Tuesday, September 29, 2015

закопайте меня в голубое небо... Борис Лунин «Неслучайные заметы»/ Nonrandom thoughts - Boris Lunin

«Родился в 1892 году, в июне, в старой Москве, на Пятницкой улице, в квартире за магазином. В окне магазина на высоких витых ножках — дамские шляпки, на шляпках мёртвые птахи — белые синие, черные, — прогретые солнцем. За окном булыжная мостовая, припрыг колясок, вонища навоза и пыли, кровавый — от свеч — глаз церковного стекла...
В 1902 умерла мать.
В 1905 — всей семьей переехали в Петербург.
В 1929 — умер отец.
В 1941 — война.
В 1958, текущем, — мне 66 лет.
Подробности? Были, конечно. Да стоит ли о них — ничего особенного».

*
Умер мой давний, забытый друг юности. Я узнал об этом ночью, случайно, в нужнике, из обрывка старой газеты на ржавом гвозде. Жизнь — страшный подарок. Как можно детям делать такие подарки?

*
Я гляжу ночью в окно. Висит над бездной деревянный квадрат моего окна, словно портрет в комнате мироздания.

*
Когда придет смерть, жизнь виновато посмотрит на меня и скажет: «Я тут ни при чем, это она...» Кто вас разберет! — уныло скажу я.

*
У Рабиндраната Тагора унылые, глупые глаза старой цыганки. После Будды — кого удивишь? После Будды — что споешь?

*
Живой человеческий мозг вмещает мысль о смерти! И живет, и не распадается.

*
... «Гете, потрясенный смертью единственного сына»... (И. Эккерман). «Потрясенный смертью!» А я так верил в Гете!

*
На прилавке торчат бычьи головы, глядят на меня слезливой, склизкой радужью мертвых глаз. Жара, духота, вонь, мухи, и бегут с тусклой жести стола ручейки отзвучавшей крови.

*
Проснулся. Опять — Я!

*
Осень. Падают листья, беспомощно цепляясь за воздух.

*
Я всегда думал приблизительно. Я всегда жил приблизительно. Ах, если бы умереть приблизительно!

*
В этом доме я родился. Здесь раздался первый удар моего сердца.

*
Мир позирует за моим окном. Мне стыдно и неловко. Я высунулся в окно и кричу: — Не надо, не надо, я не умею рисовать!

*
Проснулся уставший, измученный бестолочью лет. А уж в комнате утро — глупое, молодое. И нечего с ним делать. И чего лезет?!

*
Люблю загонять себя в угол. Оттуда лучше видно.

*
Палка, на палке смирительная рубаха с длинными рукавами. Это и есть граница познания.

*
«Мертвые души» — самое необыкновенное, что было написано по поводу обыкновенных людей.

*
С утра нас отравляют надежды.

*
Вот уж действительно «обобрал» себя до нитки. (Сочинения Льва Толстого в 90 томах).

*
Все, что пишу,— сумасшедший поток мыслей, чувств, настроений, злости, жалости, обиды, отчаянья!.. Не могу я дрожать над каждым словом!.. Легко было разводить «чистописание» толстым, тургеневым, прочим; легко было холеному немцу Гете в комнате Нептуна брехать о цветах. А тут, в тесноте, когда трещит телефон, когда стучит машинка, когда исходит бедная жена в картинках, когда под окном пердит «Москвич», загоняя в комнату вонь бензина, когда за стеной орет Гмыря... Какой уж порядок, какая стройность!.. Пишу, как умею, вываливаю кучей мусор души, пройдет сто лет, разберутся потомки, если к той поре не уйдет «крик души» в клозет!.. Поймите же, Бога ради; некогда мне, некогда! Скоро спеленают меня, скоро кинут меня в яму, закидают землею, воткнут в могилу крест, посадят на горб ворону... кррр... кррр... кррр....

*
Люди, глупые, не знают, что жизнь их висит «на волоске». И висят на нем всей своей тяжестью.

*
Фр. Ницше — больной, умирающий, на грани безумия, пишет: «Надо быть сильным, здоровым, мужественным...» Слово — последнее убежище отчаяния.

*
Каждый человек в отдельности — и грустный, и незащищенный. А вместе — убивают друг друга.

*
Левин — толстовец в его наихудшем виде. Облонский — Толстой в его наилучшем виде.

*
Да не глядите так печально на мой труп! Я решительно никакого отношения к нему не имею.

*
Ночью в открытое окно подуло бесконечностью. Знакомый запах. Да вот, не могу вспомнить: что, где, когда...

*
Падают, один за другим, мои современники. Падают, точно деревья, объятые пожаром. Я стою у окна, медный от зарева... жду очереди. Мысль о гибели — все настойчивей, все тверже, все прозрачней. Я кричу. Я слышу. И глохну от крика.

*
Я Тебя не просил. Я мог отлично обойтись без жизни!

*
ВОДОРОДНАЯ БОМБА — вот кратчайшая теология моего века!

*
Нет, вы толком мне объясните, что есть мозг, и как же так в костной коробке, в пол киле мяса, плывут облака конца века, и лес стоит дремучий, и кричит паровик, и горят огни дач, и стелется дым папиросы, и живут люди, давно зарытые в ямы...

*
За окном мороз, высоко в небе торчит красный кружок зимнего солнца. И тяжко кричат вороны. Бедный я, бедный!

*
О, Господи, погаси мою мысль — не вижу Тебя, даже этот скудный свет, что Ты зажег во мне, мешает мне видеть!

*
Льва Толстого никогда не покидала мысль о странности мира. С этой мыслью он вставал, с этой мыслью ложился спать. А вот людей его круга никогда не покидала мысль о странности Льва Толстого.

*
«Как бы в восторге», «как бы в бреду», «как бы в исступлении» — так живут люди Достоевского. То есть ни минуты покоя! А мы разве — не так?

*
Возжечь бы свечу перед черной доской и уверовать в Бога, как деревенская баба!

*
Подмосковье, воскресный полдень на даче. Вся наша семья за чайным столом на террасе. Запах варенья и душистого чая. Плывут облака, и шумят деревья в серебряной глади самовара. Я оперся о стол подбородком и лениво гляжу в сад. Спать хочется от зноя и праздности! Сквозь дрему слышу голос отца, он читает газету — о землетрясении в Турции, о встрече французского президента с русским императором, об убийстве в Марьиной роще... Просыпаюсь на пустой террасе. Уже зашло солнце, потемнели земля и зелень, нервно дышат цветы и деревья в предчувствии ночи. В комнатах горят керосиновые лампы, отбрасывая золотую дорожку на террасу...

*
Санкт-Петербург. 1908 год. Я схожу по широкой парадной лестнице императорского театра вниз, к выходу домой... В открытые двери с ветром врывается снег, просквоженный внезапным светом уличного фонаря. Театральный разъезд! На лестнице тесно, люди жмутся друг к другу, встревоженные снегом и чернотой. С таким чувством всегда возвращаются от глупенького искусства к всегда умной жизни. Я выхожу на зимнюю площадь — еще до двух мировых войн. Сорок миллионов воинов, обреченных смерти на будущих полях битв — рожденных и нерожденных воинов, — бродят в потемках судьбы. Я сажусь в сани и долго еду по тихим, заснеженным улицам старого Петербурга. В домах гаснут огни.
— Н... но! — покрикивает извозчик, замахиваясь кнутом.

*
Как шевельну память, все, что случилось за годы, все, что стало тенью, — диву даюсь человеку: живет же, сукин сын, как ни в чем не бывало в этакой страшноте!

*
Сократ без умолку болтал перед смертью... От стыда, от последней застенчивости.

*
За окном грохочет гром, дождь льет как из ведра, душная, душистая, черная летняя ночь начала века!... Даже всплакнул я, так это здорово прошибло меня давно прошедшим!

*
Вербный базар в старой Москве. Солнце, лужи, люди. Гроздья детских шаров — красных, синих, лиловых — рвутся в небо. От пряников тяжкий дух меда и весеннего ветра. Бабы и мужики в тулупах — глаза голубые, жесткие. Птицы носятся в воздухе. Звонят колокола, путаясь в паутине веревок...

*
Зимний вечер, сквозь окно синий-синий снег на крыше, огненный, золотой коврик на полу от пылающей голландской печи и невыразимая детская грусть, страшней которой и нет на свете!

*
Уйти бы в синий рафаэлевский мир, разыскать детство, папу, маму, нашу квартиру.

*
Большая теплая туча повисла над древним монастырем. Тревожно сияет купол внезапно потемневшим золотом. Вспыхнула зелень травы... Духота душистая! И великая тишина российского предгрозья!

*
Духовник мне нужен, да такой, чтоб орал на меня, чтоб унижал меня, чтобы смешал с дерьмом, как о. Матвей Гоголя!

*
Кто бросил меня вниз, на землю? Бросил и забыл. Сколько нас здесь — брошенных и забытых! Как напомнить о себе?

*
Какое уж бессмертие, если на земном шаре два миллиарда человечьих голов, прибавь сюда головы зверей, птиц, рыб, насекомых... Я не могу, я заплачу!

*
Загляните в глаза зверю. Сколько грусти в глазах! А ведь не читали — ни Чехова, ни Достоевского. Грусть предшествует литературе.

*
Все живое глядит на мир как бы сквозь сон. Только человек вскочил со сна и кричит: — А? Что?..

*
Вмещаю весь ужас, все бессмыслие жизни и смерти, и не схожу с ума. Ох и хитер же человек!

*
Вот бы с утра знать, что к вечеру обязательно умру. Весь день провести с этим сознанием. Как прекрасно жестоко! Я такой, такой маленький!

*
Шум жизни! А шуму-то на вершок от земли. Чуть заберешься повыше, тишь, синь, благодать!

*
Две мировых войны. И опять горят огни в окнах родильного дома.

*
Вот кончится война и миллионы рук, тех самых, которые недавно сжимали винтовку и автомат, водили танки и самолеты, убивали людей, потянутся к полкам — за Пушкиным, Толстым, Шекспиром, Данте, Гете... Что найдут эти люди, прошедшие сквозь ад современной войны, в детских книжках глупого прошлого века! Да ничего не найдут!... А вдруг найдут? И эта война не последняя?
(1943 год)

*
«Лестницу, скорее лестницу!» — кричал Гоголь в полубреду, умирая.

*
Бок о бок со мною ночь. А у меня ничего, кроме слов. И смешно кидать туда, в дремучую звездную чашу: ОТЧЕ НАШ!... И ждать ответа. Гляжу на свои ладони и четкий разрез пальцев. У всех такие же пальцы, все скроены по одному патрону. Все для меня теперь искусство, надо всем могу плакать, все для меня теперь... аллеи, парки, нимфы!... Я вступил в лучший, «голубой» возраст души, уже надгодный, потусторонний, астральный, склеротический. До чего же здорово устроен человек. Ну зачем тебе жизнь? Посмотри на себя — ты слаб и ничтожен.

*
На всех языках мира взывают люди к небу. А небо глухонемое... с рожденья.

*
Сумерки предгрозья на даче, внезапная темь травы, немота сада в июньский полдень — и синий, сонный дымок самовара... Милая, сумасшедшая глушь начала века!

*
Как растерялся Гоголь перед смертью, как забегал, как засуетился! И «Переписка» не спасла, и отец Матвей, и Гроб Господень!

*
Умирать надо подальше от друзей и родных, чтобы сожрали прах злые птицы. Лишь бы не «утопать в цветах». [// Небесные похороны]

*
Долго всматриваюсь в себя. И чем дольше всматриваюсь, тем чужее кажусь. Язык, глаза, зубы — до чего же страшно!
[//Кожушаная: Мне сказали однажды, что, если смотреться в зеркало полчаса, глаза в глаза, можно сойти с ума. Я смотрела в зеркало, глаза в глаза, пять с чем-то минут. Хватило. Не смотритесь в зеркало больше пяти минут.]

*
Через десяток лет вот также за окном будет выть метель. Также будут дрожать стекла окон. И также будут восклицать люди: «Какая метель!» А мы все, все наше поколение, к тому времени уляжемся в землю, чтобы никогда уже больше не встать. Тяжкая тень Исаакиевского собора, полыхание высоких свечей, дрожь золота и крики певчих: ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!... На плошали перед собором чернота весенняя, мелькание свечей, сладкий запах куличей, и глаза человечьи, ужасно грустные, с тайной надеждой на воскресение!

