Monday, June 01, 2015

Елена Шварц, из юношеских дневников/ Elena Shvarts, diaries (1959-1963)

19 августа 1959
Мы уже давно приехали в Сочи. Город мне очень понравился, но особенно море. Только здесь я поняла, какое счастье мне доставила мама. Скучаю по Тбилиси. Решила наконец написать «грузинский базар».

Мы приехали в Тбилиси. Здесь все удивительно и не похоже на нашу жизнь, особенно люди. Они темпераментные, может быть фальшиво, много поют и так же много пьют. В Тбилиси нет слов «мало», только «много», даже на базаре все продают в большом количестве, полкило ни овощей, ни фруктов не продают.
В Тбилиси много любопытных мест, но мне больше всего понравился базар. Это большое двухэтажное здание. Как только входишь, сразу на тебя со всех сторон обрушиваются крики, визг, ругань. Шум стоит невероятный. В Тбилиси вообще много кричат, например, иду я однажды по улице, вдруг слышу душеразди­рающие крики, оборачиваюсь: что это? Пожар, наводнение, драка? Оказывается, это грузчики-грузины мило беседуют. То же самое происходит и на базаре.

27 мая 1961
Кстати, почему я пишу дневник как письмо? Письмо кому?

29 июня 1961
В Киеве
Он очень зеленый. Очень красив Владимирский собор, мы туда ходили, с Зиной Шарко. Она влюбилась в дьяка, очень массивного, с двойным подбородком и очень красивым голосом. В соборе много людей неверующих. Но попадаются настоящие неистовые — они молятся плача, забыв все на свете, кроме Бога. Если бы я родилась раньше, я бы наверное тоже верила. Настоящая вера чиста.
Когда мы были в дымном соборе, на улице шел дождь и внутри тоже пахло дождем.

3 октября
Я видела в журнале «Америка» Ван-Гога «Звездное небо». Это здорово крутящееся бурное небо и маленький город. Это напомнило Коктебель. Небо очень современно написано, хоть и в 19 веке.

[...] Корогодский говорит, что я нарушила законы биологического развития. Пускай, я хочу все знать и видеть, а потом понять. Не верю, что понимание невозможно.

28 декабря 1961
30 марта началась менструация. Это и было переломным моментом. Я почувствовала тоску, чувство весеннего дерева, женскую хитрость и животные инстинкты. Что-то живое, светлое, грязное и темное борется в душе.

10 марта 1962
Я очень хочу понять, что творится вокруг, ради чего, кто — я. Надо чувствовать исключительность каждого. Это — главное. Кто не чувствует свою исключительность — безнадежен.

сентябрь 1962
Мне надо много работать, писать. Позавчера ночью мне вдруг стало страшно от того, что я умру, ничего не сделав. Умирает столько людей, и я еще одним скелетом в землю.
[...] Надо больше работать, каждый день, хотя бы для того, чтобы не так страшно было умирать.

30 сентября 1962
Сегодня мы с мамой гуляли в Летнем саду, потом пошли в Михайловский, оттуда по каналу Грибоедова к Дому книги. В садах пахло как в винном погребе — душно и сладко. Лежали опавшие листья — желтые и рваные. В Михайловском саду много художников. Осенние пейзажи. У входа — художник, он стоял к картине боком, почти спиной. Длинная аллея и человек в зеленом пальто, человек был очень высокий, и стало грустно. Потом мы спустились к Лебяжьей канавке. Мама бросала туда листья, они плыли к мосту.

23 января 1963
Человек, переходный вид животного. Людей надо жалеть, поэтому нельзя быть жестокой.
А слава? Тебе нужна слава среди животных? Она приносит разве только материальные блага и успокоение. Успокоение замедляет превращение человека в более высший тип животного.

9 февраля
Умерла тетя Оля. Всю жизнь она была и вдруг нет.
Мне страшно стало. Когда умер дядя Нёма, я только тогда поняла, что такое смерть, а сейчас еще глубже. Берту жалко, но она уже спокойнее. Завтра похороны, но я не пойду. Страшно как! Была добрая, подстригала меня, и вот лежит сейчас где-то холодная. Дядя Рома искал могилу, нашел и себе заодно место купил. И это страшно. Она очень хотела жить.

[...] От смущения я была развязной.

[...] У мамы (она го­ворит та) болит почка. Год назад я, сильно на нее разозлившись, ударила ее. Она целый год мучает меня, говоря все время об этом.

10 августа 1963
Была сегодня у А.А. Ахматовой.
Я думала, что она святая, великая. Она — дура, захваленная. Кроме себя ничего не видит. Лицо противное, только нос хороший.
Про мои стихи, посвященные ей, сказала — почему вы мне принесли такие злые стихи? Почему за меня не надо молиться? За меня все молятся... — я ей пыталась объяснить, что, наоборот, я же молюсь за Вас, но она не слушала. Она заведомо знала все, что я скажу, ей, бедненькой, было скучно. Меня она даже не слушала, я встала и ушла. Очень расстроилась, потому что я в нее очень верила.
Ю.А. говорит, что ее раздражила статья о Цветаевой. Ахматова сказала, что Цветаевой не хватало вкуса. И жизнь, и стихи — все у нее проще, легче, чем у М.И. Как Цветаева буду. Была б она жива, она бы поняла меня. Ах­матова чем-то похожа на Грудинину, только в сказанном (изреченном) не сомневается.

сентябрь
Сейчас гуляли с Андреем и Ниной Цинкович по Черной речке. Вдруг видим толпу — утопленница. Желтая, синяя. Гогочущие парни. Ужас — над зеленой грязью, над черной улицей. Она лежит как в полете и кулак у глаз — будто плачет. Восковая, великая, жалкая. Страшно. Лежит и все, ничего не видит, не слышит. Лучшая смерть — на костре. Но все равно. Нет бога. Все бессмысленно. Жутко.

...Голова болит. Устала я. У меня теперь к музыке очень жадное чувство, я ее животом хочу, а не ушами, не головой.

...Небо было голубое, но как-то болезненно-голубое, что-то ядовитое светилось весь день над голубым. И вдруг понеслись очень быстро огромные, белые, вещные (вещественные) облака. Казалось — возьмешь их в руки и тяжело будет.

20 октября
Наташа прислала письмо. Такие мы чужие с ней, такие недоверчивые, и вдруг сделалась родной. При ней я молчу, потому что не могу говорить так, как я привыкла, и от этого чувствую себя идиоткой. Она пишет, что стихи ей очень понравились. «Не пей — это может загубить любую силу. Одно утешает, что у тебя на это нет денег. А из всего остального ты выберешься».

21 ноября
Снег, когда идешь по улице, завешивает со всех сторон, и очень холодно и одиноко. Тусклые автобусы, желтые газеты, мокрые пальто.

30 ноября
Через 15 минут наступит зима. Я буду писать в дневник теперь только правду. Не ту само собой разумеющуюся правду внешних событий, но правду внутреннюю, подложечную, правду едва мелькнувших мыслей и истинных побуждений, в которых очень часто мы не отдаем себе отчет. По Хлебникову: «смотришь на себя как на небо», записывать восходы и заходы духа.

источник: Елена Шварц – детские и юношеские дневники (1957-1964)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...