Saturday, April 25, 2015

«Я заперт в себе самом. Это дурацкое тело — тюрьма с окнами, но без дверей»/ Awakenings - Leonard L.

Леонарда Л. я впервые увидел весной 1966 года. В то время этот 46-летний мужчина был полностью лишен способности говорить и совершать какие-либо произвольные движения за исключением небольших по амплитуде движений правой кистью. Но он умел записывать свои обращения к окружающим с помощью маленькой кассы букв — это был единственный способ его общения с людьми на протяжении пятнадцати лет, и так продолжалось до тех пор, пока ему не назначили леводопу. Это произошло весной 1969 года.
(Слева - Оливер Сакс с пациенткой; кадр из док. фильма «Пробуждения»)

Несмотря на почти неправдоподобную степень неподвижности и инвалидности, мистер Л. был на редкость жадным читателем (страницы переворачивал помощник), хранителем библиотеки и автором блестящих книжных обозрений, каждый месяц появлявшихся в нашем больничном журнале. Из первого знакомства с мистером Л. я вынес твердое убеждение, и оно только укрепилось в ходе дальнейшего знакомства, что это человек необыкновенного ума, культуры и интеллекта. Леонард прекрасно помнил все, что прочитывал, продумывал и чувствовал. Этот человек был наделен глубокой способностью к интроспекции и поразительным исследовательским даром и страстью к познанию, превосходившей все, что мне приходилось наблюдать у других наших пациентов. Такое соединение тяжелого заболевания с острейшим и пытливейшим умом делало мистера Л., если можно так выразиться, «идеальным» пациентом.

(кадр из худ. фильма «Пробуждения», 1990)
В конце первого осмотра Леонарда Л. я спросил его: «Что значит быть в вашем положении? Как вы его воспринимаете и с чем можете сравнить?» Он по буквам сложил мне следующий ответ: «С пребыванием в клетке. С полным лишением жизни. Как "Пантера" Рильке»*.

*«Пантера», Райнер Мария Рильке (1902)
В саду растений, Париж

Её глаза усталые не в силах
смотреть, как прутья рассекают свет, —
кругом стена из прутьев опостылых,
за тысячами прутьев — мира нет.

Переступая мягко и упруго,
в пространстве узком мечется она —
танцует сила посредине круга,
в котором воля заворожена.

И лишь порой поднимется несмело
над глазом плёнка тонкая, тогда
внезапно тишина пронзает тело
и гаснет в сердце без следа.

перевод Евгения Витковского, 1907 год

После этого он обвел глазами палату: «Это человеческий зверинец». Снова и снова Леонард не оставлял попыток с помощью описаний, метафор или большого запаса поэтических образов рассказать о природе собственного существования. «Это ужасное присутствие, — написал он однажды, — и ужасное отсутствие. Присутствие — смесь недовольства, принуждения и давления, чувства, что ты связан и остановлен. Я часто называю это "палкой со смирительной рубашкой". Отсутствие же — ужасная изоляция, и холод и съеживание, большее, чем вы можете это себе представить, доктор Сакс, гораздо большее, чем это может вообразить человек, этого не испытавший. Это бездонная тьма и нереальность».

Мистер Л. очень любил выстукивать на машинке или беззвучно бормотать — это было нечто вроде эгоцентрического монолога — пассажи из Данте или Элиота.
«В другое время, — печатал мистер Л., — это чувство давления или насильственного отчуждения отступает, но взамен приходит полная безмятежность и спокойствие, ничто, которое ни в коем случае не неприятно. Это освобождение от пытки. С другой стороны, это безмятежность, это невероятное спокойствие, очень похожее на смерть. В такие минуты я чувствую, что кастрирован моей болезнью, и чувствую освобождение от всех устремлений, характерных для других людей».
Пребывая в таком расположении духа, мистер Л. выстукивал или бормотал строки Абеляра.
В другие моменты мистер Л. охотно описывал мне состояния своего восприятия мира и бытия, — состояния, которые я назвал динамическим зрением, или кинематически-мозаичным зрением [такие состояния характерны для интоксикаций, вызванных красавкой, ЛСД и т. д., психозов и особенно для мигренозных приступов. См. главу 3 моей книги «Мигрень»]. Моими знаниями об этих состояниях в том виде, в каком они проявляются у больных с постэнцефалитическим синдромом, я главным образом обязан мистеру Л., который очень четко их изложил, и другим больным (особенно Эстер И. и Розе Р., так же как многим другим, истории болезни которых здесь не приводятся). Правда, другие больные описывали свое состояние без той силы и страсти к познанию их сути, какую проявлял мистер Л.
Только очень и очень постепенно, в течение нескольких лет, с помощью мистера Л. и его преданной матери, которая всегда находилась рядом с ним, я смог составить для себя адекватную картину состояния его сознания и бытия и того, как развивалось это состояние.