*
Я сижу у окна, гляжу в сумерки осеннего утра. Одинокий желтый лист кувыркается в воздухе. Я — единственный его зритель. Кому нужен желтый лист! Я высунулся в окно и, назло соседям, кричу: «Браво, браво, браво!...» Напротив, в доме, вспыхнул огонь. Человек пустыми глазами посмотрел на меня и прошипел: «Дурак».

*
В любую минуту могу покончить с собой. Это держит меня в состоянии боевой готовности.

*
И Лютер, и Магомет, и Будда, и Христос были все-таки люди. Это очень досадно. Ну, голова бы львиная, или крылья, или, скажем, ноги собачьи. Ну, хотя бы чуть странности. А то ведь люди!

*
Гляжу ли на зверя, на птицу — все мне кажется, что они много взрослее человека. Есть в человеке что-то неприятно-ребячье.

*
Если что и роднит нас с обезьяной, так это грусть. Вот сильнейший довод в пользу учения Дарвина.

*
О. Генри писал для людей очень равнодушных к бессмертию.

*
Слезами Его не прошибешь. Сколько наплакало человечество, а Он и бровью не повел. Давайте же, друзья, — не молитвенным, не униженным, не рабьим, а черствым, волчьим взглядом поглядим на Него. Кто знает, может, и прошибем!

*
Когда умру, закопайте меня в голубое небо. И поставьте на могилу белое облако.

*
Сквозь птичьи живые перья просвечивает розоватый мешочек. В этот мешочек зашита жизнь.

*
Все пошло от человечьей слабости — литература, искусство, поэзия... Дайте только отдохнуть человеку, дайте оправиться, встать на ноги, набраться сил. НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ!

*
Один на детском стуле, возле громады органа — Иоганн Себастьян Бах. Худые, желтые, стариковские пальцы бегут по лунной дорожке клавишей. Из медных горл рвется в небо черная пыль «Реквиема», протухшая трупом. Давится орган тошной грустью звуков, будто заглатывает жертву, перемалывая мясо и кости в сумасшедшей духоте кишок!

*
Сижу у окошка в мир старою блядью, стертой годами. Из горла кадык, из морды просинь жил и обвалы беззубья... А тут апрель, весна, набухают почки дерев, исходят потомством звери и птицы... И скушно мне, и грустно мне, бежит слеза ручейками морщин.

*
С моей кончиной ничего не изменится: по-прежнему будет шуметь бачок в духоте сортира, тесня железное горло труб человечьим дерьмом, по-прежнему будут брюхатеть бабы, вышибая из брюха себе подобных. По-прежнему...

*
Перестанет шуметь мое сердце. И никто не заметит, что в мире стало чуть тише.

*
Я сошел с трамвая на окраине города. Здесь конечная остановка: чужие места, бездорожье!...

*
Звери понятия не имеют об искусстве. Люди понятия не имеют о жизни.

*
Запах сосны и пыли в конце рельсового пути. Здесь мы жили в самом начале века, в селе Богородском, на даче. Еще глядели в мир мои молодые родители. В саду сияли шары на деревянных поставах. Пела калитка, суля, всякий раз, приход таинственного гостя. А к вечеру меж дерев загорались огни дач. Кричал паровик, тяжко отдуваясь гарью. В комнатах запах свежего теса и сырой травы. Огромный медный месяц глядел разом во все окна...

*
Люблю тяжкий дух казенного православия — тоненькие восковые свечи на медной тарелке, пресную просфору, бескровные лица монахинь и трубный глас попа, возвещающего ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ!

*
Как завидую я несчастному индусу, под низким потолком, в большой, многодетной семье, в заботах, в нужде, но всегда с совершенным почтением... к Будде!

*
1908 год. Пасхальная Светлая ночь. «Христос Воскресе!» — кричат в церкви. Колокольный звон, пожар свечей и зарево золота! На дворе апрель, весна, и в каждом дому сладкий запах кондитерской. Окна блистают кровиной первых лучей и летит красная пыль в сумерках спален!

*
Задрожал гроб и пополз вниз, в пекло печи... А когда возвращались домой, с похорон, чей-то голос назвал покойницу «Женькой». Я даже всплакнул в тишине зимнего вечера. (Хоронил друга детства — Женю Козыреву)

*
Разве так стучат в двери Вечности! Посмотрели бы, Метерлинк, как стучал Лев Толстой. Он стучал руками и ногами, точно пьяный мужик в двери своего дома.

*
Я задерживаюсь теперь в жизни лишь из-за мелкого любопытства. Не более того.

*
Целый день думал о пустяках, и жизнь казалась бесконечной. К ночи подумал о значительном, и жизнь показалась мгновением.

*
У большинства людей такой озабоченный вид, будто они бессмертны, будто навсегда утратили надежду умереть.

*
Детство совсем не счастливое — оно очень грустное. У всех. Его называют счастливым за чистоту грусти.

*
Запах травы, камня и клена возле церкви, осенью, в старой русской провинции. Какой запах!

*
Со мной никто не согласовал вопроса о моем рождении. И вот, вся жизнь уходит на писание жалоб.

*
Ни разу не видел в церкви веселого Чудотворца. Все какие-то заплаканные, кислые. Придешь в церковь за утешением, а они глядят на тебя со стены, точно сами утешения просят.

*
Вот бы распороть небо! А вдруг там ничего, кроме дождя и снега?

*
Боятся смерти все. Думают о смерти одиночки.

*
Гляжу ни девичий портрет бабушки, матери моей мамы. Меня и мамы тогда и в помине не было. Потом бабушки вышла замуж — меня и мамы все не было. Потом родилась мама — меня не было. Потом мама стала девушкой — меня не было. Потом мама вышла замуж — меня все не было. Потом родился Я. Сейчас нет ни бабушки, ни мамы. И меня скоро не будет. Господи, что же это такое?

*
Июнь. Белые, жирные, как младенцы Рубенса, облака.

*
Лев Толстой — писал, писал, писал... София Толстая — рожала, рожала, рожала...

*
Люблю вспоминать годы, когда меня совсем не было — тихие, ясные годы.

*
Врата в «мир иной» — Рафаэлева синь, бабий лик Христа и розовые клочья душ.

*
Лопнет сосуд в моем мозгу и... завалится мир — небо, солнце, звезды, государство, народы!... А вы пугаете меня мировой войной, ракетами, разрушениями, гибелью цивилизации... дитя вы малое!!

*
Осенние поля лежат печальные, пустые. Люди обобрали землю и ушли.

*
Зоосад. Огромная клетка, а в ней ничего, кроме свалявшейся шерсти. Гляжу сквозь решетку, тянет отхожим местом... и стучит, стучит, стучит мешок без смысла, без веры.

*
Яснополянский домик. Еще жив Лев Толстой, и приезжают к нему люди именитые и безымянные, со всех концов земли. С трепетом ждут появления великого писателя. А Лев Толстой — маленький, старенький, в «толстовке» — спрятал глазки в дремучей чаще бровей и глядит оттуда, точно зверек из клетки. Не знает, что и сказать. Сам безутешный, сам бесприютный. И несет детский лепет из Лао-цзы, Магомета, Будды и собственных сочинений... За окном синеет снег, в комнатах сумерки и запах керосина. Низенький потолок, на полках книжки, на стенах предки, давно затихшие... Скучное, былое, уютное, грустное...

*
Заела меня банальность, никакого величья — трактирный мудрец, с одним на уме: ВСЕ ПРОЙДЕТ!

*
Мадонна с младенцем. Даже Боги одержимы дурью рода!

*
До чего неточен язык моих «замет»! А сам-то я у самого края последней, свирепой, безъязыкой точности!

*
Чехов боялся смерти, но редко говорил о ней. Трудно говорить. Лев Толстой боялся смерти и постоянно говорил о ней. Трудно молчать.

*
Иной раз, в бешенстве, кричу мозгу: замолчи! А мозг, как эхо: за...мол...чи...и...и...и...

*
А может, в слезах моих и муках, в собачьей возне с самим собой больше религии, чем в посте и молитве? И вовсе не нужен скит, а лучше здесь вот — с родней и друзьями, с машинкой, с газетой и телевизором... А!

*
Прыгает телега по колее; на задке стучит, гремит ведро. Полдень, жаркое солнце, пылища. В телеге мужик-борода и «рублевский» загар лица. Вокруг поля, синие, желтые, белые глаза цветов и сонные облака. Орет паровик, еще царь на престоле, еще умиляется Лев Толстой народу, еще за городом, в «явочной» квартире коптит лампа и поет чахотошный жид, в табачном дыму, картавя «отречемся от старого...»

*
Хорошо на заре, чуть захмелев, выйти из кабака, в южном порту, на туманную, чуть закрасневшую улицу, пропахшую пылью и морем!...

*
В романах Достоевского не на чем отдохнуть — ни пейзажа, ни зверя, ни птицы. Все люди, люди, люди!

*
Прочел «Жана-Кристофа» и так устал! Сколько накричали люди! Я вышел на улицу — в ночь, в мороз, в тишину, в прекрасный, окоченевший мир. И разом отдохнул. А вы говорите — литература, искусство...

*
Гаршин бросился в пролет лестницы; Ап. Григорьев спился до белой горячки; Есенин удавился; Маяковский влепил себе пулю в сердце; Лев Толстой «бежал из Ясной Поляны»; Врубель умчался в карете в сумасшедший дом... Пора и мне всерьез подумать, как бы «поэнергичнее» окончить дни!

*
В метро. Головы, головы, головы... СТАДО! И я в стаде. Ох, тяжко быть на людях!

*
Дым залетел в мое окно, запах знакомый, давний, далекий из детства, когда самовар у «черного» крыльца дачи разжигали сосновыми шишками. Тут же в синих сумерках дыма лужи, куры, утки, гуси, и из серых колец шерсти голубые глаза дворняги!

*
Ромашка глядит на меня унылым желтым глазом. Я гляжу на ромашку унылым голубым глазом. Ромашка вянет, и я вяну... Выпьем, ромашка!
[// Ерофеев: Или вот, например, одуванчик. Он все колышется и облетает от ветра, и грустно на него глядеть... Вот и я: разве я не облетаю? Разве не противно глядеть, как я целыми днями всё облетаю да облетаю?..]

*
И Мартин Лютер, когда задумал убить себя; и Лев Толстой, когда прятал веревку, чтобы не удавиться; и Гоголь, когда сжигал рукопись «Мертвых душ»; и Магомет, когда готов был броситься с высокой скалы, чтобы избавиться от давившей его тоски; и Христос, незадолго до смерти, испустивший страшный крик: «Отче, в руки Твои предаю дух мой!...» Всех, именно в такую минуту, ПОСЕТИЛ БОГ.

