Tuesday, October 22, 2013

Неврология стала веселей/ Oliver Sacks on hallucinations

Выдающийся британский нейропсихолог Оливер Сакс, который всю жизнь работает над проблемами восприятия, памяти и сознания, в своей последней книге исследует занимающий его всю жизнь вопрос: всеобъемлющее и трансцендентное понятие галлюцинации. В частности, в одной из глав он описывает собственные эксперименты с наркотиками в 1960-е годы и в своем интервью радио NPR называет интерес к воздействию психоактивных веществ на мозг одной из причин, подтолкнувших его к стезе ученого.

— В книге The Mind’s Eye в небольшой сноске вы упомянули, что в 1960-е, в период экспериментирования с крупными дозами амфетамина, испытали целый ряд ярких ментальных образов. Теперь вся ваша книга посвящена галлюцинациям, и в ней есть целая глава о галлюциногенных наркотиках, которые вы принимали в молодости. Думали ли вы, когда сделали её, что эта сноска станет книгой?

— Вовсе нет. Я знал, что у меня будет книга о галлюцинациях, но эта личная глава появилась в рукописи относительно поздно. Затем это будто пробудилось во мне. Я лежал в больнице со сломанным бедром, и мне было очень скучно. Мой друг сказал: «Ты иногда говоришь о 1960-х. Можешь рассказать подробнее?». И я начал рассказывать ему истории, а он записал их и принес мне. Так эти истории и попали в книгу.
Я говорю о том, что было в далеком прошлом. Я рассматриваю себя как субъект истории болезни, как рассматривал бы любого другого. К счастью, я выжил, я все еще здесь, чтобы 45 лет спустя рассказать эту историю.

— Почему вы вообще захотели писать о галлюцинациях, вызванных различными заболеваниями, наркотиками, неврологическими отклонениями?

— Галлюцинации интересовали меня почти всю жизнь. Я приходил в восторг, читая о галлюцинации Мисс Хэвишем, которую видит Пип в «Больших надеждах» Диккенса. Во многих книгах Диккенса поднимается тема навязчивых галлюцинаций. И позже, будучи студентом медицинского университета и врачом, я наблюдал самые разнообразные случаи галлюцинаций. Мой брат был шизофреником, он общался со своими галлюцинациями. Но это был совершенной иной опыт. Я затрагивал тему галлюцинаций в большинстве своих ранних работ, но теперь решил, что пришло время собрать все воедино. Тем более что сейчас у нас есть методы исследования мозга и возможность видеть все, что происходит, когда у людей случаются галлюцинации.

— В начале главы о ваших собственных экспериментах с измененными состояниями сознания вы пишете, что каждая культура открывала химические средства «выхода за пределы». В определенный момент использование таких веществ закрепляется на уровне магического или священного.

— Я думал о пейотных церемониях у коренных американцев, схожих церемониях в Мексике с семенами «Утренней славы» (это такое растение рода ипомея семейства вьюнковых). О ритуалах в Центральной Америке с галлюциногенными грибами и обрядах в Южной Америке с айяуаска. Кажется, что в определенный момент такое происходит в каждой культуре.

— Вы пишете, что некоторые препараты, например, галлюциногенные наркотики, обещают трансцендентность («выход за пределы») по требованию. Поэтому вам захотелось поэкспериментировать с ними?

— Думаю, что это одна из причин. Хотя, наверное, это слишком высокопарно. Думаю, что иногда мне просто хотелось удовольствия. Я хотел увидеть визуально и музыкально расширенный мир, хотел узнать, каково это. Но я всегда оставался отчасти наблюдателем, будучи участником. Я часто делал заметки, находясь «под кайфом».

— А вам не казалось абсурдным вести заметки об этом опыте — ведь он чересчур яркий и всепоглощающий, чтобы его документировать?

— Да, но я не всегда записывал. Как правило, я делал заметки, если мне становилось страшно во время трипа, тогда мои записи помогали мне вынырнуть из происходящего.

— А когда вы в первый раз попробовали наркотик, вызывающий искажение восприятия?

— Мне кажется, это было в 1963 году в Лос-Анджелесе. Я тогда проходил ординатуру по неврологии в UCLA, но все время проводил на пляжах, Venice Beach и Muscle Beach. Там была развита культура наркотиков — так же, как и в каньоне Топанга, где я тогда жил. Однажды кто-то предложил мне немного травки. Я сделал две затяжки и почему-то посмотрел на свою руку. Мне показалось, что рука отсоединилась от тела, но в то же время становилась все больше и больше до тех пор, пока не превратилась в космическую руку, размером со вселенную. Я подумал, что это просто поразительно.

