора, батюшка.

В Колоколамске жильцы выпороли жильца за то, что он не тушил свет в уборной.

Шестигранный карандаш задрожал в его руке.


Все зависит в конце концов от восприятия: легковерные французы думают, что при 3˚ мороза уже нужно замерзать — и действительно замерзают.

Не курил 12 лет, и все это время ему хотелось курить.

Муки человека, бросившего табак. Мысли о плачевной участи табачной промышленности. И так в жизни мало радостей. Жаль благородного занятия, чисто мужского и мужественного.

Тусклый, цвета мочи, свет электрической лампочки.

Экстракт против мышей, бородавок и пота ног. Капля этого же экстракта, налитая в стакан воды, превращает его в водку, а две капли — в коньяк «Три звездочки». Этот же экстракт излечивает от облысения и тайных пороков. Он же лучшее средство для чистки столовых ножей.

Шкаф типа «Гей, славяне».

иллюстрации отсюда:

Предисловие Бориса Ефимова
Строка за строкой складывается на страницах «Записных книжек» удивительная колоритнейшая мозаика забавных
мелочей и наблюдений, шутливых сентенций, снайперски метких определений, чеканных сарказмов, интересных путевых эпизодов, миниатюрных лирических и юмористических новелл.
Первым иллюстратором «Записных книжек» Ильфа был сам Ильф. Внося в книжку свои записи, он иногда попутно набрасывал легкие смешные рисуночки, как бы непроизвольно возникающие из содержания записей и перекликающиеся с ними.
Ленинградский график Г. Ковенчук* удачно, как мне кажется, подхватил стиль и дух ильфовских рисуночков, их простодушно условную шутливую манеру.
*Георгий Васильевич Ковенчук, род. в 1933 году. На афишах своих закордонных выставок Георгий Ковенчук уже давно указывает: alias Gaga, «он же – Гага»: дружеское прозвище стало творческим псевдонимом.

Sunday, October 19, 2014

Джером К. Джером: принцип работы новостных изданий, болезнь, условность / Jerome K. Jerome, 1893

Однажды вечером, когда двое или трое из нас бродили, как сонные, по лестнице, втайне мечтая о войне или голоде, Тодхантер, корреспондент отдела городской хроники, промчался мимо нас с радостным криком и ворвался в комнату к помощнику редактора. Мы бросились за ним. Он размахивал над головой записной книжкой и требовал перьев, чернил и бумаги.
«Что случилось? — крикнул помощник редактора, заражаясь его возбуждением. — Опять вспышка инфлюэнцы?»
«Подымайте выше, — орал Тодхантер, — потонул пароход, на котором была целая экскурсия, погибло сто двадцать человек, — это четыре столбца душераздирающих сцен!»
«Клянусь Зевсом, — вырвалось у помощника, — в более подходящий момент это не могло случиться!»
Он тут же сел и набросал короткую передовую, в которой распространялсяо том, с какой болью и сожалением газета обязана сообщить о несчастье, и обращал внимание читателей на душераздирающий отчет, которым мы обязаны энергии и таланту «нашего специального корреспондента».
— Таков закон природы, — сказал Джефсон, — не воображайте, что мы — первые философы, пораженные тем, что несчастье одного человека часто оказывается источником счастья для другого.

*
Если [медицинская] сестра с хорошей практикой не познала человеческую природу лучше, не проникла взглядом в души мужчин и женщин глубже, чем все писатели нашего книжного мирка вместе взятые, то она, очевидно, физически слепа и глуха. Весь мир — подмостки, а люди лишь актеры; пока мы в добром здоровье, мы смело играем свою роль и доводим ее до конца. Мы играем ее обычно с большим искусством и усердием и иногда даже начинаем воображать, что мы в действительности те, кого представляем.
Но приходит болезнь, и мы забываем свою роль и перестаем заботиться о том, какое впечатление производим на зрителей. Мы становимся слишком слабыми, чтобы румянить и пудрить лицо, и сброшенный нами пышный театральный наряд валяется в пыли у наших ног. Героические поползновения и возвышенные чувства становятся обременительным грузом. В безмолвной, затемненной комнате, где рампа огромной сцены уже не освещает нас, где наше ухо не стремится уловить рукоплесканья или шиканье толпы, мы на короткое время становимся сами собой.

