Tuesday, September 08, 2015

Мир был прост и ласков, как голубь... Елена Гуро/ Elena Guro (1877—1913)

«Не быть тебе угретым, поэт, — хотя бы имел два теплых одеяла, тьму знакомых и семь тёток, не быть тебе ни сытым, ни угретым». - Елена Гуро

Город
Пахнет кровью и позором с бойни.
Собака бесхвостая прижала осмеянный зад к столбу.
Тюрьмы правильны и спокойны.
Шляпки дамские с цветами в кружевном дымку.

Взоры со струпьями, взоры безнадежные
Умоляют камни, умоляют палача…
Сутолка, трамваи, автомобили
Не дают заглянуть в плачущие глаза.

Проходят, проходят серослучайные,
Не меняя никогда картонный взор.
И сказало грозное и сказало тайное:
«Чей-то час приблизился и позор».

Красота, красота в вечном трепетании,
Творится любовию и творит из мечты.
Передает в каждом дыхании
Образ поруганной высоты.

Так встречайте каждого поэта глумлением!
Ударьте его бичом!
Чтобы он принял песнь свою, как жертвоприношение,
В царстве вашей власти шел с окровавленным лицом!

Чтобы в час, когда перед лающей улицей
Со щеки его заструилась кровь,
Он понял, что в мир мясников и автоматов
Он пришел исповедовать — любовь!

Чтоб любовь свою, любовь вечную
Продавал, как блудница, под насмешки и плевки, —
А кругом бы хохотали, хохотали в упоении
Облеченные правом убийства добряки!

Чтоб когда, всё свершив, уже изнемогая,
Он падал всем на смех на каменья вполпьяна,
В глазах, под шляпой модной смеющихся не моргая,
Отразилась всё та же картонная пустота!

Выздоровление
Аппетит выздоровлянский.
Сон — колодцев бездонных ряд,
и осязать молчание буфета и печки час за часом.
Знаю, отозвали от распада те, кто любят...
Вялые ноги, размягченные локти,
сумерки длинные, как томление.
Тяжело лежит и плоско тело,
и желание слышать вслух две-три
лишних строчки, — чтоб фантазию зажгли
таким безумным, звучным светом...
Тело вялое в постели непослушно,
Жизни блеск полупонятен мозгу.
И бессменный и зловещий в том же месте
опять стал отблеск фонаря......
..........................................
Опять в путанице бесконечных сумерек...
Бредовые сумерки,
я боюсь вас.
(Из сборника «Трое», 1913)

Одностроки
Сосульки повисли на крышах, как ледяные кудрявые гривы.
*
Давит пальцы железными клещами холод.
*
Сухой металлический шум деревьев.
*
Зыблется майский смех берез.
*
Из водосточных труб вывалились ледяные языки, почти до земли
*
Удивленные своей чистотой и четкостью, остановились ветви.
*
Переплавилась любовь в облако и сияет призывом.
*
На окна мороз накинул нежные из ледяных цветочков ризки.

Из дневниковых записей Е. Гуро (источник)
«Иду под многоэтажными отвесами, их клеткостные высоты пробуждают мысль о жестокости и об удавлении души [город — каменный карман] — там на чердаках — унесенных заживо от спасающей земли. Слегка воют, уносясь, трамваи».
[Дневник, 15 октября 1908 года]

«Стесненные настраивающимися стенами, несколько деревьев, последних спасителей души. Какая масса проходит мимо их и никто не подумает: "Вот спасители души!"»
[Дневник, 16 октября 1908 года]

«В самых верхних, существующих в небе веточках, такая радость и легкость. Вот если наша душа достигнет света и отделается от тяжести, наверное, ей будет так».
[Дневник, 5 июня 1911 года]

«Где бы вы ни стояли, в лесу или в поле, одинаково обращайте душу свою к тому, откуда исходит, — слышите, чтó исходит и узнаёте голоса деревьев, травы и земли? И любовь услышите их, рассеянную в воздухе и переходящую волнами, облачками тепла и обращенную к вам, так как создания любят внимательных.
...Попробуй дышать, как шумят вдали сосны, как расстилается и волнуется ветер, как дышит вселенная. Подражать дыханию земли и волокнам облаков».
[Е. Гуро «Бедный рыцарь»]

Из книги «Небесные верблюжата»
*
Шел дождь, было холодно. У вокзала в темноте стоял человек и мок. Он от горя забыл войти под крышу. Он не заметил, как промок и озяб. Он даже стал нечаянно под самый сток...
Он не заметил, что озяб, и все стоял, как поглупевшая, бесприютная птица, и мок. А сверху на него толстыми струями, пританцовывая и смеясь, лилась — вода...
Дня через три после этого он умер.
...я его полюбила за то, что он мок, как бесприютная птица, и от глубокого горя не заметил этого.

