Wednesday, July 15, 2015

я не улавливал связи между школой и поэзией/ Salinger - Inverted forest

She was much less taken aback by the fact that this was actually "her" Ray Ford than she was by the fact that her Ray Ford remembered her at all. After all he was not salvaging her name out of an old cocktail party, but out of a childhood partitioned off by nineteen years.

Поразительно было даже не то, что это в самом деле оказался «её» Рэй Форд, а то, что «её» Рэй Форд ее вспомнил. Одно дело, если бы он, порывшись в памяти, извлек оттуда какую-нибудь давнюю вечеринку, но ведь от детства их отделяли девятнадцать прожитых лет!

Эдвард Мунк - Волна (1921)

"I never expected you to remember me," she said. She began to think and talk in jumps. "I read your book of poems last night. I'd like to tell you how-beautiful-I thought they were. I know that isn't the right word. I mean, the right word."
"It's very nice," said Ford evenly. "Thank you, Corinne."
[…] Corinne stood up, as though someone wanted her seat. "Well. I just wanted to tell you how much I loved them-your poems."

— Никак не думала, что ты меня вспомнишь, — произнесла она. Мысли и слова в беспорядке заметались. — Сегодня ночью я прочитала книгу твоих стихов. Мне захотелось сказать тебе, что они показались мне... красивыми... и я решила позвонить. Конечно, я не то говорю, но в общем
понятно.
— Мне очень приятно, — ответил Форд спокойно. — Спасибо, Корин.
[…] Корин встала, будто собиралась уступить кому-то место.
— В общем, я просто хотела сказать, как они мне понравились... я имею в виду стихи.

*
She and Ford had not described themselves over the telephone, and all she had to go on was Robert Waner's melba-toast [сухарики «мелба» (очень тонкие и узкие) по имени австралийской певицы Н.Мелбы/ Nellie Melba, 1861-1931] remark about poets almost never looking like poets because they would be infringing on the rights of all the chiropodists who are dead ringers for Byronthis and a badly-lighted image in her mind of a small-featured, light-haired little boy.

Они с Фордом не условились по телефону о том, как узнают друг друга, так что ей оставалось положиться на тонкое наблюдение Роберта Уэйнера, заметившего, что поэты почти никогда не похожи на поэтов, поскольку опасаются ущемить права мозольных операторов — вылитых Байронов; да еще на смутное воспоминание о маленьком светловолосом мальчике с мелкими чертами лица.

*
Ford was suddenly seated and smiling directly at her. She had to look at him squarely now. There wasn't even a glass for her to reach for.
Внезапно оказалось, что Форд уже сидит и улыбается ей. Теперь Корин была вынуждена смотреть прямо на него. На столе не оказалось даже стакана, к которому можно было бы потянуться.

*
Even if Ford had been a cyclops Corinne probably would have flinched a kind of happy, integrating flinch. Actually, the other extremity was the case. Ford was a man. Only the glasses he wore saved him from gorgeousness. I won't attempt to estimate the head-on effect of his looks on Corinne's unused secret equipment.
She was badly rattled, certainly and immediately had to use her social wits. "I almost thought I'd better wear my middie blouse*," she said.
[*a woman's or child's loose blouse with a collar that is cut deep and square at the back and tapering to the front, resembling that worn by a sailor]

Если бы Форд был циклопом, возможно, Корин задрожала бы от радости. Но тут вышло совсем наоборот. Форд был мужчиной. К счастью, он носил очки, которые мешали ему быть ослепительным мужчиной. Я не возьмусь оценить непосредственное воздействие его наружности на неиспользованные внутренние ресурсы Корин. Она, разумеется, дико разволновалась, но немедленно прибегла к светскому этикету и выдержке, заметив:
— Я жалею, что не надела блузку попроще.

*
They began to talk — that is, Corinne began to talk. She told Ford about her job; about Europe; about college; about her father. She suddenly told him all she knew about her lovely, wild mother, who had, in 1912, in full evening dress, climbed over the promenade deck railing of the S.S. Majestic. She told him about the Detroit boy who had fallen off the running board of her car in Cannes. She told him about her sinus operation. She told him just about everything. Ordinarily Corinne was not a talker but nothing could have stopped her that afternoon. She had whole years and even days full of information which suddenly seemed transferable. Apropos, Ford happened to have a high talent for listening.