Борис Семенович Лунин (1892—1960) «Неслучайные заметы»

см. также: Борис Лунин, биографический очерк

Sunday, September 20, 2015

Бунинские цитаты о радости пития/ Ivan Bunin about joys of spirits

«Потом он вспоминал встречи с белградскими писателями на ужине в Пен-клубе, изумительный суп и белое шумадийское вино, в котором весь гений этой зеленой страны».
Александр Бабореко. «Бунин. Жизнеописание»

«Когда Симонова заявила, что французские вина не идут в сравнение с советскими, в клане эмигрантов раздался крик протеста.
— Нельзя же серьезно утверждать, что красные вина (Бунин сделал ударение на прилагательном) по качеству превосходят французские!»
Ум-Эль-Банин. «Последний поединок Бунина»

«Ночевал я на станции и утром отправился обратно пешком (до Севастополя — 40 верст). Сначала шел прекрасно; в Байдарах есть трактир, зашел, ел яйца, пил крымское вино».
Из письма Бунина родным

«— Ничего, милый, — ответил он [Шаляпин], — как-нибудь донесу!
И, действительно, донес, как я ни отбивался. А донеся, доиграл «богатырскую» роль до конца — потребовал в номер бутылку «столетнего» бургонского за целых сто рублей (которое оказалось похоже на малиновую воду)».
Иван Бунин. «Шаляпин»

«Это было угловое кафе „Дом“, где не в пример другим монпарнасским кафе с их модернизированными залами, огромными зеркальными окнами и обилием электрического света сохранилась в те годы старая париж­ская обстановка: молескиновые диванчики вдоль стен, не очень опрятные передники гарсонов, старомодные мраморные столики, цинковая стойка.
Как обычно по вечерам, в кафе уже стояли облака табачного дыма. За столиками сидели завсегдатаи: художники в клетчатых куртках, незадачливые литераторы с косматыми прическами, непризнанные гении. Многие из них проводили за чашкой кофе одинокий вечер, потому что дома было нетоплено. Они попыхивали трубками, говорили о Матиссе или о Браке. У стойки шумели подвыпившие матросы с красными помпонами на синих шапках.
Мы уселись с Буниным за свободный столик и заказали по рюмке мара. Есть такая французская крестьянская водка. Помню, Бунин понюхал рюмку и сказал:
— Хороший мар, новыми сапогами пахнет!»
Антонин Ладинский. «Из парижских воспоминаний»

«Мгновенным и безошибочным взглядом [Бунин] находит свободный столик любимого официанта. И тот, словно предчувствовав приход дорогого гостя, уже бежит к нему с подогретой бутылкой красного вина в салфетке — Бунин всю жизнь пил много красного вина — и вазочкой соленого миндаля».
Юрий Нагибин. «Человек из ресторана»

«Любил он все „первоклассное“. По­мню, как-то сказал он мне: „Пьете вы здесь всякую дрянь! Угощу вас хорошей шведской водкой“. И повез меня в какой-то шведский бар, в котором его знали, так как бармен называл его Mr. Bounine. Водка была действительно хороша».
Владимир Смоленский. «Воспоминания»

«Веселились они у Доди на „Четвергах“, а свободные вечера просиживали в пивной Брунса за кружкой пива с сосисками — хозяин был австриец. Туда же к 11 часам приходили художники, и все сидели до полуночи».
Вера Муромцева-Бунина. «Жизнь Бунина»

«Вчера завтракал в Carlton’e у Гукасова. Богатство вестибюля, рестор. зала, много богатых американцев и англичан. Меню, как будто нет войны. Две бутылки бордо — papa Clement. Солнечно, прекрасно».
Иван Бунин. Дневники

«Потом мы с ним [Горьким], Шаляпиным и А. Н. Бенуа отправились в ресторан „Медведь“. Было ведерко с зернистой икрой, было много шампанского… Когда я уходил, он [Горький] вышел за мной в коридор, много раз крепко обнял меня, крепко поцеловал…
...Так он [Горький] и вино пил: со вкусом и с наслаждением (у себя дома только французское вино, хотя превосходных русских вин было в России сколько угодно).»
Иван Бунин. «Горький»

«Читая Ваше письмо, с великой нежностью и горечью вспомнил Италию — с нежностью потому, что только теперь понял я, как она вошла мне в сердце, а с горечью по той простой причине, что когда-то теперь еще раз доберешься до Вас, до казы Вашей и до вина Вашего. А идет осень, самое лучшее, самое винное время в Ваших морях и странах.
„Счастливы мы, фессалийцы! Черное, с розовой пеной,
Пахнет нагретой землей наше густое вино.
Хлеб от вина лиловеет; кусок овечьего сыру,
Влажно-соленый, крутой, горную свежесть хранит…“»
Из письма Бунина Горькому

«Сижу один, слегка пьян. Вино возвращает мне смелость, муть сладкую сна жизни, чувственность — ощущение запахов и пр. — это не так просто, в этом какая-то суть земного существования. Передо мной бутылка № 24 удельного. Печать, государственный герб. Была Россия! Где она теперь».
Иван Бунин. Дневники

источник

Thursday, September 17, 2015

Humour: Brits vs Americans - Ricky Gervais

-epigraph:
Archie: Wanda, do you have any idea what it's like being English? Being so correct all the time, being so stifled by this dread of, of doing the wrong thing, of saying to someone "Are you married?" and hearing "My wife left me this morning," or saying, uh, "Do you have children?" and being told they all burned to death on Wednesday. You see, Wanda, we'll all terrified of embarrassment. That's why we're so... dead. Most of my friends are dead, you know, we have these piles of corpses to dinner. But you're alive, God bless you, and I want to be, I'm so fed up with all this.
- A Fish Called Wanda (1988)

Ricky Gervais // Nov. 2011 // source:

It’s often dangerous to generalize, but under threat, I would say that Americans are more “down the line.” They don’t hide their hopes and fears. They applaud ambition and openly reward success. Brits are more comfortable with life’s losers. We embrace the underdog until it’s no longer the underdog. We like to bring authority down a peg or two. Just for the hell of it.

Americans say, “have a nice day” whether they mean it or not. Brits are terrified to say this. We tell ourselves it’s because we don’t want to sound insincere but I think it might be for the opposite reason. We don’t want to celebrate anything too soon. Failure and disappointment lurk around every corner. This is due to our upbringing. Americans are brought up to believe they can be the next president of the United States. Brits are told, “It won’t happen for you.”

There’s a received wisdom in the U.K. that Americans don’t get irony. This is of course not true. But what is true is that they don’t use it all the time. It shows up in the smarter comedies but Americans don’t use it as much socially as Brits. We use it as liberally as prepositions in every day speech. We tease our friends. We use sarcasm as a shield and a weapon. We avoid sincerity until it’s absolutely necessary. We mercilessly take the piss out of people we like or dislike basically. And ourselves. This is very important. Our brashness and swagger is laden with equal portions of self-deprecation. This is our license to hand it out.

This can sometimes be perceived as nasty if the recipients aren’t used to it. It isn’t. It’s play fighting. It’s almost a sign of affection if we like you, and ego bursting if we don’t. You just have to know which one it is.

I guess the biggest difference between the U.S. version and the U.K. version of The Office reflected this. We had to make Michael Scott a slightly nicer guy, with a rosier outlook to life. He could still be childish, and insecure, and even a bore, but he couldn’t be too mean. The irony is of course that I think David Brent’s dark descension and eventual redemption made him all the more compelling. But I think that’s a lot more palatable in Britain for the reasons already stated. Brits almost expect doom and gloom so to start off that way but then have a happy ending is an unexpected joy. Network America has to give people a reason to like you not just a reason to watch you. In Britain we stop watching things like Big Brother when the villain is evicted. We don’t want to watch a bunch of idiots having a good time. We want them to be as miserable as us. America rewards up front, on-your-sleeve niceness. A perceived wicked streak is somewhat frowned upon.

Recently I have been accused of being a shock comic, and cruel and cynical. This is of course almost solely due to a few comments I made as host of last year’s Golden Globes. But nothing could be further from the truth.

I never actively try to offend. That’s churlish, pointless and frankly too easy. But I believe you should say what you mean. Be honest. No one should ever be offended by truth. That way you’ll never have to apologize. I hate it when a comedian says, “Sorry for what I said.” You shouldn’t say it if you didn’t mean it and you should never regret anything you meant to do. As a comedian, I think my job isn’t just to make people laugh but also make them think. As a famous comedian, I also want a strict door policy on my club. Not everyone will like what I say or find it funny. And I wouldn’t have it any other way. There are enough comedians who try to please everyone as it is. Good luck to them, but that’s not my game, I’m afraid.

I’m not one of those people who think that comedy is your conscience taking a day off. My conscience never takes a day off and I can justify everything I do. There’s no line to be drawn in comedy in the sense that there are things you should never joke about. There’s nothing that you should never joke about, but it depends what that joke is. Comedy comes from a good or a bad place. The subject of a joke isn’t necessarily the target of the joke. You can make jokes about race without any race being the butt of the joke. Racism itself can be the butt, for example. When dealing with a so-called taboo subject, the angst and discomfort of the audience is what’s under the microscope. Our own preconceptions and prejudices are often what are being challenged. I don’t like racist jokes. Not because they are offensive. I don’t like them because they’re not funny. And they’re not funny because they’re not true. They are almost always based on a falsehood somewhere along the way, which ruins the gag for me. Comedy is an intellectual pursuit. Not a platform.
As for cynicism, I don’t care for it much. I’m a romantic. From The Office, and Extras to The Invention Of Lying and Cemetery Junction, goodness and sweetness, honour and truth, love and friendship always triumph.

For me, humanity is king.

Oh and for the record I’d rather a waiter say, “Have a nice day” and not mean it, than ignore me and mean it.

Wednesday, September 16, 2015

Mirroring is the subconscious replication of another person's nonverbal signals

In infant-parent interactions, mirroring consists of the parent imitating the infant's expressions while vocalizing the emotion implied by the expression. This imitation helps the infant to associate the emotion with their expression, as well as feel validated in their own emotions as the parent shows approval through imitation. Studies have demonstrated that mirroring is an important part of child and infant development. According to Kohut's theories of self-psychology, individuals need a sense of validation and belonging in order to establish their concepts of self.

(Still unaware of despair, a small boy of Matera, Italy, unconsciously repeats the gesture of his grandmonther's handsю - Matera, Italy; between c.1948 and c. 1955)

When parents mirror their infants, the action may help the child develop a greater sense of self-awareness and self-control, as they can see their emotions within their parent's faces. Additionally, infants may learn and experience new emotions, facial expressions, and gestures by mirroring expressions that their parents utilize. The process of mirroring may help infants establish connections of expressions to emotions and thus promote social communication later in life. Infants also learn to feel secure and valid in their own emotions through mirroring, as the parent's imitation of their emotions may help the child recognize their own thoughts and feelings more readily.

Self-concept
Mirroring has been shown to play a critical role in the development of an infant's notion of self. The importance of mirroring suggests that infants primarily gather their social skills from their parents, and thus a household that lacks mirroring may inhibit the child's social development. Without mirroring, it may be difficult for the child to relate their emotions to socially learned expressions and thus have a difficult experience in expressing their own emotions.

Empathy
The inability to properly mirror other individuals may strain the child's social relationships later in life. This strain may exist because others may feel more distant from the child due to a lack of rapport, or because the child may have a difficult time feeling empathy for others without mirroring. Mirroring helps to facilitate empathy, as individuals more readily experience other people's emotions through mimicking posture and gestures. This empathy may help individuals create lasting relationships and thus excel in social situations. The action of mirroring allows individuals to believe they are more similar to another person, and perceived similarity can be the basis for creating a relationship.

source

Про вину, обвинения и уязвимость/ Petranovskaya about guilt

Людмила Петрановская, семейный психолог:

Смерчи, потоки, воронки вины и стыда свистят и воют, заполняя пространство любого разговора о родителях и детях. И не только о родителях и детях.

Почему мы испытываем такой острый стыд, когда наш ребенок ведет себя «не так» (не убил никого, не ограбил, просто плачет или шумно носится, или его прилюдно вырвало)? Почему в любом обсуждении тем воспитания мы сразу вычитываем обвинительный вердикт и мгновенно превращаемся либо в прокурора, либо в обвиняемого? Почему так легко делаем друг другу больно в ходе этих баталий?

Давайте посмотрим, откуда берется ненормальная чувствительность к критике извне (в том числе кажущейся).

Когда ребенок совсем маленький, младенец, в норме его все время хвалят, им восхищаются и любуются. Помните, у Барто: «Она водички попила — ну, девочка, ну, умница; она немного поспала — ну, девочка, ну, умница». Каждое и любое проявление младенца вызывает умиление, а главное — оно позитивно отзеркаливается, то есть воспроизводится матерью или другими близкими, при этом окрашиваясь лаской, одобрением, любовью. Позитивное отзеркаливание заложено в нас, как программа: любой взрослый, особенно женщина, с более-менее нормальным детством при виде младенца начинает, не задумываясь, делать это — повторять его звуки и мимику, считывать и называть вслух его чувства, желания, действия. «А чего мы расстроились? У нас соска упала? Ах, как нам грустно без соски, совсем расстроился маленький. Да! Вот она, наша соска! Хорошо!» и т. п., что со стороны, может, и выглядит идиотски, но ребенку очень нужно. Потому что он пока не знает, что происходящее с ним называется «грустно» или «хорошо», он не знает, что у этого есть причина, и что можно что-то предпринять, чтобы «грустно» перешло в «хорошо». [see Mirroring (psychology)]

Благодаря позитивному отзеркаливанию младенец узнает две важнейшие вещи.
Первая: я существую. Я проявляю себя, я делаю и чувствую, меня видят.
Вторая: и это хорошо. Мне рады, я славный, меня любят.

