Sunday, September 13, 2015

мы боимся слов больше, чем того, что эти слова обозначают/ Erico Verissimo "О prisioneiro" (1968)

Май был на исходе, уже подул юго-западный муссон, а к концу того дня внезапно наступило затишье. Небесный купол — прижатая к земле гигантская медицинская банка — словно высосал воздух с просторов равнины, с гор и с моря. Раскинувшийся по обоим берегам реки древний императорский город, с его знаменитыми дворцами, храмами и мавзолеями, казался живым, трепещущим существом, задыхающимся от недостатка кислорода.
Стояла гнетущая жара. Солнечный свет окрашивал лихорадочной желтизной влажный неподвижный воздух, насыщенный запахом гнили и разложения. Смешиваясь с затхлостью тины, этот сладковато-приторный запах поднимался из заросших лотосами крепостных рвов, над которыми реяли тучи москитов.

Лопасти большого вентилятора с шумом рассекали воздух, но в комнате не становилось прохладнее.

Они были почти ровесники, но она преждевременно состарилась — волосы совсем поседели, а кожа на шее представляла беспощадный календарь. Дочь родилась у них настолько поздно, что это могло оказаться для всех троих либо очень хорошо, либо очень плохо…

Врач пожал плечами и пробормотал: «Такие вопросы не в моей компетенции. Может быть, специалист по психоанализу…» Обратиться к специалисту по психоанализу? Ему, офицеру, почти пятидесятилетнему, лечь на кушетку и, подобно кумушке, выбалтывать постороннему человеку свои самые сокровенные тайны? Нет! Он отверг этот совет с возмущением, словно врач предложил ему что-то постыдное.

Полковник поглядел на него [тучного майора] с неудовольствием. Военнослужащий, подумал он, не имеет права распускаться и так неприлично толстеть. Он начал замечать в своем подчиненном первые признаки процесса, неумолимо разрушающего тело и душу каждого белого человека, который слишком долго остается под физическим и духовным воздействием тропиков. Ему захотелось крикнуть: «Извольте подтянуться, когда отдаете честь! Подобрать живот! Застегнуть рубашку!» Однако он сдержался и подавил в себе раздражение.

— В этих туземцах, майор, меня особенно раздражает одна их черта… э… как бы это выразить? Ну, аморфность, что ли. Как ни стараюсь я быть с ними добрым христианином, однако сравнить их могу только с чем-то из… Не то моллюски, не то черви… пиявки… Только вспомните, как они плодятся! Иногда у меня возникает такое ощущение, будто в этом ужасном климате, в этой жуткой жаре мы все плаваем в какой-то питательной среде, где быстро размножаются микробы и инфузории… и в конце концов мы обязательно заразимся какой-нибудь дрянью.
Майор пожал плечами.
— А вы когда-нибудь думали, полковник, как представляют себе эти люди нас? С какими тварями сравнивают? Скорее всего, может, с драконом, который жует резинку, пожирает ванильное мороженое и испражняется напалмовыми бомбами…
Он на мгновение вынул трубку изо рта. Полковник как зачарованный уставился на влажные губы собеседника, испытывая что-то вроде тошноты, а тот продолжал:
— Ведь для этих людей главное — семья, род… А о том, что такое нация, они имеют самое смутное представление… Результат нашего расследования меня не удивил. Иногда мне кажется, что в этой стране все — близкие или дальние родственники: по крови или по браку, друзья, кумовья, единоверцы и прочее и прочее… Круговая порука! Все покрывают друг друга и, уж конечно, не выдают. Исключения можно сосчитать по пальцам… Вот почему я очень хотел бы понять этот народ, который, на мой взгляд, гораздо ближе нас к основным источникам жизни, к ее смыслу.