Мистер Л. отличался ранним умственным и психическим развитием и некоторой отчужденностью с самого раннего детства. Эти черты укрепились в нем после смерти отца, когда мальчику было всего шесть лет.
(кадр из худ. фильма «Пробуждения», 1990)
В возрасте десяти лет он заявил матери: «Я хочу всю жизнь читать и писать. Я хочу зарыться в книги. Человеческим существам ни в коем случае нельзя доверять».
В раннем подростковом возрасте Леонард Л. действительно проводил все время с книгами. У него почти не было друзей, он не проявлял никаких сексуальных, общественных или иных интересов, характерных для мальчиков его возраста. В пятнадцать лет его правая рука стала скованной, слабой, бледной и уменьшилась в размерах. Эти симптомы, ставшие первыми признаками постэнцефалитического синдрома, он воспринял как наказание за мастурбацию и кощунственные мысли. Он часто бормотал строки из 136-го псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя» и «Если правая рука искушает тебя, отсеки ее прочь». Он укреплялся в этих болезненных фантазиях из-за отношения матери, которая тоже видела в болезни наказание за грех.

Несмотря на прогрессирование болезни, Леонард Л. смог поступить в Гарвард и с отличием закончить курс. Он почти завершил диссертацию на соискание степени доктора философии (в 27 лет), когда болезнь зашла настолько далеко, что ему пришлось оставить университет. Покинув Гарвард, он провел дома три года, а в возрасте тридцати лет, почти полностью окаменев, больной поступил в госпиталь «Маунт-Кармель». Сразу после поступления ему доверили руководство больничной библиотекой. Он мало что мог делать, кроме чтения. Именно чтение стало его единственным занятием. Он полностью зарылся в книги и каким-то страшным и зловещим образом, но сумел осуществить свою детскую мечту.

На фото - Оливер Сакс и Робин Уильямс во время работы над экранизацией книги, см. подробнее

Когда я спрашивал его о самочувствии, он обыкновенно писал «сносно», но признавался, что иногда в нем начинает бушевать страсть к насилию; силы, «запертые» в нем и вырывающиеся на свободу только во сне. «У меня нет выхода, — выстукивал он. — Я заперт в себе самом. Это дурацкое тело — тюрьма с окнами, но без дверей».

Он обладал великой и необыкновенной способностью к любви. Это было особенно хорошо видно по тому, что он читал, проскальзывало в его обзорах, выказывающих живой юмор и временами поистине раблезианское удовольствие от мира. Иногда это бывало видно по его реакциям на самого себя, когда он писал: «Я — то, что я есть. Я часть мира. Моя болезнь и мое уродство — части мира. Они прекрасны в том же смысле, как могут быть прекрасны карлики или жабы. Моя судьба — воплощать собой гротеск».

Существовала сильно выраженная обоюдная зависимость между мистером Л. и его матерью, которая ежедневно приходила в госпиталь и проводила с сыном по десять часов, ухаживая за ним и удовлетворяя почти все его самые интимные физические потребности. Когда мать меняла ему пеленки и салфетки, на лице больного можно было видеть блаженное выражение довольного ребенка, смешанное с бессильным неприятием своей деградации, инфантильности и зависимости. То же самое можно было сказать и о матери. С одной стороны, она выказывала радость и удовольствие оттого, что может вселять жизнь в сына, любить и нянчить его, но с другой стороны, она выражала неподдельное возмущение тем, что ей пришлось пожертвовать своей жизнью ради взрослого, но совершенно беспомощного паразита-сына.