Если позитивного отзеркаливания в сочетании с заботой достаточно (а его достаточно, когда для матери оно легко и естественно, и она сама себя чувствует хорошей и значимой), внутри человека формируется очень прочный стержень представления о себе, как о 1) существующем, важном, «видимом» и 2) хорошем, дающим радость, правильном.
На этот стержень потом будут нанизываться самые разные новые сведения о себе: что я мальчик или девочка, шалун или тихоня, беленький или темненький, старший или младший и еще много всего. В юности придется со всем этим ворохом разобраться и как-то упаковать в более-менее внятный «букет», а до того — накапливать новые сведения о себе.

Понятно, что среди этих сведений будут попадаться и неприятные. Ни один ребенок не может вырасти, не огорчая время от времени родителей, не совершая ошибки и проступки, не сталкиваясь с тем, что что-то у него получается хуже, чем у других. Если стержень прочный, он, конечно, огорчается и злится, но, в общем и целом, способен примириться со своей неидеальностью.

Но бывает, что стержень слабоват.
По разным причинам: мама была несчастна, испугана или переутомлена и не могла отзеркаливать сколько надо.
Или ребенок был рано с ней разлучен и отдан, например, в ясли, где некому было его «зеркалить».
Или вообще в семье считают, что нечего нахваливать — избалуется.
Или родители позже, общаясь с ребенком, сами же разрушают этот стержень разными способами. Например, в наказание не разговаривают с ним, смотрят «сквозь него», как бы говоря: «Ты не существуешь для меня».
Или говорят: «Плохой мальчик, я тебя такого не люблю».
Или: «Сейчас вот оставлю тебя здесь, а сама уйду».
Или: «Ой, все будут смеяться над тобой, что ты в штаны писаешь».
Или: «Горе мое, убоище, помру с тобой» и т. п.
Конечно, иногда это просто слова и ребенок это чувствует и не берет в голову.
А иногда такое произносится всерьез, да еще подкрепляется криком, оскорблениями, побоями, изоляцией. Тогда по стержню наносится удар. За всеми этими словами и действиями ребенок слышит: «Лучше бы меня не было», «Меня могут отменить», «Таких, как я, не любят», «От меня всем плохо».
Он еще маленький, он не может сказать: «Да идите вы все, я человек и ценен сам по себе, а не только когда вам нравлюсь!». Он не может понять, что на самом деле мама его любит, даже когда вот это всё говорит. Он не способен подлатать повреждения своего стержня собственными силами, напомнив себе о своих успехах, или обратившись к друзьям. Он не может. Он верит. Он чувствует, что там, где должна быть незыблемая теплая опора — холод, пустота, дыра, воронка, которая засасывает в небытие. Ведь его могут отменить — его «лучше бы не было». Это не просто страх, что накажут, это экзистенциальный ужас небытия, отмены.

Пережив такое не раз и не два, уже нельзя быть спокойным. Нельзя беззаботно оттолкнуться от теплой прочной опоры сзади и побежать исследовать мир. Нельзя встречать разные сведения о себе — хорошие и плохие — с открытым интересом и искренним чувством, собирая свой неповторимый «букет». Нет-нет-нет, отныне нужно бдить. Нужно защищать то, что осталось от стержня, избегать любых новых ударов. А то вдруг он не выдержит?

Если звучит что-то, похожее на критику, нужно немедленно принять меры.
Нельзя допустить попадания в стержень, лучше отбить на дальних подступах.
В совсем раннем детстве — сжаться, не слышать, «отупеть».
Позже научиться отражать: «я хороший, это они плохие, вредные». Или нападать в ответ: «да ты сам сволочь». Или пристроиться сверху: «мне кажется, ты не понимаешь, о чем говоришь, позволь дать совет...».
Еще более совершенная тактика — сделать критику невозможной. Как можно критиковать того, кто безупречен и лучше всех? Или, наоборот, всех переиграть и заранее самому себя во всем обвинить и устыдить — что, съели?
Защиты используются разные, их полный список психологи, кажется, так и не составили, но суть одна.

Когда стержень надежен, фокус внимания человека направлен на движение изнутри вовне: вот я, я выражаю себя в этом мире, я прорастаю в него, я делаю то-то, я чувствую так-то, я хочу того-то, я выбираю, решаю, ищу свой путь, прислушиваясь к себе. И в этом движении мне, конечно, интересны и важны другие люди: а как они решают и выбирают, а чего они хотят и могут? А что мы хотим и можем вместе, как нам дружить, спорить, любить?

Если же стержень так себе, вместо этого все время приходится бдительно отслеживать любые сигналы извне вовнутрь. А вы что обо мне думаете? А вы вообще обо мне думаете? А как я выгляжу? А вдруг плохо? А вдруг они решат, что я...? А вдруг будут смеяться? А вдруг не согласятся?
За всем этим стоит все тот же ужасный вопрос: а вдруг меня отменят? В разных его вариациях, от «Тварь ли я дрожащая или право имею?», до «Вася, ты меня уважаешь?» Малейшая ошибка или промах вызывают внутри волну ужаса и вины. Малейшее неудовольствие окружающих — страх, агрессию, или диссоциацию («выпадение» из реальности). Человек с непрочным стержнем уязвим. Такое даже выражение есть «уязвленное самолюбие», вот примерно про это.

Я все время удивлялась как часто здесь, в ЖЖ, говоришь о чем-то, а в ответ начинают обсуждать не тему, а тебя. «А еще психолог», или «я Вас уважал, а Вы вот, оказывается», или «да Вы просто ничего не понимаете». Казалось бы, зачем? Смысл? Ясно же, что мне вряд ли интересно себя обсуждать с совершенно незнакомым человеком. Если мне вдруг будет надо, я с мужем обсужу. Или с друзьями. С психотерапевтом, наконец. Мне интересно про то, про что был разговор, не про меня. Долго удивлялась, а потом, пожив в этом пространстве подольше, поняла, что тактика эта не такая уж и глупая, а очень даже эффективная. Хотите, чтобы на ваш комментарий почти наверняка ответили? Говорите не о теме, а об авторе, лучше что-нибудь критическое. В большинстве случаев без ответа не останетесь.
Если судить по ЖЖ, да и по повседневному общению тоже — уязвимость среди нас очень высока.

Уязвимость, конечно, не всегда является постоянным, базовым качеством. Например, она нормальна после периода сильных неудач или после травмы, связанной с эмоциональным насилием — например, травли, прилюдного оскорбления и т. п. Она нормальна в подростковом возрасте, когда человек находится в процессе кризиса идентичности и еще толком не знает, какой он, а потому очень зависим от внешней оценки. Это все временно и проходит.

Вообще, в юности и молодости многим удается залатать даже сильно пострадавший в детстве стержень — за счет осознания своих талантов, жизненного предназначения, сильной любви. Или, на худой конец, выработать защиты такие сложные, виртуозные и эстетичные, что они уже не выглядят, как защиты. Тонкий снобизм, самоирония, «просветленность», помощь всем и вся, системное видение: «с одной стороны, но с другой...», короче, «все на самом деле сложнее (проще)» — мы бываем чертовски изобретательны в своем желании жить.
Правда, энергию эти защиты все равно жрут, конечно, и все равно являются несвободой.
Люди приспосабливаются, потому что при уязвимости, напомню, вопрос критики — это не вопрос высокой или низкой самооценки, не вопрос конкуренции, это вопрос жизни и смерти. Отмены или существования. Так что мы умеем защищаться, и слава Богу.
(Всем, кто и это воспримет как обвинение и захочет написать «а Вы сами что, никогда?...» — отвечаю сразу: я — всегда. Иначе как бы я все эти бурные полемики вела, а? Тут никакого стержня не хватит).

Казалось бы, испытывая постоянную вину, стыд или их угрозу, человек должен быть чрезвычайно самокритичным. Знать, что он здесь и там несовершенен, работать над собой, исправляться. Так, наверное, родители думают, когда непрерывно ребенка стыдят и рассказывают, где и в чем он не прав. Но на самом деле — все наоборот. Чтобы позволить себе осознать справедливость критики, а потом еще и измениться, надо быть очень уверенным в своем стержне. Нужно верить, что на время, когда прежние защиты будут отброшены, а новые качества и модели еще не наработаны, он удержит конструкцию. Верить, что тебя не отменят, даже если ты согласишься с тем, что доставляешь кому-то неприятности, ошибаешься, чего-то не можешь или нарушаешь правила. Чтобы это принимать и выдерживать, надо много внутренних сил, ресурсов. Ресурса мало — изменений не будет, критика в лучшем случае будет отметена и обесценена, в худшем — вгонит в депрессию.

Если я хороший — знаю это глубоко и твердо, — я могу признать, что местами все же не очень, и есть над чем работать. Я могу осознать и принять, например, что не так одарен в чем-то, как хотелось бы, и никого не возненавидеть за это. Я могу честно признаться себе, что поступил в каком-то случае плохо, низко, и не искать оправданий, но и не разрушаться, а просто постараться что-то исправить и сделать выводы.

Если же я не уверен в том, что хороший и имею право быть — я буду метаться между виной и агрессией, между самоуничижением и самомнением, я вцеплюсь в свои защиты, как утопающий в соломинку, и не сдвинусь с места, чтобы что-то в реальности изменить.

Когда уязвимых много, получается странная жизнь: все на стрёме, все бдят. Все в любой момент готовы своевременным или даже упреждающим ударом любую критику от себя отбить. Куда? Да куда попадя. В кого-нибудь другого. Все всех критикуют и обвиняют. Иногда объединяясь, чтобы покритиковать вместе — это утешает и дает на время иллюзию безопасности. Ничего, конечно, не меняется — ресурса-то как не было, так и нет. Временами кто-то соображает, что за это тоже можно покритиковать и говорит: «Что вы все болтаете, а воз и ныне там?!» Это классно работает, сразу всех так — раз! — и прихлопываешь.

Но мы не будем прихлопывать, мы лучше подумаем: а правда — где взять ресурс-то? Ну, детство же не переиграешь? Жидковат у нас у многих стержень-то. А жить надо, дети уже есть, не хочется им передавать злокачественное наследство.

отрывки; источник (сентябрь 2011)

***
Мне кажется, важно попробовать сформулировать, почему я и некоторые коллеги-психологи так взвиваются от тренда «плохие родители». При том, что сами говорим и пишем о проблемах, ошибках, патологических моделях и жутких масштабах насилия над детьми, на слово «вина» (и на стоящую за ним идеологию и практику, стремящуюся обвинить родителей, контролировать родителей, поучать родителей, обесценивать родителей) делаем нервную стойку.

Почему обвинять родителей вредно для самих родителей.
1. Когда нас обвиняют, мы обороняемся. Родители, склонные к жесткому обращению, — это люди с очень поврежденным стержнем. При атаке на него они теряют даже те способности заботиться и понимать, которые у них есть (а есть их мало). Что хорошо иллюстрируют некоторые рассказы о том, как выросшие дети попробовали предъявить родителям счет, и что из этого вышло. И сотрудники опеки могут много рассказать случаев, когда после вызова только начинающей спиваться мамы на КДН и «пропесочивания» там она уходит в затяжной запой. То есть и так дохленький родительский ресурс оказывается начисто перекрыт. Все силы уходят на защиту своего «я» тем или иным способом: ответной агрессией, отрицанием, уходом в забытье и т. д. Можно, конечно, начать теперь обвинять их уже за это: почто не могут признать ошибки? О результате, думаю, сами догадываетесь. Нет, конечно, если цель — не сделать лучше ребенку, а потренироваться на прокурора, то можно.
При этом неважно, идет ли речь о заблаговременном просвещении, или о работе в кризисе, или о терапии, — если нет этого поддерживающего послания, уважения, презумпции «хорошести», если есть осуждение и поучение, — будет только хуже.

