Sunday, February 22, 2015

David Hume: I now reckon upon a speedy dissolution

Шотландский философ и историк Дэвид Юм (1711 - 25 августа 1776). 
Автобиография, отрывки

Человеку, который долго говорит о себе, трудно избежать тщеславия; поэтому буду краток. Можно усмотреть признак тщеславия уже в самом замысле описать свою жизнь, но это Повествование будет содержать мало что еще, кроме Истории моих Сочинений, ибо поистине почти вся моя жизнь была посвящена литературным трудам и занятиям. Первоначальный успех большей части моих сочинений вовсе не был таковым, чтобы возбудить тщеславие.
[1] It is difficult for a man to speak long of himself without vanity; therefore, I shall be short. It may be thought an instance of vanity that I pretend at all to write my life; but this Narrative shall contain little more than the History of my Writings; as, indeed, almost all my life has been spent in literary pursuits and occupations. The first success of most of my writing was not such as to be an object of vanity.

Я с успехом прошел элементарный курс наук и очень рано почувствовал влечение к литературе, которое было господствующей страстью моей жизни и главным источником моих наслаждений. Моя склонность к наукам, трудолюбие и серьезность внушили моей семье мысль, что мое призвание адвокатура; но я чувствовал глубокое отвращение ко всякому другому занятию, кроме изучения философии и общеобразовательного чтения, и, в то время как мои родные думали, что я увлекаюсь Вётом и Винием, я тайком поглощал Вергилия и Цицерона.
I passed through the ordinary course of education with success, and was seized very early with a passion for literature, which has been the ruling passion of my life, and the great source of my enjoyments. My studious disposition, my sobriety, and my industry, gave my family a notion that the law was a proper profession for me; but I found an insurmountable aversion to every thing but the pursuits of philosophy and general learning; and while they fancied I was poring upon Voet and Vinius, Cicero and Virgil were the authors which I was secretly devouring.

Никогда еще чей-либо литературный дебют был менее удачен, чем мой «Трактат о человеческой природе». Он вышел из печати мертворожденным, не удостоившись даже чести возбудить ропот среди фанатиков. Но, имея от природы веселый и жизнерадостный характер, я очень скоро оправился от этого удара и с большим усердием продолжал мои занятия деревне.
[6] Never literary attempt was more unfortunate than my Treatise of Human Nature. It fell dead-born from the press, without reaching such distinction, as even to excite a murmur among the zealots. But being naturally of a cheerful and sanguine temper, I very soon recovered the blow, and prosecuted with great ardour my studies in the country.

...я принял твердое решение, которого позже неизменно придерживался, не отвечать ни на какие нападки; и, не будучи вспыльчивым от природы, я легко воздерживался от всякого рода литературных споров. Эти симптомы нарождающейся известности вселили в меня бодрость, ибо я всегда был склонен видеть скорее приятную, чем неприятную сторону вещей; склад ума, который может сделать человека счастливым вернее, чем рождение обладателем ежегодного дохода в десять тысяч фунтов.
However, I had fixed a resolution, which I inflexibly maintained, never to reply to any body; and not being very irascible in my temper, I have easily kept myself clear of all literary squabbles. These symptoms of a rising reputation gave me encouragement, as I was ever more disposed to see the favourable than unfavourable side of things; a turn of mind which it is more happy to possess, than to be born to an estate of ten thousand a-year.

В начале 1766 года я покинул Париж, а летом отправился в Эдинбург, чтобы там по-прежнему замкнуться в моем философском уединении. Благодаря дружбе лорда Хертфорда я вернулся в этот город хотя и не богатым, но все же с гораздо бóльшим количеством денег и более значительным доходом, чем оставил его. Я хотел посмотреть, на что похожа жизнь в изобилии, подобно тому как раньше я смотрел, на что похожа жизнь в достатке.
В 1769 году я вернулся в Эдинбург весьма зажиточным (с годовым доходом в 1000 фунтов), здоровым и хотя несколько обремененным годами, но надеющимся еще долго наслаждаться покоем и быть свидетелем распространения своей известности.
In the beginning of 1766, I left Paris, and next summer went to Edinburgh, with the same view as formerly, of burying myself in a philosophical retreat. I returned to that place, not richer, but with much more money, and a much larger income, by means of Lord Hertford's friendship, than I left it; and I was desirous of trying what superfluity could produce, as I had formerly made an experiment of a competency.
I returned to Edinburgh in 1769, very opulent (for I possessed a revenue of 1000 l. a-year), healthy, and though somewhat stricken in years, with the prospect of enjoying long my ease, and of seeing the increase of my reputation.