...«Вам надо было бы описать все то, что вы наблюдали во время своей практики», — сказал я.
«Ах, — ответила она, вороша кочергой поленья, — если бы вы видели столько горя, сколько пришлось увидеть мне, вы не захотели бы писать об этом книгу. Она получилась бы слишком грустной».
«Мне кажется, — прибавила она после долгого молчания, не выпуская из рук кочерги, — что только тот, кто никогда не страдал и не знает, что такое страдания, любит читать о них. Если бы я умела писать, я написала бы веселую книгу, такую, чтобы люди, читая ее, смеялись».

*
— Я устал от этой вечной болтовни о книгах, — сказал Джефсон, — от целых столбцов критики по поводу каждой написанной строчки, от бесконечных книг о книгах, от громких похвал и столь же громких порицаний, от бессмысленного преклонения перед прозаиком Томом, бессмысленной ненависти к поэту Дику и бессмысленных споров из-за драматурга Гарри. Во всем этом нет ни беспристрастных суждений, ни здравого смысла. Если послушать Верховных Жрецов Культуры, то можно подумать, что человек существует для литературы, а не литература для человека.
Нет. Мысль существовала до изобретения печатного станка, и люди, которые написали сто лучших книг, никогда их не читали. Книги занимают свое место в мире, но они не являются целью мироздания. Книги должны стоять бок о бок с бифштексом и жареной бараниной, запахом моря, прикосновением руки, воспоминанием о былых надеждах и всеми другими слагаемыми общего итога наших семидесяти лет. Мы говорим о книгах так, будто они — голоса самой жизни, тогда как они — только ее слабое эхо. Сказки прелестны как сказки, они ароматны, как первоцвет после долгой зимы, и успокаивают, как голоса грачей, замирающие с закатом солнца. Но мы больше не пишем сказок. Мы изготавливаем «человеческие документы» и анатомируем души.
А знаете, что напоминают мне все эти «психологические» исследования, которые сейчас в такой моде? Обезьяну, ищущую блох у другой обезьяны. И что в конце концов обнажаем мы своим прозекторским ножом? Человеческую природу или только более или менее грязное нижнее белье, скрывающее и искажающее эту природу?

Мы — марионетки, наряженные в маскарадные платья. Наши голоса — это голос невидимого хозяина балагана, и имя этому хозяину — «условность». Он дергает за нити, а мы отвечаем судорогами страсти или боли. Человек — это нечто вроде тех огромных длинных свертков, которые мы видим на руках у кормилиц. На вид это — масса тонких кружев, пушистого меха и нежных тканей, а где-то внутри, скрытый от взгляда всей этой мишурой, дрожит крохотный красный комочек человеческой жизни, который проявляет себя только бессмысленным плачем.
— На самом деле существует только одна повесть, — продолжал Джефсон после долгого молчания, скорее высказывая вслух свои собственные мысли, чем говоря со мной. — Мы сидим за своими письменными столами и думаем и думаем, и пишем и пишем, но повесть остается всегда одна и та нее. Люди рассказывали, и люди слушали ее уже много лет тому назад. Мы рассказываем ее друг другу сегодня и будем рассказывать ее друг другу тысячу лет спустя. И эта повесть такова: «Жили когда-то мужчина и женщина, и женщина любила мужчину». Мелкий критик будет кричать, что это старо, и требовать чего-нибудь поновее. Он полагает, подобно детям, что в нашем мире еще может быть что-то новое.