— А что вы тогда сочли наиболее интересным, приятным или тяжелым, что подтолкнуло вас и далее искать подобных переживаний?

— Меня поразило, что возможны такие изменения восприятия и что они совершаются с неким ощущением важности происходящего, бесконечным сверхъестественным чувством. Я убежденный атеист, но после произошедшего я не мог избавиться от мысли, что, видимо, такая она и есть, длань Бога, — или, по крайней мере, именно так ее можно ощутить.

— Вы уже тогда изучали неврологию?

— Да, я уже был ординатором-неврологом, и в воздухе витали открытия и разговоры о нейротрансмиттерах и воздействии наркотиков, и о том, как можно было бы помочь больным с психозами или синдромом Паркинсона. «Химия» нервной системы была очень горячей темой и казалась весьма заманчивой для испытания на себе.

— Итак, вы начали принимать ЛСД в 1964 году, а также употребляли изменяющие сознание препараты по выходным, на протяжении какого-то времени. Можете описать свои ощущения?

— Особенным мне показалось восприятие цвета. Я читал о цвете индиго, о том, как Ньютон добавил его в спектр достаточно поздно, и оказалось, что нет двух людей на земле, способных договориться о том, что такое индиго (цвет между синим и фиолетовым). Я тогда подумал, что хотел бы узнать индиго по опыту.
Тогда я приготовил так называемый коктейль из амфетаминов, ЛСД и каннабиса, принял его и сказал: «Сейчас я хочу видеть индиго». И, словно по мановению кисти, на стене возникло огромное грушевидное пятно чистейшего индиго.
Это было светящееся, сверхъестественное ощущение. Я наклонился к нему в экстазе и подумал: «Это цвет рая или цвет, которого Джотто добивался всю свою жизнь, но так и не нашел». Мне казалось, что этого цвета на самом деле на Земле не существует, или, может, он существовал раньше, но исчез.
Все это пронеслось в моей голове за 4-5 секунд, и пятно сразу же пропало, оставив меня с ощущением потери и с разбитым сердцем. Когда меня отпустило, я все еще был обеспокоен, существует ли индиго в реальном мире.
Однажды я пошел в музей взглянуть на азурит — медный минерал, возможно, наиболее близкий к индиго, но очень разочаровался.
Я повторил этот опыт, но во второй раз не употреблял наркотики, а слушал музыку. Мне кажется, музыка может помочь достичь состояний, соизмеримых с наркотическими. Думаю, индиго — моя любимая галлюцинация.

— А могли бы вы привести пример по-настоящему негативного опыта с галлюциногенными наркотиками?

— Пожалуй, худший случай оказался и самым загадочным. В 1965 году я только переехал в Нью-Йорк. У меня были проблемы со сном. Я все время увеличивал дозу снотворного — хлоралгидрата. В один прекрасный день лекарство закончилось. Я не придал этому значения, хотя придя на работу заметил некоторую дрожь. Я тогда занимался невропатологией, и была моя очередь разрезать мозг и описывать все его структуры, что мне всегда давалось легко и с удовольствием.
Но в этот раз мне было трудно, я сомневался и чувствовал, что дрожь в руках становится все более очевидной. После занятия я пошел выпить кофе, и вдруг мой кофе стал зеленым и сразу же фиолетовым. Я взглянул на кассира: у него была огромная голова с хоботом как у морского слона. Я запаниковал, не понимая, что происходит. Я побежал через дорогу, сел в автобус, но пассажиры вселяли в меня ужас. У каждого из них были огромные яйцевидные головы с глазами как у насекомых, странные глаза, которые быстро двигались.
Я записал все это в своем дневнике. Если я не делал своих записей, мне казалось, что я выхожу из-под контроля, находясь либо в панике, либо в «ступоре». Мне как-то удалось сойти с автобуса, пересесть на метро, выйти на нужной станции — как и сейчас, я жил тогда в Ист-Виллэдж: дома, здания развевались как флаги на ветру.
Добравшись до своей квартиры, я позвонил Кэролл Бурнетт, подруге, с которой проходил интернатуру: «Кэролл, я хочу попрощаться. Я сошел с ума». На что она спросила: «Оливер, что ты принял?» Я ответил, что ничего не принимал. Она задумалась на мгновение и спросила: «А что ты перестал принимать?» — «Вот оно что! Хлорал!»
Это было начало приступов белой горячки, вызванной воздержанием не от алкоголя, а от хлорала. Очень опасное состояние. Мне бы стоило лечь в больницу, но я не стал. Тогда случилось много, очень много ужасного.