2. Ни один нормальный родитель не рожает ребенка, чтобы его мучить. У «плохого» родителя всегда повреждена своя собственная привязанность, и поэтому он не может хорошо заботиться о ребенке. В результате ребенок становится «тяжелым», что еще больше ухудшает дело. Иногда, впрочем, не становится, а наоборот зайка и отличник, но родителю все равно непонятно, что с ним делать и как быть, и потому «тяжело». Он срывается, лупит, давит, оскорбляет, нарушает границы, даже не чувствуя, чтó при этом происходит с ребенком, потому что его тоже никто никогда не чувствовал. Указать ему на это, обвинив — можно с тем же успехом, с которым можно отчитать безногого за то, что он не ходит. Или человека с умственной отсталостью за то, что не решает уравнений.

К счастью, эмоциональный дефицит, дефицит привязанности, — это не органическое нарушение, его можно восполнять. Для этого надо дать человеку другой опыт — опыт эмпатии, понимания, поддержки, одобрения, веры в него.
Изменения требуют огромных сил, а где их взять без поддержки?

3. Обвиняя, мы задаем определенную диспозицию. Вот баррикада, по эту сторону — мы, хорошие и правильные, по ту — «плохой» родитель и его плохое обращение с ребенком. Тем самым соединяем, склеиваем его с ролью «плохого» — ведь то, что с нами по одну сторону баррикады, становится еще ближе и роднее, не так ли?

Это не значит, что надо закрывать глаза на реальность, одобрять насилие, и улыбаться, когда он рассказывает, что вчера отлупил ребенка и т. д. Это значит решительно встать с ним по одну сторону баррикады, а по другую оставить то плохое, что он творит. Называть своими именами деяния, требовать изменений, но не сдавать человека, — чтобы у него был шанс вступить со своими моделями в конфронтацию и победить. Чай, нас больше, по эту сторону-то.
Наверное, еще что-то есть, но пора о детях.

Почему обвинение родителей вредно для детей.
1. Прежде всего потому, что всегда виноватый родитель тревожен и неуверен. А для ребенка тревожный неуверенный родитель — это очень плохо. Не намного лучше, чем жестокий и авторитарный. Может, и хуже. Кроме того, это просто две части одного процесса: тревожный родитель провоцирует альфа-комплекс (стремление быть главным, непослушание, дерзость) у ребенка, что опять заканчивается скандалом или поркой, потому что «сладу с ним нет».
Внушая родителю, что он не справляется, вставая между ним и ребенком, проламывая границы семьи, мы всегда бьем прежде всего по детям, разрушая их мир, пугая, лишая спокойствия.

Тут недавно писал один приемный папа, как у его мальчика случилась истерика, когда они попали в небольшое ДТП: он боялся, что папу сейчас заберут в тюрьму, а его в детский дом. Для него что гаишники, что милиция, что опека — это все «они», кто может вломиться и разрушить его жизнь. Представляете, каково ребенку жить с таким страхом каждый день?

2. Когда ребенка обижают, он часто мечтает, чтобы кто-нибудь пришел и прекратил это. Но в его фантазии все выглядит примерно так: пришел добрый и сильный волшебник, погрозил родителям пальцем, а может, и отшлепал, они все поняли, прижали деточку к груди, полюбили, попросили прощения и исправились. К сожалению, в реальности, если «кто-то» придет грозить и шлепать, результат будет другой. Получив свое, родитель, который не умеет справляться с агрессией, не умеет сам себя поддержать и утешить, с вероятностью сто процентов спустит собак на ребенка. Не сегодня, так завтра. Не в виде побоев, так в виде оскорблений и шантажа. А уж полюбить — это точно вряд ли. Вы бы прониклись любовью к тому, из-за кого вас опустили?

Ну, или в радикальном варианте, ребенок будет отобран, родитель посажен, семья разрушена. Иногда другого выхода нет, встречаются очень сильно нарушенные родители, которые постоянно прибегают к жестокости и ничего не желают и не могут менять. Но этот выход очень, очень плохой. От того, что он вынужденный, лучше он не становится.

3. Если родителя обвиняют в плохом обращении с ребенком, ребенок обычно чувствует виноватым себя. Это просто особенности детской психики, особенно до подросткового возраста. «Если бы я лучше себя вел, папе не пришлось бы меня бить», и все в таком духе. Никак это предотвратить нельзя, можно потом долго ребенку объяснять, что он не виноват, если он, конечно, поверит (приемные родители знают, как это порой непросто).
Важно понимать, что ребенка травмирует сам факт обвинения, независимо от его истинности, целесообразности и т. п. Такой неизбежный «психологический налог» на защиту детей от родителей. Отказаться защищать из-за него мы не можем, но знать цену вопроса обязаны.

4. Мы все сделаны из своих родителей. Хотим мы этого или нет. Да, не только из них, еще много из чего. Но это они — наша плоть и кровь, наши корни, наш источник, именно к ним мы присоединены «психологической пуповиной» привязанности, даже если лично с ними давно не общаемся и видеть их не хотим (или не можем).

Это то, о чем постоянно идет у нас разговор с приемными родителями. Говоря ребенку, что твои мать или отец — дерьмо, мы тем самым говорим ему: «Ты сделан из дерьма». Он слышит именно это. Тут обсуждался вопрос, почему нельзя ругать ушедшего из семьи отца. Вот поэтому.

Что произойдет, если пуповину присоединить к мешку с дерьмом? Душевный сепсис. Кто-нибудь сочтет это хорошим результатом «защиты прав детей»? И, кстати, кто-нибудь сочтет убеждение «мои родители — сволочи и монстры» или «ничтожества и неудачники» хорошим результатом терапии уже выросшего ребенка?

Библейское «чти и отца и мать» — это не столько моральная заповедь, сколько предписание из области психогигиены. Чти — здоровее будешь, жить сможешь хорошо и долго, не отравишься.

Можно, конечно, пуповину оборвать. Иногда нет другого выхода. С куском души, но выдрать отравляющую привязанность. Лишив себя заодно и ресурса, всего того хорошего, что родители все же дали. Но это как с отобранием: очень плохой выход, когда все другие еще хуже.

5. Если речь идет об уже выросшем ребенке, обвинять родителей вредно, потому что это искажает роли, точнее, закрепляет уже имевшееся искажение. Обвинение — это доминантная позиция, сверху. А ребенок, о котором плохо заботились, недополучил как раз детского, его и так уже сделали ответственным за отношения, он и так уже был в ответе за то, чтобы мама не разлюбила, а папа не расстроился (или не рассердился). Он и так уже был самым взрослым в своей семье, где родители «кричали обиженными детскими голосами» и дрались первыми попавшими под руку предметами, как сердитый двухлетка. Предлагать ему стать обвинителем, выносить вердикт — значит, кормить паретнификацию (навязанную роль старшего в семье), от которой он и так пострадал. И тем самым закреплять травму, создавая иллюзию изменений.

Нормально злиться, кричать и плакать — это и делают обычно дети, которых обидели. Но не надо создавать у них иллюзию, что они могут «победить» родителей, осудить родителей, исправить родителей и вообще в той или иной форме одержать над ними верх. Не могут. И чем скорее и полнее это осознают и примут, тем скорее и полнее избавятся от собственной вины, ибо какой спрос с ребенка? Он маленький. Он не выбирает. Он принимает то, что есть.

Родители — это люди, которые когда-то были нашим миром. Мирозданием, стихиями, погодой, средой, образом жизни. Стремясь их осудить и «морально наказать», мы похожи на того царя-идиота, который приказал высечь море. Нет, это нормально лет в 15, когда как раз идет мучительное, с протестом и откатами в регрессии осознание факта, что родители — не мир и не боги, а просто дядька и тетка, несовершенные, но родные и мои.
Но в 30 с гаком и позже оно не есть признак, что восстановление после детских травм идет хорошо. Надо менять концепцию реабилитации.

Почему обвинять родителей вредно для специалистов.
Очень снижает уровень. И формирует комплекс вершителя судеб, у которого весы как у Фемиды, но глаза открыты, ибо каждый — глаз-алмаз.
Если верить, что власть развращает, то власти большей, чем над самыми значимыми для людей отношениями, родительско-детскими и супружескими, невозможно придумать. И не дай Бог никому в эту свою власть всерьез поверить.

Почему это вредно для общества и вообще.
Потому что оно у нас и так отравлено виной по самое некуда.
Понимаете, вина если и может быть конструктивной — если! — то как чувство, которое испытываю я сам: я виноват, я раскаиваюсь, я стараюсь что-то изменить. И даже такая вина может стать патологичной, если человек в ней застревает, если она не переходит в ответственность. Как начало процесса изменений чувство вины, угрызения совести, может быть работающим. При условии, что у человека достаточно ресурсов, чтобы это выдерживать, не разрушаясь и не вытесняя.

Вина же, которую кому-то пытаются навесить извне, обвиняя, ничего не дает в принципе. Ну, если иметь в виду, что мы хотим изменений к лучшему, конечно.

Для власти, манипулирования, самоутверждения, самозащиты и прочих вариантов не допустить изменений и законсервировать ситуацию обвинения — самое оно. Назвал, «кто виноват», про «что делать» уже можно не париться. Именно так устроено девять из десяти общественных обсуждений любого вопроса в наших палестинах. Не говоря уже об официальных реакциях на любое ЧП или проблему.
А у нас, между прочим, ЧП и проблем — выше крыши. Так недолго остаться совсем на развалинах, азартно обсуждая, кто виноват.

И еще одно: иногда (на самом деле — часто) обвиняемый верит, и вина становится его внутренней. Это всегда та самая «плохая», застревающая, не переходящая в ответственность и изменения вина, которая парализует и «ставит крест». За нее можно дергать, как марионетку за веревочку. Чего еще надо? Управляй — не хочу. Считай, чип для дистанционного управления вставил.

Так вот, каждый акт вставления очередного чипа в любого члена общества в наших с вами реальных исторических обстоятельствах — еще один шаг в сторону от надежды когда-нибудь жить нормально. Так и хочется сказать: и вообще преступление. Ну, я ж тоже здешняя, не с Марса. Прям подмывает обвинить.

Нам детоксикация нужна, устранение влияния яда. Тут у нас надо проводить не день без автомобиля, а день без обвинений. Или хотя бы час. Иди хоть пятиминутку. Продержимся ли?

отрывки; источник (сент. 2011)

Monday, September 14, 2015

видишь только то, что уже исчезло/ You are travelling backwards and see only what has already disappeared

Прошлое — это локомотив, который тянет за собой будущее.
Бывает, что это прошлое вдобавок чужое.
Ты едешь спиной вперед и видишь только то, что уже исчезло.
А чтобы сойти с поезда, нужен билет.
Ты держишь его в руках, но кому ты его предъявишь?

В. Пелевин, Желтая стрела (1993)

*
The past is a locomotive that pulls the future after it -
Sometimes this past might even not be your own -
You are travelling backwards and see only what has already disappeared
In order to get off the train, you need a ticket -
You hold it in your hands, but who will you show it to?

Pelevin - Yellow Arrow (1993)

Sunday, September 13, 2015

мы боимся слов больше, чем того, что эти слова обозначают/ Erico Verissimo "О prisioneiro" (1968)

Май был на исходе, уже подул юго-западный муссон, а к концу того дня внезапно наступило затишье. Небесный купол — прижатая к земле гигантская медицинская банка — словно высосал воздух с просторов равнины, с гор и с моря. Раскинувшийся по обоим берегам реки древний императорский город, с его знаменитыми дворцами, храмами и мавзолеями, казался живым, трепещущим существом, задыхающимся от недостатка кислорода.
Стояла гнетущая жара. Солнечный свет окрашивал лихорадочной желтизной влажный неподвижный воздух, насыщенный запахом гнили и разложения. Смешиваясь с затхлостью тины, этот сладковато-приторный запах поднимался из заросших лотосами крепостных рвов, над которыми реяли тучи москитов.

Лопасти большого вентилятора с шумом рассекали воздух, но в комнате не становилось прохладнее.