Из цикла «Детская болтовня»
<Кошечка>
— Няня, а если кошечка женится, у неё будут дети?
— Ну да!
— Вырастут дети, а кошечка?
— Состарится.
— Няня, кошечка умрёт? Как жаль!
— Кошечка-то умрёт, а душа-то останется.
— А если кошечка была святая?
— Будет кошечка ангел. Венчик будет за ушками, ясненький венчик! Полетит, как птичка! Киса летучая. Птички-то испугаются, — а она их не тронет. Ей уж не надо!

Слова любви и тепла
У кота от лени и тепла разошлись ушки.
Разъехались бархатные ушки.
А кот раски-ис...

*
А теплыми словами потому касаюсь жизни, что как же иначе касаться раненого? Мне кажется, всем существам так холодно, так холодно.
источник

Один разговор
Я возвращалась в город из гостей, где было очень светло, празднично и больно. Потому что есть такие парадные комнаты, страшно яркие, с громким, непринуждённым [обособленным, — уже готовым без вас, —] шумом. Куда входить всегда больно, неловко, где бываешь бедняком и дураком, а когда оттуда уходишь в темноту, то чувствуешь себя сиротой на всём белом свете. Такие комнаты перед Рождеством — этим жадным праздником счастливых — просто невыносимы.
Вы оглядываетесь ещё раз на освещённые окна,– нет, нигде, никогда ещё огни в окнах не были так красивы. И люди не жили так ярко и весело!..
Было хорошо и тихо под вечер, когда я заждалась моего поезда на лесной маленькой платформе.
Сквозь темноту чуялось кругом много, много леса и что-то в темноте свершалось важное.
Оттеплилась земля, капало с крыш, и мокрые стремительные прутья молодых берёз молились восторженно и робко при свете фонаря в близкое, доверчивое, тёплое небо.

На песке
Сосновые шишки, выбеленные на пустынном песке солёной водой и солнцем, принимают голубой цвет. В каждой шишке, в разгибах её согнутых чешуек кристаллизованная буря. Упорный ветер — кристаллы северного настроения. Они были собраны в шапку и принесены домой вместе с раковинами улиток, сомнительно пахнувшими тиной, и хорошенькими сухими шариками, которые дома выброшены встретившими за своё явно заячье происхождение и за которые принесший был осмеян. Как осмеян! Отбиваясь, он пробился сквозь кусты, оставив на сучьях клочья тонких волос, и бросился, как молодой жираф, нелепыми шагами осмеянного. Почему? Ведь заячьи шарики были сухие и очень хорошенькие. В округленных ямках песку лежали, как в гнёздышках.

*
Мир был прост и ласков, как голубь, и если б его приголубили, он стал бы летать.
Но его запрягли в соху, заперли в тюрьму, и он стал торжищем и торговой казнью для простодушных, нежных и любящих.

*
Мы качались в гамаке и мечтали о бессмертии души, молодые сосны были в солнце.
Петли скрипели.
Мы себя мнили почти дýхами.
Качели летали. Вечная юность — да ведь это достижимо!

*
— Почему ты ни за что не примешься? Уж не день ли Святого Лентяя у тебя сегодня?
— Ну, лентяя ты уж оставь. Каждый месяц бывает только 5 дней Св. Лентяя:
1) Когда мне не хочется. 2) Когда я никак не могу собраться. 3) Когда я собираюсь завтра начать. 4) Когда почти совсем было начал работу, да надо отдохнуть. 5) Когда мне всё трын-трава.