— Пока были эти кошмарные галлюцинации, вызванные отменой препарата, который вы употребляли, вам как-то помогало осознание того, что это происходит из-за медикаментов, что вы не теряете рассудок, и все когда-нибудь прекратится?

— Да, безусловно. Когда я понял, что это препарат, а не безумие, я почувствовал такое облегчение, что смог выдержать до конца.


— Чему как невролога вас научила эта ситуация?

— Я понял, что нельзя быть глупым. Но в тот раз я запомнил специфическое, странное визуальное восприятие. Моментами я не воспринимал непрерывное движение, я только видел серию застывших снимков. Это потрясало меня и заставило серьезно задуматься, не является ли чувство визуального движения иллюзией, не видим ли мы на самом деле серию стоп-кадров.
Не помню, чтобы это приходило мне в голову раньше. Я чувствовал, что мне была подвластна практически любая чувственная комбинация, любая фантазия, любое нереальное искажение. В отличие от снов, человек галлюцинации запоминает. Они вообще отличаются от снов: когда видишь сны, ты спишь; а здесь ты в сознании и наблюдаешь за собой.

— Вы пишете, что ваши родители были медиками, и в их отсутствие вы как-то раз пошарили в их шкафах и вводили себе морфий, чтобы узнать каково это.

— Мне кажется, они так и не узнали, а если узнали, то ничего не сказали. Это был единственный раз, когда я лазил по их ящикам и внутривенно употреблял морфий. Это было увлекательно, но к моему удивлению длилось 13 часов, хотя я рассчитывал минут на 20. Тогда я понял всю опасность опиатов.

— Это играет какую-то роль, когда вы как врач прописываете морфин?

— Я не назначаю морфин слишком часто. Обычно я действую как консультант и только предлагаю различные препараты, а не выписываю на них рецепт. Но я считаю, что морфий незаменим при сильной боли. В Англии вообще в таких случаях используют героин. Мне кажется, что отказывать в морфине смертельно больным из-за того, что они могут пристраститься к нему, — верх жестокости. Бывают случаи, когда морфий необходим.

— Я хочу процитировать кое-что из написанного вами после прекращения приёма амфетаминов: «После приёма амфетаминов я чувствовал, будто совершил безумный подъем в стратосферу, но вернулся оттуда с пустыми руками и ничем не мог этого доказать. Опыт оказался столь же пустым и бессодержательным, сколь и интенсивным».

— Думаю, я принимал наркотики отчасти для того, чтобы вернуть себе ощущение интеллектуальной энергии, удовольствия и, возможно, творчества. Они были присущи мне в детстве, когда я любил химию, и, как казалось, покинули меня.
Мой амфетаминовый трип имел место, когда я вел пациентов с мигренью, за которых сильно переживал. У меня была прекрасная старая книга о мигрени, написанная в 1860-е годы. Я чувствовал, что на дворе 1960-е и нам снова нужна такая книга. Но кто ее напишет? И очень громкий голос сказал: «Идиот, это ты должен её написать». После этого что-то переключилось у меня в мозгу, и я никогда больше не употреблял наркотики.

— Бытует точка зрения, что человеческий мозг был создан для определенного восприятия Бога и религии. Что вы думаете об этом?

— Меня заинтриговывают отношения между наркотиками и религией, между галлюцинациями и религией. У меня есть большая глава об эпилепсии, некогда называемую «священной болезнью» — хотя Гиппократ и говорил, что ничего священного в ней нет. Тем не менее, он допускал, что симптомы эпилепсии могут быть визионерскими. В частности есть вид припадков, именуемый иногда «экстатическим». Его сопровождает ощущение блаженства и восторга, словно человек переносится на небеса; видение ангелов или общение с Богом. Подобное может случиться и с нерелигиозными людьми — совершенно нерелигиозными. Однако такое переживание может оказаться сокрушительным, и может привести пережившего его к обращению [к религии].

Медикализация [распространение медицинских понятий на различные сферы общественной жизни; подход к социальным проблемам с точки зрения медицины – Е.К.] галлюцинаций произошла только в XIX веке. После этого люди стали значительно более обеспокоены галлюцинациями, стали их скрывать и стыдиться. Поэтому эта тема обсуждалась все меньше. Я считаю, что галлюцинации необходимо обсуждать. Существуют различные виды галлюцинаций, и есть даже нормальные, вроде тех, что большинство из нас испытывает ночью в постели, прежде чем заснуть, — когда можно увидеть разнообразные узоры, лица или сцены.
Еще есть галлюцинации, вызванные серьезными жизненными переживаниями, например, тяжелой утратой. Когда умирает близкий человек, в вашей жизни образуется дыра. Эта дыра может быть ненадолго заполнена галлюцинацией. Галлюцинации утраты довольно распространены, обычно их воспринимают как облегчение, утешение. Такие галлюцинации исчезают с завершением периода скорби.