Они были почти ровесники, но она преждевременно состарилась — волосы совсем поседели, а кожа на шее представляла беспощадный календарь. Дочь родилась у них настолько поздно, что это могло оказаться для всех троих либо очень хорошо, либо очень плохо…

Врач пожал плечами и пробормотал: «Такие вопросы не в моей компетенции. Может быть, специалист по психоанализу…» Обратиться к специалисту по психоанализу? Ему, офицеру, почти пятидесятилетнему, лечь на кушетку и, подобно кумушке, выбалтывать постороннему человеку свои самые сокровенные тайны? Нет! Он отверг этот совет с возмущением, словно врач предложил ему что-то постыдное.

Полковник поглядел на него [тучного майора] с неудовольствием. Военнослужащий, подумал он, не имеет права распускаться и так неприлично толстеть. Он начал замечать в своем подчиненном первые признаки процесса, неумолимо разрушающего тело и душу каждого белого человека, который слишком долго остается под физическим и духовным воздействием тропиков. Ему захотелось крикнуть: «Извольте подтянуться, когда отдаете честь! Подобрать живот! Застегнуть рубашку!» Однако он сдержался и подавил в себе раздражение.

— В этих туземцах, майор, меня особенно раздражает одна их черта… э… как бы это выразить? Ну, аморфность, что ли. Как ни стараюсь я быть с ними добрым христианином, однако сравнить их могу только с чем-то из… Не то моллюски, не то черви… пиявки… Только вспомните, как они плодятся! Иногда у меня возникает такое ощущение, будто в этом ужасном климате, в этой жуткой жаре мы все плаваем в какой-то питательной среде, где быстро размножаются микробы и инфузории… и в конце концов мы обязательно заразимся какой-нибудь дрянью.
Майор пожал плечами.
— А вы когда-нибудь думали, полковник, как представляют себе эти люди нас? С какими тварями сравнивают? Скорее всего, может, с драконом, который жует резинку, пожирает ванильное мороженое и испражняется напалмовыми бомбами…
Он на мгновение вынул трубку изо рта. Полковник как зачарованный уставился на влажные губы собеседника, испытывая что-то вроде тошноты, а тот продолжал:
— Ведь для этих людей главное — семья, род… А о том, что такое нация, они имеют самое смутное представление… Результат нашего расследования меня не удивил. Иногда мне кажется, что в этой стране все — близкие или дальние родственники: по крови или по браку, друзья, кумовья, единоверцы и прочее и прочее… Круговая порука! Все покрывают друг друга и, уж конечно, не выдают. Исключения можно сосчитать по пальцам… Вот почему я очень хотел бы понять этот народ, который, на мой взгляд, гораздо ближе нас к основным источникам жизни, к ее смыслу.

— Вот когда я служил в Африке… Разумеется, днем пустыня — сущий ад, и от жары можно было сойти с ума. Горячие ветры, казалось, дули из жерла вулкана, а песок, который они вздымали, скреб по нервам, как наждачная бумага. Однако ночи были прохладными, даже холодными и действовали на нас, усталых и обожженных солнцем, как целительный бальзам. Мы видели звезды в чистом небе. И там не было ни этой проклятой тропической растительности, ни москитов, ни грязи

Он лежал на кровати и пытался преодолеть оцепенение, пригвоздившее его к простыням, влажным не только от его пота, но и от вечерней сырости, которая, казалось, проникала через окно вместе с уличным шумом. Надо было подняться, принять душ, одеться…
Однако сейчас он чувствовал, что оцепенел как в кошмаре, когда рассудок остается ясным — быть может, даже слишком ясным, до такой степени ясным, что становится больно, словно в мозг вонзили ледяной стилет, — но тело отказывается подчиниться приказам мозга. Он прижимал левую ладонь к груди и чувствовал, как под пальцами начинает струиться пот. Хотел поднять руку, чтобы взглянуть, который час, но она не слушалась, будто принадлежала кому-то другому. Сердце учащенно билось. Что с ним творится? Может быть, он болен? Вчера врач, тщательно его осматривавший, сказал, что у него все в полном порядке. Прекрасная электрокардиограмма. Чистые легкие. Рефлексы нормальные… Тем не менее он никогда в жизни не чувствовал себя так скверно: голова налита свинцом, дышать трудно. Должно быть, все дело в низком атмосферном давлении, во влажности… К тому же весь день его преследовала страшная сцена, свидетелем которой он был утром. Лейтенант закрыл глаза и сразу же увидел в багровой темноте буддистскую студентку, охваченную пламенем. Этот образ все время возникал перед ним, как будто девушка вновь и вновь повторяла этот жестокий акт самопожертвования где-то в самой глубине его существа.
Студентка зажгла спичку, и над ее телом взвился столб пламени и густого дыма, она запылала, как тряпичная кукла. Парализованный ужасом, он застыл на месте, хотел, но не мог отвести взор от этого человеческого факела…
...Он с отвращением чувствовал запах горелого мяса, который разносился ветром, пока огонь пожирал девушку. Вокруг самоубийцы собралась кучка прохожих — мужчины, женщины, даже дети. Ему почудилось в них равнодушие (или это была безысходность отчаяния?). От обгоревшего тела поднимался черный дым. Безмятежная пагода среди деревьев. Солнце у горизонта, похожее на огромный красный плод. Цветущий гибискус. Как могли сочетаться в одной и той же картине красота и ужас, жизнь и смерть?

Черные люди в черных костюмах вокруг могилы. Черная земля. Голубое небо. Священник, его громкий и торжественный голос: «О Боже, помилуй и прими в лоно свое бедного грешника, у него не хватило мужества вынести превратности и жестокости мира. Помолимся, братья!»

Воспоминания — неизлечимые язвы памяти…

Она вынула из сумочки сигарету и прикурила от пламени красной свечи на столе. И тут он тоже впервые обратил внимание на ее руки, выразительные, как человеческое лицо, сильные, но не грубые.

— Мне этот ресторан больше нравился таким, каким он был раньше, когда здесь не играла музыка. Только тишина… приглушенные голоса, стук ножей и вилок о тарелки. Вы, я хочу сказать — ваши соотечественники, изобрели, индустриализировали, навязали миру привычку жить под приятное музыкальное сопровождение, от чего все становится похожим на кинофильм, то есть на вымысел. Когда я была в вашей стране… я уже, кажется, говорила вам, что около года читала лекции в одном из университетов Запада… Или не говорила?.. Так вот, когда я была в вашей стране, лейтенант, я узнала, что все мелодии, звучащие в магазинах, в больницах, в залах ожидания и в фойе кинотеатров, записаны на магнитофонные пленки фирмой, которая снабжает ими своих «подписчиков» и время от времени заменяет кассеты другими, с «новым зарядом». Мне рассказывали, что музыка выбирается по наркотическому, если так можно выразиться, признаку, то есть мелодии должны быть нежными и способными слиться с тишиной… Это своего рода звуковая мимикрия. Мелодия, которая могла бы взволновать слушателя или заставить его размышлять, отвергается. [//Хаксли - Дивный новый мир; эссе О тишине] На мой взгляд, это порождается слишком уж прагматической манерой оценивать музыку — ведь она, по моему мнению, представляет собой высшую форму художественного выражения. Вот почему, лейтенант, я предпочла бы, чтобы это место оставалось тихим, как… храм.

— Вот уж не думал, что вы нас [американцев] так не любите.
— Кто это вам сказал? Для меня естественно любить людей, страны, вещи… хотя у меня и есть личные причины относиться к жизни несколько сдержанно. Но в ваших согражданах есть то, что меня иногда раздражает. Это своего рода простодушие, рискованная игра в юношескую наивность, смешанная… с фарисейством. На мой взгляд, вы, возможно, сами того не замечая, превратились в современных инквизиторов, которые хотят силой навязать «еретикам» свое спасение и свой рай.
— Вы имеете в виду эту войну?
— Да, а также и тот род мира, который ваша страна несет так называемым слаборазвитым странам, — полицейский, колониальный, скажем, римский мир… А что касается этой войны, то вы, по-моему, ведете себя как неуклюжий добрый самаритянин, который ранит и даже убивает человека, думая его спасти…
...Вы ведете тотальную войну, тактика выжженной земли — чтобы обнаружить скрывающегося противника. Это химическое оружие заодно уничтожает фруктовые сады, посевы, скот, домашних животных и в буквальном смысле поражает землю. А самое страшное — напалмовые бомбы, которые стирают с лица земли целые деревни, испепеляя безоружных людей, ни в чем не повинных, не понимающих толком, что происходит… Конечно, я рассуждаю, как рассуждают штатские и незадачливые пацифисты.

Не далее как на прошлой неделе я помогала ухаживать за семилетним мальчиком, у которого все тело было сплошной раной. Его напалмировали! Вот вам неологизм, от которого меня бросает в дрожь… Напалмировать! — Она горько улыбнулась. — Какой-нибудь историк или филолог, сидя в уютном кабинете с кондиционированным воздухом, скажет, что войны имеют и свою положительную сторону: они ускоряют прогресс и обогащают язык новыми словами.
— В общем, лейтенант, — сказала учительница с иронической улыбкой, — возможно, зная, что у буддистов и конфуцианцев нет ада, вы решили доставить им на дом образчик собственного христианского ада…

Вино им подал сам метрдотель. А когда официант поставил перед учительницей тарелку с телятиной, в ноздри лейтенанту ударил запах жареного мяса и в памяти возник образ студентки, охваченной пламенем. Ему стоило большого усилия проглотить ломтик помидора.

— Вполне возможно, что ваши бравые морские пехотинцы искренне верят, будто отстаивают справедливость и демократию. Промывание мозгов в странах, подобных вашей, производится мягко, медленно и незаметно. Оно началось лет сто назад, и постепенно укоренился именно такой образ мышления, он подготовил людей даже к вере в «оправданный геноцид» и «священные войны». Убивают во имя бога, во имя родины и во имя демократии — этой богини с тысячью ликов, подлинного лица которой никто никогда не видел.
...Если в один прекрасный день меня убьет пулей, то какая мне разница, выпущена эта пуля злобным нацистом пли атлетически сложенным богобоязненным морским пехотинцем, умиленно плачущим над яблочным пирогом при воспоминании о тех, которыми его кормила мамочка? Я-то все равно буду мертвой.
...мой главный принцип заключается в том, что я не согласна ни с какой социальной, экономической и политической системой, если в центре ее внимания не стоит человеческая личность, благополучие, свобода и достоинство человека. Беда в том, что мы являемся свидетелями войны метафор, псевдонимов и эвфемизмов.

Дипломатия, орудие внешней политики, представляет собой лишь хрупкий бумажный мостик, перекинутый через узкую реку недолгих междуцарствий. Иногда это просто шпионаж. Иногда — менуэт, предшествующий гекатомбе…

— Я вижу, вы шокированы, друг мой. Пожалуйста, не принимайте мою судьбу слишком близко к сердцу, но и не считайте меня циничной. А вообще, быть может, вас смутила не моя история сама по себе, а то, что я ее рассказала так откровенно? Я считаю, что, в сущности, мы боимся слов больше, чем того, что эти слова обозначают, и в результате возникает глубочайшее взаимное непонимание. Подумайте хорошенько, ведь тень розы не красивее самой розы, тень бандита не так опасна, как сам бандит. На мой взгляд, — разрешите мне метафору, — слова — это тени вещей, лиц, фактов и мыслей, которые они обозначают. Верность тени по отношению к предмету… я хочу сказать, что ее размер, форма, густота зависят от положения источника света, то есть от характера человека и от того, как он владеет своим языком.

...Мне пришлось долго лечиться у психиатров, и в конце концов моя религиозность постепенно сошла на нет, хотя я и по сей день верю в Бога.
...Говорят, будто преступник всегда возвращается на место преступления. Поверьте, иногда возвращается и жертва [см. Ночной портье].

Я ищу не отпущения грехов, а возможности исповедаться. Недостаточно исповедоваться самому себе. Или в пустоту…
...я стоял над трупом мужа моей матери, не испытывая ни любви, ни просто жалости. Понимаете, на какую жестокость оказался способен я, еще совсем юнец? Больше того: я помню, мне страстно хотелось, чтобы отца скорее увезли на кладбище.
...Потом были похороны. Стояло лето, на кладбище было душно от аромата цветов. Магнолии… Очень чистое небо. Я помню самые незначительные мелочи, связанные с этим часом. На крышку гроба села стрекоза. У матери на чулках были неряшливые складки. Я выучил наизусть надпись на соседней могильной плите — фамилию и имя умершего, дату его рождения и дату смерти. Когда мы шли назад, я чуть не наступил на желтую розу, лежавшую на земле. Я поддерживал под локоть мать.