*
На небосклоне светящийся кусочек несбыточно радостной страны выглянул из-за тяжёлых от дождя берёз, — туда был указан путь. Но путь был смешной, а в несбыточную радость верилось…

*
В груди моей сегодня так мило просит.
Душа отвечает смолистому дню.
Душа хочет великого, душа хочет избранного, глубины, безграничной сокровищницы, возможного.
Вот тут под ногами ещё сухо и хвойно, внизу зелен бережок таинственной канавки, и священные зелёные урны папоротника свершают обряд… В груди у меня просит душа.

*
Разложили костёр на корнях и выжгли у живой сосны сердцевину.
Кто? Не знаю.
Дерево с тяжёлой кудрявой головой, необъятной жизненной силы — держалось на трети древесины, уродливо лишённое гордого упора и равновесия.
Было очень тихо.
Обречённое на медленную смерть, дерево молчало. Несомненно, оно знало, что ему сделали, — и окружавшие его сотоварищи молчали.
И было неприятно и тяжёло видеть среди жизни очень здорового человека, которого временно отпустили, но через срок неизбежно назначено повесить, и он это сам знает, и окружающие, и все молчат...
Назад шёл вырубкой.
Злобишься ли ты, лес, когда вершины, что привыкли ходить в небе, слушать сказания созвездий и баюкать облака, падают оземь и оскверняются человеком?
Нет, ты перерос возможность злобы.
Я также перерос мою злобу, но мне очень тяжело.

*
— Любишь ли ты песок?
— Люблю, он мягкий.
— Любишь ли ты сосну?
— Люблю, если к ней прижмёшься щекой с солнечной стороны — она тёплая...
— А ты любишь лошадь?
— Люблю. У неё милые ноздри.

Бор
[Полными тихими шагами идёт лето. Пролились по деревьям синие водопады. С неба льётся плавный поток налитой до краёв голубизны.
Каскадами падают с берёз светлые блики. Блики, блики, как серебряный звон.]
Лес весь сквозной сияет. Проходит где-то время. Солнце обтекает каждый ствол. От сияния бесчисленных былинок лес наводнён особым веществом, как водой — это подводный мир. И где-то далеко идёт время. Потом тонкая веточка черники или вереска особенно повернулась и необыкновенно светится — от этого становится волшебно и сиянно.
Времени собственно нет.
Заметила, что в бору крошечное растение брусники с жёсткими, как крылья зелёного жучка, листьями живёт у подножия великанских колонн. И ей здесь родное место.
На твоей голове, если она светловолосая или седая, тоже сейчас сияет свет. Если смотреть со стороны, в темени ощущение тёплой благословенности.
Потом покажется что-то давнее, давнее, но что, не знаешь сама.
Потом видишь, что простой колокольчик на кривой ножке изогнулся и смотрит на тебя. И тёмная трещина в коре берёзы, под которой стоит бледно-синий колокольчик, тоже смотрит на тебя.
Потом ты, где-то в своём существе, становишься [отчасти] колокольчиком, а он — немного тобой. Теперь не придёт в голову сорвать его или наступить на него. Потом: ты завязал с одним отношения, – отзываются другие существа.
Теперь на тебя отовсюду смотрят острые хвостики, верхушечки мха, листики, сухие тонкие палочки, пятна на стволах.
Потом не хочется уходить из леса.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дома после обеда сон самый летний — сквозь солнце. И приснилась сыроежка. Хорошая, жёлтая, свежая сыроежка во мху.
*
Одни глаза в юности были так нежны, что, приласкав первую встречную собачку на улице, они потом ещё просили минутного одобрения и сочувствия строгих чужих незнакомых взглядов — у хозяев собачек. Им казалось, что на минуту ведь их соединяло что-то. Их чувство ласки встретилось на собаке! Их общечеловеческое чувство ласки. Но не встречая поощрения у строгих обладателей милых и умных собачек, конфузились и опускали взоры на безучастные камни панели.
И потом шли года и надо было суметь жить меж этих самых уличных и строгих, знакомых и незнакомых, хозяев собачек.
«Ну и всё?» — «Ну и всё!»
«Что же, они сумели?»
— Нет, конечно, не сумели, — потому-то и всё.