Весной 1775 года у меня обнаружились признаки внутренней болезни, которая вначале не внушала мне никаких опасений, но с тех пор сделалась неизлечимой и смертельной. Теперь я ожидаю скорой кончины. Я очень мало страдал от своей болезни, и, что еще любопытнее, несмотря на сильное истощение организма, мое душевное равновесие ни на минуту не покидало меня. Так что если бы мне пришлось назвать какую-либо пору моей жизни, которую я хотел бы пережить снова, то я был бы склонен указать эту последнюю.
Я сохранил ту же страсть к науке, ту же живость в обществе, как и прежде. Впрочем, я думаю, что человек 65 лет, умирая, не теряет ничего, кроме нескольких лет недомогания; и, хотя, судя по многим признакам, приближается время нового и более яркого расцвета моей литературной известности, я знаю, что мог бы наслаждаться им лишь немногие годы. Трудно быть менее привязанным к жизни, чем я сейчас.
[20] In spring, 1775, I was struck with a disorder in my bowels, which at first gave me no alarm, but has since, as I apprehend it, become mortal and incurable. I now reckon upon a speedy dissolution. I have suffered very little pain from my disorder; and what is more strange, have, notwithstanding the great decline of my person, never suffered a moment's abatement of my spirits; insomuch, that were I to name a period of my life, which I should most choose to pass over again, I might be tempted to point to this later period. I possess the same ardour as ever in study, and the same gaiety in company. I consider, besides, that a man of sixty-five, by dying, cuts off only a few years of infirmities; and though I see many symptoms of my literary reputation's breaking out at last with additional lustre, I knew that I could have but few years to enjoy it. It is difficult to be more detached from life than I am at present.

Чтобы завершить изображением моего характера, скажу, что я отличаюсь или, вернее, отличался (ибо, говоря о самом себе, я должен употреблять теперь прошедшее время; что побуждает меня более смело высказывать собственные суждения), повторяю, отличался кротостью натуры, самообладанием, открытым, общительным и веселым нравом, способностью питать привязанность, неумением поддаваться враждебности, а также значительной умеренностью во всех страстях. Даже любовь к литературной славе, моя господствующая страсть, никогда не ожесточала моего характера, несмотря на частые неудачи. Мое общество было приятно как людям молодым и беспечным, так и ученым и литераторам; и, находя особое удовольствие в обществе скромных женщин, я не имел основания быть недовольным приемом, который встречал с их стороны.
Словом, в противоположность тому, как это бывает с большинством сколько-нибудь выдающихся людей, жало клеветы никогда не касалось меня, и, хотя я сам безрассудно навлекал на себя бешеные нападки политических и религиозных партий, они как бы теряли в отношениях со мной свою обычную ярость. Мои друзья никогда не имели случая защищать от нападок какую-либо черту моего характера или поведения: не то чтобы ханжам ни разу не посчастливилось придумать и распространить обо мне клевету, но они не нашли ни одной, которая казалась бы правдоподобной им самим.
Я не могу отрицать наличия тщеславия в посвящении самому себе прощальной речи на похоронах, но надеюсь, что оно не будет неуместно, и это было бы легко доказать с помощью фактов.
[21] To conclude historically with my own character. I am, or rather was (for that is the style I must now use in speaking of myself, which emboldens me the more to speak my sentiments); I was, I say, a man of mild disposition, of command of temper, of an open, social, and cheerful humour, capable of attachment, but little susceptible of enmity, and of great moderation in all my passions. Even my love of literary fame, my ruling passion, never soured my temper, notwithstanding my frequent disappointments. My company was not unacceptable to the young and careless, as well as to the studious and literary; and as I took a particular pleasure in the company of modest women, I had no reason to be displeased with the reception I met with from them.
In a word, though most men, any wise eminent, have found reason to complain of calumny, I never was touched, or even attacked by her baleful tooth: and though I wantonly exposed myself to the rage of both civil and religious factions, they seemed to be disarmed in my behalf of their wonted fury. My friends never had occasion to vindicate any one circumstance of my character and conduct: Not but that the zealots, we may well suppose, would have been glad to invent and propagate any story to my disadvantage, but they could never find any which they thought would wear the face of probability. I cannot say there is no vanity in making this funeral oration of myself, but I hope it is not a misplaced one; and this is a matter of fact which is easily cleared and ascertained.
18 апреля 1776 года
April 18, 1776

source: My Own Life - By David Hume// Edited by Jack Lynch

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...