Они разговорились — то есть Корин разговорилась. Она рассказала Форду о работе, о Европе, о колледже, об отце. Почему-то она вдруг рассказала ему все, что знала о своей красивой, взбалмошной матери, которая в 1912 году в длинном вечернем платье бросилась за борт с прогулочной палубы «Величавого». Она рассказала ему о парне из Детройта, вылетевшем на полном ходу из машины в Канне. Она рассказала о том, как ей оперировали носовые пазухи. Она рассказала ему — ну просто обо всем. Вообще-то Корин не была болтливой, но в тот раз ее прямо-таки понесло. Оказалось, были целые годы и отдельные дни, стоившие того, чтоб о них вспомнить. Кстати, Форд, как выяснилось, умел замечательно слушать.

*
"A friend of mine, Bobby Waner — he's my boss at the magazine — told me something yesterday. He said there are two lines in American poetry which regularly blow off the top of his head. That's the way Bobby talks."
"What are the lines?"
"Uh — Whitman's 'I am the man, I suffered, I was there,' and one of yours, but I won't say it in front of — I don't know — the chow mein and stuff. But the one about the man on the island inside the other island."
Ford nodded. He was quite a nodder as a matter of fact. It was a defense mechanism, surely, but a nice one.

— У меня есть приятель, Бобби Уэйнер — в журнале он мой начальник — знаешь, что он сказал мне вчера? Он сказал, что в американской поэзии есть две строчки, от которых ему мозг сносит. Бобби обожает такие словечки.
— И что же это за строчки?
— Одна Уитмена: «Я — человек, я мучился, я был там», и еще твоя... только мне не хочется повторять сейчас, пока мы едим, как это называется — чау-мейн? В общем, про человека на острове внутри другого острова.
Форд кивнул. Он, между прочим, часто кивал. Это, конечно же, была защитная реакция, но вполне симпатичная.

*
"Until I was almost twenty-three," he said abruptly, "the only books I had read — outside school — were the Rover Boys and Tom Swift series." The sound of italics was in this sentence, but he was speaking with a subsurface equanimity now, as though things were going quite in the right direction.

— Мне исполнилось почти двадцать три года, — сказал Форд решительно, — а кроме школьных учебников я читал только книжки из серий про Мальчиков-разбойников и про Тома Свифта. — Последнее он подчеркнул, хотя держался сейчас совершенно хладнокровно, будто речь шла о вполне нормальных вещах.

*
"I was a grown man a long time before I knew that real poetry even exists," Ford said, when the waiter had left. "I'd nearly died looking for it. It's — it's a legitimate enough death, incidentally. It'll get you into some kind of cemetery."
He smiled at Corinne — not self-consciously, and added, "They may write on your tombstone that you fell off a girl's running board in Cannes, for example. Or that you climbed over the railing of a transatlantic liner. I’m sure, though, the real cause of death is accurately recorded in more intelligent circles."

— Я уже давно был взрослым, когда узнал, что существует настоящая поэзия. Я чуть не умер, пока ждал. Это... это вполне настоящая смерть, между прочим. Попадаешь на своеобразное кладбище. — Он улыбнулся Корин, не стараясь произвести впечатление, и добавил: — На могильном камне могут, допустим, написать, что ты вылетел в Канне из машины твоей девушки. Или спрыгнул за борт трансатлантического лайнера. Но я убежден, что подлинная причина смерти достоверно известна в высших сферах.

*
"There was a woman," he told Corinne, "who used to come to the track every evening, in Florida. Woman in her late sixties. She had bright henna hair and wore a lot of make-up. Her face was pretty jaded and all that, but you could tell that she had once been very wonderful-looking." He blew into his hands again. "Her name was Mrs. Rizzio. She was a widow. She always wore Silver foxes, no matter how hot it was.
"I saved her a lot of money at the track one evening — several thousand dollars. She was a heavy, crazy bettor.
"She was very grateful to me and wanted to do something about it. First she wanted to send me to her dentist. (My mouth was full of gaps in those days. I'd had some dental work done, but not much. When I was fourteen some two dollar dentist in Racine had pulled nearly all my teeth.) But I just thanked her and told her I went to high school during the day and that I hadn't time to go to the dentist. She seemed very disappointed. She sort of wanted me to become a movie actor, I think.
"I thought that was the end of it. But it wasn't. She had another way of showing her gratitude." Ford said.