— Вот когда я служил в Африке… Разумеется, днем пустыня — сущий ад, и от жары можно было сойти с ума. Горячие ветры, казалось, дули из жерла вулкана, а песок, который они вздымали, скреб по нервам, как наждачная бумага. Однако ночи были прохладными, даже холодными и действовали на нас, усталых и обожженных солнцем, как целительный бальзам. Мы видели звезды в чистом небе. И там не было ни этой проклятой тропической растительности, ни москитов, ни грязи

Он лежал на кровати и пытался преодолеть оцепенение, пригвоздившее его к простыням, влажным не только от его пота, но и от вечерней сырости, которая, казалось, проникала через окно вместе с уличным шумом. Надо было подняться, принять душ, одеться…
Однако сейчас он чувствовал, что оцепенел как в кошмаре, когда рассудок остается ясным — быть может, даже слишком ясным, до такой степени ясным, что становится больно, словно в мозг вонзили ледяной стилет, — но тело отказывается подчиниться приказам мозга. Он прижимал левую ладонь к груди и чувствовал, как под пальцами начинает струиться пот. Хотел поднять руку, чтобы взглянуть, который час, но она не слушалась, будто принадлежала кому-то другому. Сердце учащенно билось. Что с ним творится? Может быть, он болен? Вчера врач, тщательно его осматривавший, сказал, что у него все в полном порядке. Прекрасная электрокардиограмма. Чистые легкие. Рефлексы нормальные… Тем не менее он никогда в жизни не чувствовал себя так скверно: голова налита свинцом, дышать трудно. Должно быть, все дело в низком атмосферном давлении, во влажности… К тому же весь день его преследовала страшная сцена, свидетелем которой он был утром. Лейтенант закрыл глаза и сразу же увидел в багровой темноте буддистскую студентку, охваченную пламенем. Этот образ все время возникал перед ним, как будто девушка вновь и вновь повторяла этот жестокий акт самопожертвования где-то в самой глубине его существа.
Студентка зажгла спичку, и над ее телом взвился столб пламени и густого дыма, она запылала, как тряпичная кукла. Парализованный ужасом, он застыл на месте, хотел, но не мог отвести взор от этого человеческого факела…
...Он с отвращением чувствовал запах горелого мяса, который разносился ветром, пока огонь пожирал девушку. Вокруг самоубийцы собралась кучка прохожих — мужчины, женщины, даже дети. Ему почудилось в них равнодушие (или это была безысходность отчаяния?). От обгоревшего тела поднимался черный дым. Безмятежная пагода среди деревьев. Солнце у горизонта, похожее на огромный красный плод. Цветущий гибискус. Как могли сочетаться в одной и той же картине красота и ужас, жизнь и смерть?

Черные люди в черных костюмах вокруг могилы. Черная земля. Голубое небо. Священник, его громкий и торжественный голос: «О Боже, помилуй и прими в лоно свое бедного грешника, у него не хватило мужества вынести превратности и жестокости мира. Помолимся, братья!»

Воспоминания — неизлечимые язвы памяти…

Она вынула из сумочки сигарету и прикурила от пламени красной свечи на столе. И тут он тоже впервые обратил внимание на ее руки, выразительные, как человеческое лицо, сильные, но не грубые.

— Мне этот ресторан больше нравился таким, каким он был раньше, когда здесь не играла музыка. Только тишина… приглушенные голоса, стук ножей и вилок о тарелки. Вы, я хочу сказать — ваши соотечественники, изобрели, индустриализировали, навязали миру привычку жить под приятное музыкальное сопровождение, от чего все становится похожим на кинофильм, то есть на вымысел. Когда я была в вашей стране… я уже, кажется, говорила вам, что около года читала лекции в одном из университетов Запада… Или не говорила?.. Так вот, когда я была в вашей стране, лейтенант, я узнала, что все мелодии, звучащие в магазинах, в больницах, в залах ожидания и в фойе кинотеатров, записаны на магнитофонные пленки фирмой, которая снабжает ими своих «подписчиков» и время от времени заменяет кассеты другими, с «новым зарядом». Мне рассказывали, что музыка выбирается по наркотическому, если так можно выразиться, признаку, то есть мелодии должны быть нежными и способными слиться с тишиной… Это своего рода звуковая мимикрия. Мелодия, которая могла бы взволновать слушателя или заставить его размышлять, отвергается. [//Хаксли - Дивный новый мир; эссе О тишине] На мой взгляд, это порождается слишком уж прагматической манерой оценивать музыку — ведь она, по моему мнению, представляет собой высшую форму художественного выражения. Вот почему, лейтенант, я предпочла бы, чтобы это место оставалось тихим, как… храм.