Джером К. Джером. «Как мы писали роман»

Monday, October 13, 2014

Срывайте радости цветы, пока они цветут / Jerome K. Jerome - from Novel Notes (1893)

Моя мать ничего не ответила, но взяла меня на руки и отнесла обратно в постель. Потом она села возле меня и, держа в руках мою руку, — они были почти одинаково маленькими, — стала напевать песенку тихим, ласковым голосом, который всегда вызывал у меня желание быть хорошим, — я с тех пор не слыхал этой песенки ни от кого, да и не хотел бы услышать.

Роясь в давно не открывавшемся ящике письменного стола, я случайно извлек на свет запыленную рукопись, на коричневой обложке которой была наклейка с надписью: «Заметки к роману». Страницы с загнутыми там и сям уголками пахли прошлым, и когда я раскрыл рукопись и положил ее перед собой, память вернулась к тем летним вечерам — не столь, быть может, давним, если вести счет только на года, но очень, очень отдаленным, если измерять время чувствами, — когда, сидя вместе, создавали роман четыре друга, которым никогда больше уже не сидеть вместе. С каждой потрепанной страницей, которую я переворачивал, во мне росло неприятное ощущение, что я всего лишь призрак. Почерк был мой, но слова принадлежали кому-то другому, и, читая, я удивленно вопрошал себя: «Неужели я когда-то мог так думать? Неужто я собирался так поступить? Неужто я в самом деле надеялся на это? Разве я намеревался стать таким? Неужели молодому человеку жизнь представляется именно такою?» И я не знал, смеяться мне или горько вздыхать.

...на свете слишком много писателей. Все так заняты писанием и чтением, что не хватает времени думать. Вы, разумеется, возразите мне, что книга — воплощение мыслей, но это всего лишь газетная фраза. Вы убедились бы, как далеки от истины, если б Вы, старина, приехали сюда и по неделям, как это бывает со мною, проводили дни и ночи в обществе бессловесных быков и коров на поднявшемся над равниной затерянном острове, подпирающем высокое небо. То, что человек думает, — действительно думает, — остается в нем и прорастает в тишине. То, что человек пишет в книгах, — это мысли, которые ему хотелось бы навязать людям.

В Англии XVIII века превосходная степень тупости и глупости почиталась женской добродетелью (мы недалеко ушли от этого и поныне), и писатели, всегда принадлежащие к числу самых послушных рабов общественного мнения, создавали своих марионеток по соответствующим образцам. В наши дни посещение трущоб с благотворительной целью считается добродетелью и вызывает всемерное одобрение, а потому все наши добродетельные героини занимаются благотворительностью и «делают добро беднякам».

К беднякам — я имею в виду не развязных профессиональных нищих, а скромных людей, борющихся за свое существование, — мы не можем не испытывать подлинного уважения. Мы чтим их, как чтим раненого солдата.
В непрекращающейся войне между Человечеством и Природой бедняки всегда находятся в авангарде. Они умирают в канавах, а мы шагаем по их телам с развевающимися флагами, под барабанный бой.
О них нельзя думать без чувства неловкости, потому что каждому из нас следовало бы немного стыдиться, что мы живем в довольстве, а на их долю оставляем все трудности жизни. Мы подобны тем, кто отсиживается в тылу, в то время как его товарищи, сражаются и умирают в строю.
Там они молча падают и истекают кровью. Природа, вооруженная дубиной, которая носит название: «Выживают наиболее приспособленные», и Цивилизация, держащая в руках острый меч «Спроса и предложения», наносят удар за ударом тем, кто слаб, — и они дюйм за дюймом отступают, хоть и сопротивляются до конца. Но сражаются они молча и угрюмо, а потому недостаточно живописны для того, чтобы казаться героями.