— Жила во Флориде одна женщина, — начал он свой рассказ, — она приходила на бега каждый вечер. Женщине этой было далеко за шестьдесят. Волосы ярко-рыжие от хны, лицо сильно накрашено. Лицо Вид измученный и все такое, но сразу видно, что когда-то была хороша. — Он снова подышал на руки. — Звали ее миссис Риццио. Она была вдова. Всегда носила серебристую лису, даже в жару.
Однажды вечером, на бегах, я спас ее деньги, много денег — несколько тысяч долларов. Она была ужасно азартной пьяна почти до бесчувствия. Миссис Риццио в благодарность захотела что-нибудь для меня сделать. Сперва надумала отправить к дантисту. (В то время мой рот зиял пустотами. Я посещал врачей, но редко. А когда мне было четырнадцать, один коновал в Расине взял да и выдрал мне почти все зубы.) Я вежливо отказался, объяснив, что днем хожу в школу и что мне некогда. Миссис Риццио безумно огорчилась. По-моему, ей хотелось, чтобы я стал киноартистом.
Я решил, что на том все и закончится, но не тут-то было. Она придумала способ выразить признательность кое-что поинтереснее, — cказал Форд.

*
"She began to push little white slips of paper into my hand every evening when she saw me at the track.
"She always wrote me in green ink and in a small but very legible handwriting. She printed.
"The first slip of paper she gave me had 'William Butler Yeats' written at the top of it, and under Yeats' name the title, 'The Lake Isle of Innisfree.' Under the title, the complete poem was written out for me.
"I didn't think it was a gag. I just thought she was nuts.
"But I read the poem," he told Corinne looking at her. "I read it under the arc lights. And then, just for the hell of it I memorized it.
"I started reciting it to myself under my breath while I waited for the first race to start. And suddenly part of the beauty of it caught on. I got very excited. I had to leave the track after the first race.
"I went straight to a drugstore where I knew they had dictionaries. I wanted to find out what 'wattles' were and what a 'glade' was and what a 'linnet' was. I couldn't wait to know."
"Mrs. Rizzio gave me a poem every evening" he said. "I memorized, and learned all of them. Everything she gave me was fine. I've never really reconciled her taste in poetry with her idea about my going into the movies. Maybe she just approved of money. Anyway, she gave me the best of Coleridge, Yeats. Keats, Wordsworth. Byron. Shelley. Some Whitman. A little Eliot . . .
"I never once thanked her for the poems. Or even told her what they were meaning to me. I was afraid of breaking the spell— the whole thing seemed magic to me.

Всякий раз, встречаясь со мной на бегах, она стала совать мне в руку небольшие белые полоски бумаги. Писала она всегда зелеными чернилами, очень мелким, но разборчивым почерком. Просто печатала.
На первой полоске, которую она мне дала, сверху было написано: «Уильям Батлер Йейтс», под фамилией — название: «Остров на озере Иннисфри», а ниже — выписанное целиком стихотворение.
Нет, я не подумал, что это шутка. Я решил, что у нее не все дома. Но стихотворение прочитал, — говорил Форд, поглядывая на Корин, — прочитал при свете прожекторов. А потом, черт его знает почему, выучил.
Я бормотал его себе под нос, дожидаясь начала бегов. И внезапно красота захватила меня. Я до того разволновался, что после первого забега ушел.
Я спешил в аптеку, потому что знал, что там есть словари. Мне не терпелось узнать, что такое «лозняк», «топь», «коноплянка». Я не мог дождаться.
— Миссис Риццио приносила мне по стихотворению каждый вечер, — говорил он, — я запомнил или выучил все. Она давала мне только хорошие стихи. Для меня навсегда останется загадкой, почему она, с ее поэтическим вкусом, хотела, чтобы я играл в кино. Не исключено, что она просто ценила деньги. Но, так или иначе, от нее я узнал все лучшее, что есть у Кольриджа, Йейтса, Китса, Вордсворта, Байрона, Шелли. Кое-что из Уитмена. Немного Элиота.
Я ни разу не поблагодарил миссис Риццио. Ни разу не сказал, как много значат для меня стихи. Я опасался, что чары рассеются — все это казалось мне волшебством.