— Вы пишете о слуховой галлюцинации, которая, возможно, спасла вам жизнь. Занимаясь скалолазанием, вы поранили ногу, и какая-то часть вашего организма стремилась остановиться, заснуть. А потом вы услышали голос. Что он вам сказал?

— Я содрал мышцы бедра и вывихнул колено. В какой-то момент я погрузился в состояние шока и хотел заснуть. Но голос сказал мне: «Нет, это неминуемая смерть. Продолжай двигаться. Ты должен продолжать идти дальше. Выбери ритм, в котором сможешь двигаться, и иди дальше». Это был ясный повелительный голос, нечто вроде голоса жизни, которого нельзя ослушаться.
Я опирался на руки. Я зафиксировал ногу, как мог — с помощью зонта и куртки, которую разорвал на две части. Я думал, что это последний день моей жизни. Все к тому и шло. Но уже на закате меня случайно нашли двое охотников. Это произошло на севере Норвегии.
Но для меня тот голос имел решающее значение. Я слышал много других подобных историй. Одна из них приключилась с молодой женщиной, которая тяжело переживала разрыв с любимым и решила покончить с собой. У нее был тюбик снотворного и стакан виски, чтобы запить таблетки. Она поднесла таблетки ко рту и услышала голос: «Не делай этого. Тебе не всегда будет так плохо, как сейчас». Это был незнакомый мужской голос. Она испугалась и спросила: «Кто это?» И увидела напротив себя силуэт в костюме XVIII века, который через мгновение исчез. Думаю, такие истории случаются довольно часто. Так же, как и моя история.

— Что, на ваш взгляд, происходит на неврологическом уровне в ситуациях крайней опасности, когда голос говорит, чтó делать для спасения жизни?

— Мне кажется, это сродни базовому защитному механизму. Какая-то сила, предрасположенность, встроенная в структуру сознания и эмоций. Возможно, большинство людей проживают свои жизни, ни разу не испытав ее. Она заявляет о себе только в ситуациях крайней опасности.

— Создается впечатление, что ваша жизнь неврологически насыщенна: у вас начались мигрени в четырехлетнем возрасте; вы слышали голос, когда чуть не погибли в горах. Вас мучили боли в позвоночнике, и вы хотели понять, какими нервами это обусловлено. У вас нарушено зрение. Вы пережили так много. Возможно, это оказалось полезно вам как врачу. Но мне кажется, что для одного человека испытаний многовато. Из-за рака вы теряете зрение в одном глазу.

— Да, было трудно. Но я чувствую себя везунчиком. Мне почти 80 лет, и я в хорошей форме, особенно когда удается поплавать. Я немного прихрамываю на суше, но в воде чувствую себя прекрасно. Это верно, у меня работает только один глаз, второй требует операции. Но я справляюсь. Подозреваю, что многие просто не обращают внимания на свои неврологические проблемы. Думаю, я отличаюсь от остальных только тем, что уделяю внимание подобным вещам.

— Что наиболее изменилось в вашей области исследований с тех пор, как вы стали ординатором в 1960-е?

— Пожалуй, возможность визуализации мозга с помощью МРТ и ПЭТ-сканирования. Мозг можно рассмотреть даже на клеточном уровне. Но произошла радикальная смена направления. Например, мы рассматриваем зрение как нечто конструируемое. После попадания на заднюю поверхность сетчатки изображение анализируется 40-50 различными системами мозга. Затем все они работают над созданием финального образа. Возросло понимание сложности мозга, этого чуда. Сейчас мы считаем проблему сознания ключевой. А 30 лет назад проблема сознания даже не рассматривалась как имеющая решение. Были найдены методы лечения, о которых нельзя было помыслить еще несколько лет назад. В частности, использование стволовых клеток и других способов лечения нейродегенеративных заболеваний. Мне кажется, неврология окрепла, появилось гораздо больше надежд, чем когда я только начал ею заниматься. Неврология стала веселей.

источник (выше приведены отрывки отредактированного варианта):
«Индиго — это моя любимая галлюцинация»: Оливер Сакс об измененных состояниях сознания


Altered States. Self-experiments in chemistry - By Oliver Sacks (2012)

Oliver Sacks, Exploring How Hallucinations Happen (2013)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...