Жили некогда мудрый кузнечик и глупый муравей. Все лето напролет кузнечик резвился и играл, прыгая со своими товарищами среди солнечных лучей, роскошно обедая каждый день листьями деревьев и каплями росы, не тревожась о завтрашнем дне и неизменно распевая свою единственную мирную песенку.
Но настала суровая зима, и кузнечик, поглядев кругом, увидел, что его друзья-цветы лежат мертвыми, и понял, что его собственная короткая жизнь тоже близится к концу.
Он обрадовался тому, что сумел насладиться счастьем и что жизнь его не пропала зря. «Она была коротка, — сказал он себе, — но приятна, и мне кажется, что я использовал ее как нельзя лучше. Я купался в солнечных лучах, мягкий теплый воздух ласкал меня, я забавлялся веселой игрой среди колышущейся травы и лакомился соком сладких зеленых листьев. Я сделал все что мог. Я парил на своих крыльях и пел свою песню. Теперь я поблагодарю Господа за былые солнечные дни и умру».
Сказав это, он заполз под побуревший лист и встретил свою судьбу так, как подобает всякому отважному кузнечику, и пролетавшая маленькая птичка нежно клюнула его и... справила его похороны.
Когда глупый муравей увидел это, он преисполнился фарисейского самодовольства. «Мне следует быть благодарным, — сказал он, — за то, что я трудолюбив и благоразумен и не похож на этого бедного кузнечика. Пока он наслаждался, прыгая с цветка на цветок, я усердно трудился, собирая запасы на зиму. Теперь он мертв, а я буду благоденствовать в своем теплом доме и кушать все те вкусные вещи, которые припас».
Но пока он говорил это, пришел садовник с лопатой и сравнял с землею бугор, где жил муравей, и тот остался лежать мертвым среди развалин.
Потом та же милая маленькая птичка, которая похоронила кузнечика, прилетела и, подхватив муравья, похоронила и его. А потом она сочинила и спела песенку, смысл которой состоял в следующем: «Срывайте радости цветы, пока они цветут». Это была славная песенка и очень мудрая. К счастью, в то время жил человек, которого птицы любили, чувствуя, что он им сродни, и научили своему языку. Он подслушал эту песню и записал, так что теперь все могут прочесть ее.
Но, к несчастью, судьба — суровая гувернантка, и ей не нравится наше пристрастие к цветам радости. «Детки, не задерживайтесь, не рвите сейчас цветы, — кричит она резким сердитым голосом, схватив нас за руку, и тащит обратно на дорогу, — сегодня нам некогда. Мы вернемся сюда завтра, и тогда вы можете рвать их сколько угодно».
И детки послушно следуют за ней, хотя те из нас, кто поопытнее, знают, что, вероятнее всего, мы никогда больше сюда не вернемся, а если и вернемся, то цветы к тому времени увянут.

Джером К. Джером. «Как мы писали роман»

Sunday, October 05, 2014

Zen - concentration on our usual everyday routine

Zen is not some kind of excitement, but concentration on our usual everyday routine.

• In the beginner's mind there are many possibilities, but in the expert's mind there are few.

Preparing food is not just about yourself and others. It is about everything!

• The world is its own magic.

• When you do something, you should burn yourself up completely, like a good bonfire, leaving no trace of yourself.

• Without accepting the fact that everything changes, we cannot find perfect composure. But unfortunately, although it is true, it is difficult for us to accept it. Because we cannot accept the truth of transience, we suffer.

• Strictly speaking, there are no enlightened people, there is only enlightened activity.

• Our tendency is to be interested in something that is growing in the garden, not in the bare soil itself. But if you want to have a good harvest, the most important thing is to make the soil rich and cultivate it well.

Take care of things, and they will take care of you.

Life and death are the same thing. When we realize this fact, we have no fear of death anymore, nor actual difficulty in our life.

• As soon as you see something, you already start to intellectualize it. As soon as you intellectualize something, it is no longer what you saw.

• Life is like stepping onto a boat which is about to sail out to sea and sink.

Shunryū Suzuki

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...