*
I didn't have sense enough to do any investigating in a public library on my own. I could very well have used our high-school library, for that matter, but somehow I didn't connect our high-school library with poetry.

Мне не приходило в голову, что я могу сам порыться в публичной библиотеке. В моем распоряжении была и школьная библиотека, но я не улавливал связи между школой и поэзией.

*
"That was how I began to write poetry myself.
"I began writing eight or ten words of my own on a sheet of paper, in very large letters that I could read without any trouble. I did that for over a month, filling a couple of small, dime-store writing tablets. Then suddenly I quit. For no particular reason. Chiefly, I was saddened by my own ignorance, I think. Then, too, I was a little afraid I was going blind. There's never just one reason for anything.

Так я начал писать стихи сам.
Я писал слов по восемь-десять на листке бумаги очень крупными буквами, чтобы было легко читать. Занимался я этим около месяца и заполнил два небольших дешевых блокнота.
Потом я вдруг все бросил. Без определенной причины. Думаю, больше из-за того, что меня угнетало собственное невежество. Ну и, конечно, ослепнуть я тоже побаивался. У любого поступка причин обычно бывает несколько.

*
"I've never taken a drink in my life. I've never smoked, either. It's just that somebody told me when I was a small boy that drinking and smoking would dull my sense of taste. I thought it would be a good thing to have a perfect, unimpaired sense of taste. I still think that, in a way. I can't get past half my childhood dogmas."

Я никогда не брал в рот спиртного. Я и не курил. Когда я был совсем маленький, кто-то сказал
мне, что от алкоголя и табака притупляются вкусовые ощущения. Мне казалось, что хорошо иметь идеальные, незатронутые вкус и обоняние. По-моему, я до сих пор остаюсь в плену детских предрассудков.

*
"Every time I buy a ticket on a train I wonder that I have to pay full price. I feel momentarily cheated-gypped — when I see an ordinary, adult's ticket in my hand. Until I was fifteen my mother used to tell conductors I was under twelve."

До сих пор, покупая билет на поезд, я удивляюсь, что должен платить полную цену. Я чувствую, что меня провели, надули, когда у меня в руке обычный взрослый билет. Мне было пятнадцать, а мать все еще говорила кондукторам, что мне нет двенадцати.

*
If he hadn't already seen, Ford saw now that Corinne was in love with him, and he gave her a brief look that is fairly difficult to describe yet extremely easy to overanalyze. It had in it nothing quite so melodramatic as a naked warning, but surely a strong suggestion of, "Why don't you try to be very careful? That is, about me and all." The admonition of a man who either is in love with someone or something he doesn't happen to be regarding at the moment, or who suspects himself of having, at sometime in his life, either lost or forfeited some natural interior dimension of mysterious importance.

Если раньше Форд и не успел понять, что Корин любит его, то сейчас наверняка понял и окинул ее быстрым взглядом, который трудно описать, но зато легко проанализировать. В нем не было ничего столь мелодраматичного, как открытое предостережение, но скорее намек: «Не стоит ли поосторожней? Со мной, и вообще?» [Увещевание] Совет мужчины, любящего кого-то или что-то, в данный момент не существенное, или подозревающего самого себя в добровольной или вынужденной утрате неких врожденных свойств, имеющих почти мистическое значение.

*
She did almost all the talking. If he now talked at any length at all he talked about poetry or poets. On a couple of rare evenings he talked whole essays away. One on Rilke, one on Eliot. But nearly all of the time he listened to Corinne, who had her life to talk away.

Говорила теперь одна чаще Корин. Форд рассуждал подробно лишь о поэзии или поэтах. Два вечера, правда, выдались редкие необычные — он пересказал ей от начала до конца свои эссе. Одно о Рильке, другое об Элиоте. Но в основном он слушал Корин, которой надо было выговориться за целую жизнь.

Сэлинджер - Опрокинутый лес

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...