В конечном итоге мистер Л. стал первым больным в «Маунт-Кармеле», которому я назначил леводопу.
Мы назначили больному леводопу в начале марта 1969 года и постепенно довели дозу до 5 г в сутки. В течение двух недель эффекта практически не было, а потом произошло внезапное «превращение». Ригидность исчезла из всех конечностей, Леонард ощутил небывалый прилив энергии и силы. Он встал с кресла, начал с небольшой посторонней помощью ходить, снова обрел способность печатать на машинке и писать, заговорил громким и ясным голосом — чего с ним не бывало с двадцати четырех лет. В последние дни марта Леонард Л. буквально наслаждался подвижностью, здоровьем и счастьем, коих был начисто лишен последние тридцать лет. Все, что происходило вокруг, наполняло его неподдельным восторгом. Он походил на человека, очнувшегося от долгого кошмара — или выздоровевшего после тяжелой болезни, или на человека, восставшего из могилы, или вышедшего на волю из сырой темницы, — которого опьянила красота окружающего мира.

(кадр из худ. фильма «Пробуждения»)
В течение этих двух недель мистер Л. был пьян реальностью — упивался ощущениями, чувствами и отношениями, ранее в течение долгих бесконечных десятилетий недоступными либо искаженными. Он очень любил выходить из госпиталя в сад, с удивленным восторгом прикасался к цветам и листьям, иногда целовал их или просто прижимал к губам.
Вдруг ему пришло в голову посмотреть ночной Нью-Йорк, который (несмотря на близость) был двадцать лет недосягаемым для мистера Л., хотя он страстно желал увидеть его. Из ночных поездок он, как правило, возвращался бездыханным от восхищения и благоговения, словно Нью-Йорк был жемчужиной мира или по меньшей мере Новым Иерусалимом.
Теперь в «Божественной комедии» он читал «Рай», хотя последние два года не заходил дальше «Чистилища» или «Ада». Он читал Данте со слезами счастья. «Я чувствую себя спасенным, — говорил он, — воскресшим, заново рожденным. Ощущение здоровья приближает меня к Благодати… Чувствую себя как влюбленный. Я прорвался сквозь барьер, отделявший меня от любви».
«Я жаждал и томился всю жизнь, — говорил мне мистер Л., — но теперь я полон. Я умиротворен. Удовлетворен. Я не хочу большего». Леонарда покинули враждебность, тревога, душевное напряжение и низость. Их место заняло чувство легкости, гармонии и уюта, дружбы и родства со всем и всеми, чего он никогда в жизни не испытывал — «даже до паркинсонизма», первым делом признался он мне. Дневник, который больной начал вести в те дни, изобиловал выражениями изумления и благодарности. «Exaltavit humiles!» — писал он на каждой странице. Были и другие восклицания подобного рода: «Ради этого стоило всю жизнь страдать от болезни»; «Леводопа — благословенное лекарство, оно вернуло мне все возможности жизни. Оно выпустило меня из заточения, в котором я томился до сих пор»; «Если бы все чувствовали себя так же хорошо, как и я, то никто не стал бы помышлять о ссорах и войнах. Никто не стал бы думать о господстве и обладании. Все люди просто наслаждались бы собой и друг другом. Они бы поняли, что Святые Небеса находятся здесь, на земле».

В апреле появились первые признаки ухудшения. Избыток здоровья и энергии, переполнявший мистера Л. («благодати», как он сам это называл), стал слишком велик и экстравагантен, приобретая черты мании величия.
Он начал ощущать себя мессией, сыном Божьим. Теперь он ясно «видел», что мир одержим дьявольскими силами, испорчен ими, и только он, Леонард Л., призван в мир для борьбы со вселенским злом. В своем дневнике он записал: «Я поднялся. И я до сих пор продолжаю подниматься. Я восстаю из пепла поражения к славе величия. Теперь должен я встать и обратиться к миру». Он действительно начал собирать в коридоре группы пациентов и писать множество писем в газеты, конгрессменам и даже в Белый дом [На самом деле мистер Л. не отправил ни одного письма по адресу, а себя с иронией называл не иначе как «герцогом Паркинсонским»].