— Вот уж не думал, что вы нас [американцев] так не любите.
— Кто это вам сказал? Для меня естественно любить людей, страны, вещи… хотя у меня и есть личные причины относиться к жизни несколько сдержанно. Но в ваших согражданах есть то, что меня иногда раздражает. Это своего рода простодушие, рискованная игра в юношескую наивность, смешанная… с фарисейством. На мой взгляд, вы, возможно, сами того не замечая, превратились в современных инквизиторов, которые хотят силой навязать «еретикам» свое спасение и свой рай.
— Вы имеете в виду эту войну?
— Да, а также и тот род мира, который ваша страна несет так называемым слаборазвитым странам, — полицейский, колониальный, скажем, римский мир… А что касается этой войны, то вы, по-моему, ведете себя как неуклюжий добрый самаритянин, который ранит и даже убивает человека, думая его спасти…
...Вы ведете тотальную войну, тактика выжженной земли — чтобы обнаружить скрывающегося противника. Это химическое оружие заодно уничтожает фруктовые сады, посевы, скот, домашних животных и в буквальном смысле поражает землю. А самое страшное — напалмовые бомбы, которые стирают с лица земли целые деревни, испепеляя безоружных людей, ни в чем не повинных, не понимающих толком, что происходит… Конечно, я рассуждаю, как рассуждают штатские и незадачливые пацифисты.

Не далее как на прошлой неделе я помогала ухаживать за семилетним мальчиком, у которого все тело было сплошной раной. Его напалмировали! Вот вам неологизм, от которого меня бросает в дрожь… Напалмировать! — Она горько улыбнулась. — Какой-нибудь историк или филолог, сидя в уютном кабинете с кондиционированным воздухом, скажет, что войны имеют и свою положительную сторону: они ускоряют прогресс и обогащают язык новыми словами.
— В общем, лейтенант, — сказала учительница с иронической улыбкой, — возможно, зная, что у буддистов и конфуцианцев нет ада, вы решили доставить им на дом образчик собственного христианского ада…

Вино им подал сам метрдотель. А когда официант поставил перед учительницей тарелку с телятиной, в ноздри лейтенанту ударил запах жареного мяса и в памяти возник образ студентки, охваченной пламенем. Ему стоило большого усилия проглотить ломтик помидора.

— Вполне возможно, что ваши бравые морские пехотинцы искренне верят, будто отстаивают справедливость и демократию. Промывание мозгов в странах, подобных вашей, производится мягко, медленно и незаметно. Оно началось лет сто назад, и постепенно укоренился именно такой образ мышления, он подготовил людей даже к вере в «оправданный геноцид» и «священные войны». Убивают во имя бога, во имя родины и во имя демократии — этой богини с тысячью ликов, подлинного лица которой никто никогда не видел.
...Если в один прекрасный день меня убьет пулей, то какая мне разница, выпущена эта пуля злобным нацистом пли атлетически сложенным богобоязненным морским пехотинцем, умиленно плачущим над яблочным пирогом при воспоминании о тех, которыми его кормила мамочка? Я-то все равно буду мертвой.
...мой главный принцип заключается в том, что я не согласна ни с какой социальной, экономической и политической системой, если в центре ее внимания не стоит человеческая личность, благополучие, свобода и достоинство человека. Беда в том, что мы являемся свидетелями войны метафор, псевдонимов и эвфемизмов.