*
Знают ли вообще создающие законы, что эти законы карают неодинаково, что одному смертельный холод, — другому… А обоих присудили одинаково. Или неужели законникам, как и родителям, это всё равно.

...
Душу бы надо беречь, как бабочку, ведь понимают же: если хочешь оставить бабочку живой, нельзя её обтирать пальцами.
Так у нас обтирают наше главное.
А [то] ещё бывает так, — бывает противное: кто-то подошёл и, не спросясь, хотим ли мы, или нет, научил грязным словам, спел в уши куплеты, и тогда уже лес для тебя не такой лесной, [и] лесные свечки маленьких цветочков не такие священные и сказочные и меньше счастья. И уж ничего нельзя сделать, чтобы по-прежнему своему особенному — не знать — и кусаешь себе руки.

*
Травяной ветер гнулся так низко, что был коричневый, тёплый. Пах картофелем.
Длинный, длинный картофельный ветер, терпеливый, долговязый ветер поля.

Утро
Боже, как найти мне мою настоящую глубину?
Почему не выражаю то, отчего изнываю восторгом? Как найти мои настоящие дорогие мысли? Чтоб не сочинять мне чужого и случайного. Ведь доходит же до меня весеннее!
Пробежал мальчик; на плечах у него блузочка с полосками; и я поймала мгновенный божественный скрип серсо о песчаную дорожку.
В глубине папоротники тонкими змейками зеленили чёрную землю к воде. Новая кадка отмокала розовым свежим деревом. Над ней в сквозной ивке пела, точно нежным небом прополаскивала горло, птичка.
И души деревьев весной так недосягаемо чисты, унесены в высоту, что люди внизу мучаются и кажутся себе невыносимыми.
Боже, чтоб не заниматься мне вечно чуждым, не сыпать чужих красивых слов, да ещё со слезами энтузиазма в глазах. Помоги мне! Ведь это самоубийство!
Сосновая кадка, синий подснежник, поникший застенчиво. От синевы его больно. Боже, избавь меня от чужой красоты, я же в глубине прямая и горячая. Зачем синий, нежный в траве уйдёт необласканный, его красота невыносимо весенняя уйдёт незапечатленной — жертва времени и чьей-то плоскости, а я останусь виноватой со словами чужой холодной красоты на губах. Точно не дошли до меня небо и свет зелени.
Ведь это же убийство твоего земного зелёного счастья. Это же убийство! А меж тем у каких-то мохнатых цветочков переходы лепестков из сиреневого в розовое были порукой высокого назначения жизни — возможности бездонной искренности и чистоты. И мох немного отзывал тёплой землёй в своём бархате.
И душа томится ответственностью за уходящие мгновенья.
...
А в тонких кристальных берёзах знаки бессмертной жизни. Знаки, что кинутые здесь обрывки встреч и разлук, будто минутные, — полны значения — вечно и верно.
Ну, пусть. Вы, верно, знаете, недостижимые, почему я здесь наказана неуменьем. Вероятно, это так.
[С.-Петербург. Май. 1911 г.]

Ночь
Ночью таяло. Небо стояло совсем раскрытое. Шёл дождик. Нет, капал туман. У фонарей нависали, мерцая, почки на почти невидимых голых прутьях. Распускалась весна. Едва-едва поверила душа и стояла совсем обнажённая, добрая и глубоко поверила всему. Всякий мог её ранить, если б её не укрывала тайна ночи. Была с весной. Пар поднимался. Землёй пахло. Шёл дождик.

Обещайте
Поклянитесь, далекие и близкие, пишущие на бумаге чернилами, взором на облаках, краской на холсте, поклянитесь никогда не изменять, не клеветать на раз созданное — прекрасное — лицо вашей мечты, будь то дружба, будь то вера в людей или в песни ваши.
Мечта! — вы ей дали жить, — мечта живет, — созданное уже не принадлежит нам, как мы сами уже не принадлежим себе!
Поклянитесь, особенно пишущие на облаках взором, — облака изменяют форму — так легко опорочить их вчерашний лик неверием.
Обещайте, пожалуйста! Обещайте это жизни, обещайте мне это!
Обещайте!

источник; в качестве иллюстраций — рисунки Е. Гуро

см. также: Поэт и художник — подборка биографических материалов о Е. Гуро

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...