Госпиталь действительно изначально назывался «Приют "Маунт-Кармель" для калек и умирающих». И хотя мрачное и скорбное название было изменено, характер самого учреждения остался в какой-то степени тем же.

К середине мая Леонард Л., по его собственному выражению, был «заряжен» и «перезаряжен» большим избытком всего, слышал великий зов. Его переполняли сексуальные влечения и агрессивные чувства и охватывали жадность и всеядная прожорливость, принимавшие самые разнообразные формы.
«С леводопой, кипящей в моей крови, — писал он в то время, — для меня нет в мире ничего, чего я не смог бы сделать, если бы захотел. Леводопа — это мощь и непобедимая сила. Леводопа — это необузданность страсти, эгоистическое всевластие. Леводопа подарила мне силу, какой я всегда жаждал. Я ждал леводопу тридцать лет».

Во второй половине мая чтение стало весьма затруднительным из-за неуправляемой спешки и персеверации: стоило больному начать чтение, как оно становилось все быстрее и быстрее, заставляя мистера Л. забывать о синтаксисе и смысле прочитанного. Чувствуя, что нарастающий страх и предчувствие полного распада лишают его разума и цельности мышления, мистер Л. делает последнюю попытку взять себя в руки и решает в начале июня написать автобиографию. «Это позволит мне собраться и взять себя в руки, — говорил он, — это позволит изгнать демонов. Я освещу все ярким дневным светом».
Больной печатал автобиографию практически беспрерывно: по двенадцать — пятнадцать часов ежедневно. В эти моменты он действительно «собирался» и брал себя в руки.

В то время он не раз говорил матери: «Почему бы тебе не уехать на неделю или на месяц куда-нибудь, хотя бы во Флориду, где ты смогла бы отдохнуть. Сейчас я полностью независим, и нет необходимости в постоянном твоем присутствии. Теперь я могу делать все, что нужно, самостоятельно». Мать была страшно обеспокоена такими чувствами сына и ясно показала этим, что именно она нуждалась в отношениях симбиоза и взаимной зависимости.
Она сама пришла в немалое волнение, не один раз являлась ко мне и другим врачам, жалуясь, что мы «отняли у нее сына» и что она не сможет жить, если не «вернет» его: «Я не выношу Лена таким, каким он стал теперь: активным и полным решимости действовать самостоятельно. Он отталкивает меня. Он думает только о себе, а я так хочу быть ему нужной — это главная и единственная моя потребность. Лен был моим младенцем все последние тридцать лет, а вы отняли его у меня с помощью вашего проклятого эль-допи!»
[Отношение миссис Л. не было оригинальным. Такое же отношение к нашим пациентам проявляли и другие родственники. Восстановление самостоятельной активности и независимости не всегда радостно воспринималось родственниками и встречало пассивное, а то и активное сопротивление с их стороны. Некоторые родственники строили свою жизнь на фундаменте болезни своих близких и, по меньшей мере подсознательно, делали все, чтобы усугубить болезнь и усилить зависимость. Часто приходится наблюдать такое социальное и семейное стремление к аггравации болезни в семьях, отягощенных невротическими и психиатрическими расстройствами, а также в семьях с предрасположенностью к мигрени.]

На самом деле Леонард Л. страдал галлюцинациями в течение многих лет — они начались задолго до того, как он стал принимать леводопу (хотя сам больной не мог или не желал признаться мне в этом до 1969 года). Будучи большим поклонником сцен жизни Дикого Запада и ковбойских фильмов, Леонард Л. заказал эту старую картину давно, еще в 1955 году, с единственной и четко выраженной целью: галлюцинировать, глядя на нее.
У него вошло в обычай устраивать для себя эти дневные галлюцинаторные спектакли каждый день после обеда. Только после того как больной обезумел, принимая леводопу, эти хронические (и комичные) доброкачественные галлюцинации вышли из-под разумного контроля и приняли откровенно психотическую форму.

Оливер Сакс «Пробуждения»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...