Дипломатия, орудие внешней политики, представляет собой лишь хрупкий бумажный мостик, перекинутый через узкую реку недолгих междуцарствий. Иногда это просто шпионаж. Иногда — менуэт, предшествующий гекатомбе…

— Я вижу, вы шокированы, друг мой. Пожалуйста, не принимайте мою судьбу слишком близко к сердцу, но и не считайте меня циничной. А вообще, быть может, вас смутила не моя история сама по себе, а то, что я ее рассказала так откровенно? Я считаю, что, в сущности, мы боимся слов больше, чем того, что эти слова обозначают, и в результате возникает глубочайшее взаимное непонимание. Подумайте хорошенько, ведь тень розы не красивее самой розы, тень бандита не так опасна, как сам бандит. На мой взгляд, — разрешите мне метафору, — слова — это тени вещей, лиц, фактов и мыслей, которые они обозначают. Верность тени по отношению к предмету… я хочу сказать, что ее размер, форма, густота зависят от положения источника света, то есть от характера человека и от того, как он владеет своим языком.

...Мне пришлось долго лечиться у психиатров, и в конце концов моя религиозность постепенно сошла на нет, хотя я и по сей день верю в Бога.
...Говорят, будто преступник всегда возвращается на место преступления. Поверьте, иногда возвращается и жертва [см. Ночной портье].

Я ищу не отпущения грехов, а возможности исповедаться. Недостаточно исповедоваться самому себе. Или в пустоту…
...я стоял над трупом мужа моей матери, не испытывая ни любви, ни просто жалости. Понимаете, на какую жестокость оказался способен я, еще совсем юнец? Больше того: я помню, мне страстно хотелось, чтобы отца скорее увезли на кладбище.
...Потом были похороны. Стояло лето, на кладбище было душно от аромата цветов. Магнолии… Очень чистое небо. Я помню самые незначительные мелочи, связанные с этим часом. На крышку гроба села стрекоза. У матери на чулках были неряшливые складки. Я выучил наизусть надпись на соседней могильной плите — фамилию и имя умершего, дату его рождения и дату смерти. Когда мы шли назад, я чуть не наступил на желтую розу, лежавшую на земле. Я поддерживал под локоть мать.

— Лейтенант, вы верите в грех?
— Рассудком… нет. Но телом и той частью мозга, которая, как это ни парадоксально, кажется свободной от рассудка, я верю… и как верю!

— Расскажите мне о своей жене.
— Она квартеронка…
— Кто?
— Это значит, что она на четверть негритянка.
— Как глупо! Вы же сами подыгрываете белым, оценивая людей в зависимости от того, к какой расе они принадлежат. Зачем употреблять эту нелепую и унизительную терминологию? Почему вы не сказали мне просто, что за человек ваша жена?

— И вы не выкинули этого подлеца из дома, не отхлестали его по щекам?
— Нет. Если бы его предложение меня оскорбило, это значило бы, что оно отвечало какой-то моей подсознательной, подавленной потребности. А тут все было настолько нелепо, что никак меня не задело

...мы должны защищаться от всякого слова, от всякого оборота речи, которые искажают для нас мир, отторгают нас от людей, от самых корней жизни.
— Но как? Как от них защищаться?
— Очень просто. Повторите одно слово много раз подряд, пока оно не потеряет своего смысла.

— Что бы ни было, лейтенант, помните одно: нам надо научиться жить в мире с самими собой и со своим прошлым. И мы должны — почему бы нет? — включить самих себя в число тех, кого нам следует простить…

От канала тянуло запахом воды, гнилого дерева и тошнотворно приторным ароматом цветов…

«Слова — только тени». Возможно. Но слова могут ранить. Иногда могут убить.

У него в кармане были документы с его фамилией и номером. (Номер до известной степени важнее, чем фамилия. Недалек тот день, когда все люди станут лишь номерами в огромной счетно-вычислительной машине. И эта машина претворится тогда в бога новой эры.)

Он снова вспомнил учительницу. Тени… Он произнес потихоньку собственную фамилию — много, много раз, пока комбинация слогов не утратила смысла. Он проделал то же с названием этого города и этой страны. Потом медленно — чувствуя, как сжимается горло, — пошел через площадь к кафе.