— Лейтенант, вы верите в грех?
— Рассудком… нет. Но телом и той частью мозга, которая, как это ни парадоксально, кажется свободной от рассудка, я верю… и как верю!

— Расскажите мне о своей жене.
— Она квартеронка…
— Кто?
— Это значит, что она на четверть негритянка.
— Как глупо! Вы же сами подыгрываете белым, оценивая людей в зависимости от того, к какой расе они принадлежат. Зачем употреблять эту нелепую и унизительную терминологию? Почему вы не сказали мне просто, что за человек ваша жена?

— И вы не выкинули этого подлеца из дома, не отхлестали его по щекам?
— Нет. Если бы его предложение меня оскорбило, это значило бы, что оно отвечало какой-то моей подсознательной, подавленной потребности. А тут все было настолько нелепо, что никак меня не задело

...мы должны защищаться от всякого слова, от всякого оборота речи, которые искажают для нас мир, отторгают нас от людей, от самых корней жизни.
— Но как? Как от них защищаться?
— Очень просто. Повторите одно слово много раз подряд, пока оно не потеряет своего смысла.

— Что бы ни было, лейтенант, помните одно: нам надо научиться жить в мире с самими собой и со своим прошлым. И мы должны — почему бы нет? — включить самих себя в число тех, кого нам следует простить…

От канала тянуло запахом воды, гнилого дерева и тошнотворно приторным ароматом цветов…

«Слова — только тени». Возможно. Но слова могут ранить. Иногда могут убить.

У него в кармане были документы с его фамилией и номером. (Номер до известной степени важнее, чем фамилия. Недалек тот день, когда все люди станут лишь номерами в огромной счетно-вычислительной машине. И эта машина претворится тогда в бога новой эры.)

Он снова вспомнил учительницу. Тени… Он произнес потихоньку собственную фамилию — много, много раз, пока комбинация слогов не утратила смысла. Он проделал то же с названием этого города и этой страны. Потом медленно — чувствуя, как сжимается горло, — пошел через площадь к кафе.

Ему вспомнился вечер в этой же самой комнате во время сезона дождей. Обнявшись, они лежали на постели и прислушивались к барабанной дроби капель по железной крыше. Тогда уже две недели свинцовые небеса низвергали на землю потоки воды. Он ездил по окрестным деревням, вяз в жирной глине, липнувшей к ботинкам, к мундиру, к коже… Ему казалось, что все разбухло от дождя — земля, деревья, дома, люди. Да и вражеские партизаны появлялись словно из-под земли. В городе стены домов сочились водой, всюду пахло плесенью. Простыни на постелях были влажные. И все время жара, москиты и ощущение, будто мир вот-вот растворится под дождем и даже мозг у людей размягчится, превратившись в водянистую кашицу…

Да! Жизнь поистине «повесть, которую пересказал дурак!» [В. Шекспир. Макбет, V акт]

...и жизнь была нелепой, и он всего лишь безымянный персонаж в кошмаре Бога…

Как это делают йоги?.. Он лег на спину, вытянул руки вдоль туловища и слегка раздвинул ноги. Полное расслабление мышц… Расслабление всего тела… Он старался лежать как можно спокойнее, но в мозгу словно крутились раскаленные шары, и не было передышки!

Он ненавидел этот четкий почерк (у всех женщин, окончивших тот же колледж, что и его жена, был совершенно одинаковый почерк)...

Но, говоря серьезно, на этой войне со мной действительно может произойти что-нибудь ужасное, не исключая даже и того, что я вернусь с нее целым и невредимым.

У нас сегодня стояла такая ужасная жара, что казалось, будто город погружен в огромный котел с расплавленным свинцом. У меня в номере есть штуковина для кондиционирования воздуха, и она обеспечивает слабую пародию на весну. Это лучше, чем ничего.

На днях я размышлял о католицизме. Это упругая религия, своего рода духовная нуга: как бы мы от нее ни отходили, глядь — а она уже опять затянула нас. Причем она всегда встречает упитанным тельцом и с ярмом, совсем как в евангельской притче.

Хотел было помолиться. Нет! Напрасная трата времени! Бог и без того знает, что он ему скажет и о чем попросит. Если бы не знал, то не был бы Богом. А если бы Бог не был Богом, то ничто в мире не имело бы смысла.

Лейтенант продолжал рассматривать пленника с каким-то болезненным интересом, который сам не сумел бы себе объяснить. На шее юноши билась сонная артерия. (В его памяти всплыл образ из его университетских лет. Профессор на лекции объясняет: «Синестезия — это специальный термин, обозначающий нашу физическую чувственность, то есть совокупность ощущений, исходящих от мышц, кишечника, суставов, сухожилий и других частей нашего тела».)

Город показался ему такой же камерой, только большего размера. Та же гнетущая духота, тот же тяжелый, вонючий воздух, то же ощущение безысходности.

Он закрыл глаза. Затем почувствовал прикосновение кубика льда, которым она проводила по его щекам. Она словно положила кусочек луны на его кожу.

...научитесь жить, не ища одобрения у других. Удовлетворяйтесь собственным мнением.

Я лишь напоминаю, что мы живем в условиях всеобщего и постоянного террора и что наша жизнь и смерть зависят от кучки террористов, выступающих под самыми различными масками. Защитников западной цивилизации… культуры… христианской веры… свободы… и тому подобное.

— Как бы то ни было, защищайтесь, боритесь! Если вы не станете бороться, — значит, вы внутренне считаете, что заслуживаете наказания, а в таком случае даже единодушное оправдание всеми трибуналами мира не освободит вас от сознания вины. Но даже если вы чувствуете себя виновным, все равно защищайтесь, сопротивляйтесь. У вас еще хватит времени, чтобы разделаться с призраками и окончательно возмужать.

Эрико Вериссимо - Пленник
Erico Verissimo (1905 – 1975)
Перевод с португальского Ю. Калугина

Tuesday, September 08, 2015

Миф о понятности Пушкина/ myth of Pushkin's simplicity

Главное и самое устойчивое заблуждение, с которым часто приходится сталкиваться, — что про Пушкина давно все уже известно, все его произведения изучены, факты личной и творческой биографии описаны — и «заниматься Пушкиным» или решительно невозможно, или совершенно бесполезно.

Между тем это совсем не так, и даже в случае с «нашим всем» часто приходится вспоминать булгаковскую афористичную формулировку «чего ни хватишься, ничего нет!». Начать с того, что у нас до сих пор нет ни одного полного и хоть сколько-нибудь основательно откомментированного собрания сочинений Пушкина. Это значит, что для многих стихотворений и прозаических сочинений не ясны датировки, адресации, литературные и внелитературные аллюзии, причем комментаторские проблемы возникают не только в связи с малоизвестными или незаконченными текстами, но с самыми хрестоматийными: каков статус апокрифического четверостишия «Восстань, восстань, пророк России...», будто бы первоначально завершавшего знаменитое стихотворение «Пророк»? завершено или нет стихотворение «Храни меня, мой талисман...»? Этот ряд можно довольно долго продолжать.

Часто думают и говорят, что Пушкин всегда был «нашим всем», первым русским поэтом и т. д., — но это тоже не вполне так: в последние годы жизни поэту пришлось столкнуться с чрезвычайной холодностью или даже враждебностью критики («И Пушкин стал нам скучен. / И Пушкин надоел: / И стих его не звучен, / И гений охладел...») и равнодушием публики, которые были преодолены уже после смерти поэта. Кроме того, очень часто забывают о том, что существенная часть ныне хрестоматийных текстов при жизни Пушкина опубликована не была (например, «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», «Из Пиндемонти», «...Вновь я посетил...»), а некоторые из них остались лишь в набросках и черновиках и были прочитаны годы спустя, как, например, «Пора, мой друг, пора...» или отрывок «Два чувства дивно близки нам...».

источник: 23 мифа, которые раздражают ученых

Мир был прост и ласков, как голубь... Елена Гуро/ Elena Guro (1877—1913)

«Не быть тебе угретым, поэт, — хотя бы имел два теплых одеяла, тьму знакомых и семь тёток, не быть тебе ни сытым, ни угретым». - Елена Гуро

Город
Пахнет кровью и позором с бойни.
Собака бесхвостая прижала осмеянный зад к столбу.
Тюрьмы правильны и спокойны.
Шляпки дамские с цветами в кружевном дымку.

Взоры со струпьями, взоры безнадежные
Умоляют камни, умоляют палача…
Сутолка, трамваи, автомобили
Не дают заглянуть в плачущие глаза.

Проходят, проходят серослучайные,
Не меняя никогда картонный взор.
И сказало грозное и сказало тайное:
«Чей-то час приблизился и позор».

Красота, красота в вечном трепетании,
Творится любовию и творит из мечты.
Передает в каждом дыхании
Образ поруганной высоты.

Так встречайте каждого поэта глумлением!
Ударьте его бичом!
Чтобы он принял песнь свою, как жертвоприношение,
В царстве вашей власти шел с окровавленным лицом!

Чтобы в час, когда перед лающей улицей
Со щеки его заструилась кровь,
Он понял, что в мир мясников и автоматов
Он пришел исповедовать — любовь!

Чтоб любовь свою, любовь вечную
Продавал, как блудница, под насмешки и плевки, —
А кругом бы хохотали, хохотали в упоении
Облеченные правом убийства добряки!

Чтоб когда, всё свершив, уже изнемогая,
Он падал всем на смех на каменья вполпьяна,
В глазах, под шляпой модной смеющихся не моргая,
Отразилась всё та же картонная пустота!

Выздоровление
Аппетит выздоровлянский.
Сон — колодцев бездонных ряд,
и осязать молчание буфета и печки час за часом.
Знаю, отозвали от распада те, кто любят...
Вялые ноги, размягченные локти,
сумерки длинные, как томление.
Тяжело лежит и плоско тело,
и желание слышать вслух две-три
лишних строчки, — чтоб фантазию зажгли
таким безумным, звучным светом...
Тело вялое в постели непослушно,
Жизни блеск полупонятен мозгу.
И бессменный и зловещий в том же месте
опять стал отблеск фонаря......
..........................................
Опять в путанице бесконечных сумерек...
Бредовые сумерки,
я боюсь вас.
(Из сборника «Трое», 1913)

Одностроки
Сосульки повисли на крышах, как ледяные кудрявые гривы.
*
Давит пальцы железными клещами холод.
*
Сухой металлический шум деревьев.
*
Зыблется майский смех берез.
*
Из водосточных труб вывалились ледяные языки, почти до земли
*
Удивленные своей чистотой и четкостью, остановились ветви.
*
Переплавилась любовь в облако и сияет призывом.
*
На окна мороз накинул нежные из ледяных цветочков ризки.

Из дневниковых записей Е. Гуро (источник)
«Иду под многоэтажными отвесами, их клеткостные высоты пробуждают мысль о жестокости и об удавлении души [город — каменный карман] — там на чердаках — унесенных заживо от спасающей земли. Слегка воют, уносясь, трамваи».
[Дневник, 15 октября 1908 года]

«Стесненные настраивающимися стенами, несколько деревьев, последних спасителей души. Какая масса проходит мимо их и никто не подумает: "Вот спасители души!"»
[Дневник, 16 октября 1908 года]

«В самых верхних, существующих в небе веточках, такая радость и легкость. Вот если наша душа достигнет света и отделается от тяжести, наверное, ей будет так».
[Дневник, 5 июня 1911 года]

«Где бы вы ни стояли, в лесу или в поле, одинаково обращайте душу свою к тому, откуда исходит, — слышите, чтó исходит и узнаёте голоса деревьев, травы и земли? И любовь услышите их, рассеянную в воздухе и переходящую волнами, облачками тепла и обращенную к вам, так как создания любят внимательных.
...Попробуй дышать, как шумят вдали сосны, как расстилается и волнуется ветер, как дышит вселенная. Подражать дыханию земли и волокнам облаков».
[Е. Гуро «Бедный рыцарь»]

Из книги «Небесные верблюжата»
*
Шел дождь, было холодно. У вокзала в темноте стоял человек и мок. Он от горя забыл войти под крышу. Он не заметил, как промок и озяб. Он даже стал нечаянно под самый сток...
Он не заметил, что озяб, и все стоял, как поглупевшая, бесприютная птица, и мок. А сверху на него толстыми струями, пританцовывая и смеясь, лилась — вода...
Дня через три после этого он умер.
...я его полюбила за то, что он мок, как бесприютная птица, и от глубокого горя не заметил этого.