Ему вспомнился вечер в этой же самой комнате во время сезона дождей. Обнявшись, они лежали на постели и прислушивались к барабанной дроби капель по железной крыше. Тогда уже две недели свинцовые небеса низвергали на землю потоки воды. Он ездил по окрестным деревням, вяз в жирной глине, липнувшей к ботинкам, к мундиру, к коже… Ему казалось, что все разбухло от дождя — земля, деревья, дома, люди. Да и вражеские партизаны появлялись словно из-под земли. В городе стены домов сочились водой, всюду пахло плесенью. Простыни на постелях были влажные. И все время жара, москиты и ощущение, будто мир вот-вот растворится под дождем и даже мозг у людей размягчится, превратившись в водянистую кашицу…

Да! Жизнь поистине «повесть, которую пересказал дурак!» [В. Шекспир. Макбет, V акт]

...и жизнь была нелепой, и он всего лишь безымянный персонаж в кошмаре Бога…

Как это делают йоги?.. Он лег на спину, вытянул руки вдоль туловища и слегка раздвинул ноги. Полное расслабление мышц… Расслабление всего тела… Он старался лежать как можно спокойнее, но в мозгу словно крутились раскаленные шары, и не было передышки!

Он ненавидел этот четкий почерк (у всех женщин, окончивших тот же колледж, что и его жена, был совершенно одинаковый почерк)...

Но, говоря серьезно, на этой войне со мной действительно может произойти что-нибудь ужасное, не исключая даже и того, что я вернусь с нее целым и невредимым.

У нас сегодня стояла такая ужасная жара, что казалось, будто город погружен в огромный котел с расплавленным свинцом. У меня в номере есть штуковина для кондиционирования воздуха, и она обеспечивает слабую пародию на весну. Это лучше, чем ничего.

На днях я размышлял о католицизме. Это упругая религия, своего рода духовная нуга: как бы мы от нее ни отходили, глядь — а она уже опять затянула нас. Причем она всегда встречает упитанным тельцом и с ярмом, совсем как в евангельской притче.

Хотел было помолиться. Нет! Напрасная трата времени! Бог и без того знает, что он ему скажет и о чем попросит. Если бы не знал, то не был бы Богом. А если бы Бог не был Богом, то ничто в мире не имело бы смысла.

Лейтенант продолжал рассматривать пленника с каким-то болезненным интересом, который сам не сумел бы себе объяснить. На шее юноши билась сонная артерия. (В его памяти всплыл образ из его университетских лет. Профессор на лекции объясняет: «Синестезия — это специальный термин, обозначающий нашу физическую чувственность, то есть совокупность ощущений, исходящих от мышц, кишечника, суставов, сухожилий и других частей нашего тела».)

Город показался ему такой же камерой, только большего размера. Та же гнетущая духота, тот же тяжелый, вонючий воздух, то же ощущение безысходности.

Он закрыл глаза. Затем почувствовал прикосновение кубика льда, которым она проводила по его щекам. Она словно положила кусочек луны на его кожу.

...научитесь жить, не ища одобрения у других. Удовлетворяйтесь собственным мнением.

Я лишь напоминаю, что мы живем в условиях всеобщего и постоянного террора и что наша жизнь и смерть зависят от кучки террористов, выступающих под самыми различными масками. Защитников западной цивилизации… культуры… христианской веры… свободы… и тому подобное.

— Как бы то ни было, защищайтесь, боритесь! Если вы не станете бороться, — значит, вы внутренне считаете, что заслуживаете наказания, а в таком случае даже единодушное оправдание всеми трибуналами мира не освободит вас от сознания вины. Но даже если вы чувствуете себя виновным, все равно защищайтесь, сопротивляйтесь. У вас еще хватит времени, чтобы разделаться с призраками и окончательно возмужать.

Эрико Вериссимо - Пленник
Erico Verissimo (1905 – 1975)
Перевод с португальского Ю. Калугина

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...