Из цикла «Детская болтовня»
<Кошечка>
— Няня, а если кошечка женится, у неё будут дети?
— Ну да!
— Вырастут дети, а кошечка?
— Состарится.
— Няня, кошечка умрёт? Как жаль!
— Кошечка-то умрёт, а душа-то останется.
— А если кошечка была святая?
— Будет кошечка ангел. Венчик будет за ушками, ясненький венчик! Полетит, как птичка! Киса летучая. Птички-то испугаются, — а она их не тронет. Ей уж не надо!

Слова любви и тепла
У кота от лени и тепла разошлись ушки.
Разъехались бархатные ушки.
А кот раски-ис...

*
А теплыми словами потому касаюсь жизни, что как же иначе касаться раненого? Мне кажется, всем существам так холодно, так холодно.
источник

Один разговор
Я возвращалась в город из гостей, где было очень светло, празднично и больно. Потому что есть такие парадные комнаты, страшно яркие, с громким, непринуждённым [обособленным, — уже готовым без вас, —] шумом. Куда входить всегда больно, неловко, где бываешь бедняком и дураком, а когда оттуда уходишь в темноту, то чувствуешь себя сиротой на всём белом свете. Такие комнаты перед Рождеством — этим жадным праздником счастливых — просто невыносимы.
Вы оглядываетесь ещё раз на освещённые окна,– нет, нигде, никогда ещё огни в окнах не были так красивы. И люди не жили так ярко и весело!..
Было хорошо и тихо под вечер, когда я заждалась моего поезда на лесной маленькой платформе.
Сквозь темноту чуялось кругом много, много леса и что-то в темноте свершалось важное.
Оттеплилась земля, капало с крыш, и мокрые стремительные прутья молодых берёз молились восторженно и робко при свете фонаря в близкое, доверчивое, тёплое небо.

На песке
Сосновые шишки, выбеленные на пустынном песке солёной водой и солнцем, принимают голубой цвет. В каждой шишке, в разгибах её согнутых чешуек кристаллизованная буря. Упорный ветер — кристаллы северного настроения. Они были собраны в шапку и принесены домой вместе с раковинами улиток, сомнительно пахнувшими тиной, и хорошенькими сухими шариками, которые дома выброшены встретившими за своё явно заячье происхождение и за которые принесший был осмеян. Как осмеян! Отбиваясь, он пробился сквозь кусты, оставив на сучьях клочья тонких волос, и бросился, как молодой жираф, нелепыми шагами осмеянного. Почему? Ведь заячьи шарики были сухие и очень хорошенькие. В округленных ямках песку лежали, как в гнёздышках.

*
Мир был прост и ласков, как голубь, и если б его приголубили, он стал бы летать.
Но его запрягли в соху, заперли в тюрьму, и он стал торжищем и торговой казнью для простодушных, нежных и любящих.

*
Мы качались в гамаке и мечтали о бессмертии души, молодые сосны были в солнце.
Петли скрипели.
Мы себя мнили почти дýхами.
Качели летали. Вечная юность — да ведь это достижимо!

*
— Почему ты ни за что не примешься? Уж не день ли Святого Лентяя у тебя сегодня?
— Ну, лентяя ты уж оставь. Каждый месяц бывает только 5 дней Св. Лентяя:
1) Когда мне не хочется. 2) Когда я никак не могу собраться. 3) Когда я собираюсь завтра начать. 4) Когда почти совсем было начал работу, да надо отдохнуть. 5) Когда мне всё трын-трава.

*
На небосклоне светящийся кусочек несбыточно радостной страны выглянул из-за тяжёлых от дождя берёз, — туда был указан путь. Но путь был смешной, а в несбыточную радость верилось…

*
В груди моей сегодня так мило просит.
Душа отвечает смолистому дню.
Душа хочет великого, душа хочет избранного, глубины, безграничной сокровищницы, возможного.
Вот тут под ногами ещё сухо и хвойно, внизу зелен бережок таинственной канавки, и священные зелёные урны папоротника свершают обряд… В груди у меня просит душа.

*
Разложили костёр на корнях и выжгли у живой сосны сердцевину.
Кто? Не знаю.
Дерево с тяжёлой кудрявой головой, необъятной жизненной силы — держалось на трети древесины, уродливо лишённое гордого упора и равновесия.
Было очень тихо.
Обречённое на медленную смерть, дерево молчало. Несомненно, оно знало, что ему сделали, — и окружавшие его сотоварищи молчали.
И было неприятно и тяжёло видеть среди жизни очень здорового человека, которого временно отпустили, но через срок неизбежно назначено повесить, и он это сам знает, и окружающие, и все молчат...
Назад шёл вырубкой.
Злобишься ли ты, лес, когда вершины, что привыкли ходить в небе, слушать сказания созвездий и баюкать облака, падают оземь и оскверняются человеком?
Нет, ты перерос возможность злобы.
Я также перерос мою злобу, но мне очень тяжело.

*
— Любишь ли ты песок?
— Люблю, он мягкий.
— Любишь ли ты сосну?
— Люблю, если к ней прижмёшься щекой с солнечной стороны — она тёплая...
— А ты любишь лошадь?
— Люблю. У неё милые ноздри.

Бор
[Полными тихими шагами идёт лето. Пролились по деревьям синие водопады. С неба льётся плавный поток налитой до краёв голубизны.
Каскадами падают с берёз светлые блики. Блики, блики, как серебряный звон.]
Лес весь сквозной сияет. Проходит где-то время. Солнце обтекает каждый ствол. От сияния бесчисленных былинок лес наводнён особым веществом, как водой — это подводный мир. И где-то далеко идёт время. Потом тонкая веточка черники или вереска особенно повернулась и необыкновенно светится — от этого становится волшебно и сиянно.
Времени собственно нет.
Заметила, что в бору крошечное растение брусники с жёсткими, как крылья зелёного жучка, листьями живёт у подножия великанских колонн. И ей здесь родное место.
На твоей голове, если она светловолосая или седая, тоже сейчас сияет свет. Если смотреть со стороны, в темени ощущение тёплой благословенности.
Потом покажется что-то давнее, давнее, но что, не знаешь сама.
Потом видишь, что простой колокольчик на кривой ножке изогнулся и смотрит на тебя. И тёмная трещина в коре берёзы, под которой стоит бледно-синий колокольчик, тоже смотрит на тебя.
Потом ты, где-то в своём существе, становишься [отчасти] колокольчиком, а он — немного тобой. Теперь не придёт в голову сорвать его или наступить на него. Потом: ты завязал с одним отношения, – отзываются другие существа.
Теперь на тебя отовсюду смотрят острые хвостики, верхушечки мха, листики, сухие тонкие палочки, пятна на стволах.
Потом не хочется уходить из леса.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дома после обеда сон самый летний — сквозь солнце. И приснилась сыроежка. Хорошая, жёлтая, свежая сыроежка во мху.
*
Одни глаза в юности были так нежны, что, приласкав первую встречную собачку на улице, они потом ещё просили минутного одобрения и сочувствия строгих чужих незнакомых взглядов — у хозяев собачек. Им казалось, что на минуту ведь их соединяло что-то. Их чувство ласки встретилось на собаке! Их общечеловеческое чувство ласки. Но не встречая поощрения у строгих обладателей милых и умных собачек, конфузились и опускали взоры на безучастные камни панели.
И потом шли года и надо было суметь жить меж этих самых уличных и строгих, знакомых и незнакомых, хозяев собачек.
«Ну и всё?» — «Ну и всё!»
«Что же, они сумели?»
— Нет, конечно, не сумели, — потому-то и всё.

*
Знают ли вообще создающие законы, что эти законы карают неодинаково, что одному смертельный холод, — другому… А обоих присудили одинаково. Или неужели законникам, как и родителям, это всё равно.

...
Душу бы надо беречь, как бабочку, ведь понимают же: если хочешь оставить бабочку живой, нельзя её обтирать пальцами.
Так у нас обтирают наше главное.
А [то] ещё бывает так, — бывает противное: кто-то подошёл и, не спросясь, хотим ли мы, или нет, научил грязным словам, спел в уши куплеты, и тогда уже лес для тебя не такой лесной, [и] лесные свечки маленьких цветочков не такие священные и сказочные и меньше счастья. И уж ничего нельзя сделать, чтобы по-прежнему своему особенному — не знать — и кусаешь себе руки.

*
Травяной ветер гнулся так низко, что был коричневый, тёплый. Пах картофелем.
Длинный, длинный картофельный ветер, терпеливый, долговязый ветер поля.

Утро
Боже, как найти мне мою настоящую глубину?
Почему не выражаю то, отчего изнываю восторгом? Как найти мои настоящие дорогие мысли? Чтоб не сочинять мне чужого и случайного. Ведь доходит же до меня весеннее!
Пробежал мальчик; на плечах у него блузочка с полосками; и я поймала мгновенный божественный скрип серсо о песчаную дорожку.
В глубине папоротники тонкими змейками зеленили чёрную землю к воде. Новая кадка отмокала розовым свежим деревом. Над ней в сквозной ивке пела, точно нежным небом прополаскивала горло, птичка.
И души деревьев весной так недосягаемо чисты, унесены в высоту, что люди внизу мучаются и кажутся себе невыносимыми.
Боже, чтоб не заниматься мне вечно чуждым, не сыпать чужих красивых слов, да ещё со слезами энтузиазма в глазах. Помоги мне! Ведь это самоубийство!
Сосновая кадка, синий подснежник, поникший застенчиво. От синевы его больно. Боже, избавь меня от чужой красоты, я же в глубине прямая и горячая. Зачем синий, нежный в траве уйдёт необласканный, его красота невыносимо весенняя уйдёт незапечатленной — жертва времени и чьей-то плоскости, а я останусь виноватой со словами чужой холодной красоты на губах. Точно не дошли до меня небо и свет зелени.
Ведь это же убийство твоего земного зелёного счастья. Это же убийство! А меж тем у каких-то мохнатых цветочков переходы лепестков из сиреневого в розовое были порукой высокого назначения жизни — возможности бездонной искренности и чистоты. И мох немного отзывал тёплой землёй в своём бархате.
И душа томится ответственностью за уходящие мгновенья.
...
А в тонких кристальных берёзах знаки бессмертной жизни. Знаки, что кинутые здесь обрывки встреч и разлук, будто минутные, — полны значения — вечно и верно.
Ну, пусть. Вы, верно, знаете, недостижимые, почему я здесь наказана неуменьем. Вероятно, это так.
[С.-Петербург. Май. 1911 г.]

Ночь
Ночью таяло. Небо стояло совсем раскрытое. Шёл дождик. Нет, капал туман. У фонарей нависали, мерцая, почки на почти невидимых голых прутьях. Распускалась весна. Едва-едва поверила душа и стояла совсем обнажённая, добрая и глубоко поверила всему. Всякий мог её ранить, если б её не укрывала тайна ночи. Была с весной. Пар поднимался. Землёй пахло. Шёл дождик.

Обещайте
Поклянитесь, далекие и близкие, пишущие на бумаге чернилами, взором на облаках, краской на холсте, поклянитесь никогда не изменять, не клеветать на раз созданное — прекрасное — лицо вашей мечты, будь то дружба, будь то вера в людей или в песни ваши.
Мечта! — вы ей дали жить, — мечта живет, — созданное уже не принадлежит нам, как мы сами уже не принадлежим себе!
Поклянитесь, особенно пишущие на облаках взором, — облака изменяют форму — так легко опорочить их вчерашний лик неверием.
Обещайте, пожалуйста! Обещайте это жизни, обещайте мне это!
Обещайте!

источник; в качестве иллюстраций — рисунки Е. Гуро

см. также: Поэт и художник — подборка биографических материалов о Е. Гуро

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...