Wednesday, September 16, 2015

Про вину, обвинения и уязвимость/ Petranovskaya about guilt

Людмила Петрановская, семейный психолог:

Смерчи, потоки, воронки вины и стыда свистят и воют, заполняя пространство любого разговора о родителях и детях. И не только о родителях и детях.

Почему мы испытываем такой острый стыд, когда наш ребенок ведет себя «не так» (не убил никого, не ограбил, просто плачет или шумно носится, или его прилюдно вырвало)? Почему в любом обсуждении тем воспитания мы сразу вычитываем обвинительный вердикт и мгновенно превращаемся либо в прокурора, либо в обвиняемого? Почему так легко делаем друг другу больно в ходе этих баталий?

Давайте посмотрим, откуда берется ненормальная чувствительность к критике извне (в том числе кажущейся).

Когда ребенок совсем маленький, младенец, в норме его все время хвалят, им восхищаются и любуются. Помните, у Барто: «Она водички попила — ну, девочка, ну, умница; она немного поспала — ну, девочка, ну, умница». Каждое и любое проявление младенца вызывает умиление, а главное — оно позитивно отзеркаливается, то есть воспроизводится матерью или другими близкими, при этом окрашиваясь лаской, одобрением, любовью. Позитивное отзеркаливание заложено в нас, как программа: любой взрослый, особенно женщина, с более-менее нормальным детством при виде младенца начинает, не задумываясь, делать это — повторять его звуки и мимику, считывать и называть вслух его чувства, желания, действия. «А чего мы расстроились? У нас соска упала? Ах, как нам грустно без соски, совсем расстроился маленький. Да! Вот она, наша соска! Хорошо!» и т. п., что со стороны, может, и выглядит идиотски, но ребенку очень нужно. Потому что он пока не знает, что происходящее с ним называется «грустно» или «хорошо», он не знает, что у этого есть причина, и что можно что-то предпринять, чтобы «грустно» перешло в «хорошо». [see Mirroring (psychology)]

Благодаря позитивному отзеркаливанию младенец узнает две важнейшие вещи.
Первая: я существую. Я проявляю себя, я делаю и чувствую, меня видят.
Вторая: и это хорошо. Мне рады, я славный, меня любят.

Если позитивного отзеркаливания в сочетании с заботой достаточно (а его достаточно, когда для матери оно легко и естественно, и она сама себя чувствует хорошей и значимой), внутри человека формируется очень прочный стержень представления о себе, как о 1) существующем, важном, «видимом» и 2) хорошем, дающим радость, правильном.
На этот стержень потом будут нанизываться самые разные новые сведения о себе: что я мальчик или девочка, шалун или тихоня, беленький или темненький, старший или младший и еще много всего. В юности придется со всем этим ворохом разобраться и как-то упаковать в более-менее внятный «букет», а до того — накапливать новые сведения о себе.

Понятно, что среди этих сведений будут попадаться и неприятные. Ни один ребенок не может вырасти, не огорчая время от времени родителей, не совершая ошибки и проступки, не сталкиваясь с тем, что что-то у него получается хуже, чем у других. Если стержень прочный, он, конечно, огорчается и злится, но, в общем и целом, способен примириться со своей неидеальностью.

Но бывает, что стержень слабоват.
По разным причинам: мама была несчастна, испугана или переутомлена и не могла отзеркаливать сколько надо.
Или ребенок был рано с ней разлучен и отдан, например, в ясли, где некому было его «зеркалить».
Или вообще в семье считают, что нечего нахваливать — избалуется.
Или родители позже, общаясь с ребенком, сами же разрушают этот стержень разными способами. Например, в наказание не разговаривают с ним, смотрят «сквозь него», как бы говоря: «Ты не существуешь для меня».
Или говорят: «Плохой мальчик, я тебя такого не люблю».
Или: «Сейчас вот оставлю тебя здесь, а сама уйду».
Или: «Ой, все будут смеяться над тобой, что ты в штаны писаешь».
Или: «Горе мое, убоище, помру с тобой» и т. п.
Конечно, иногда это просто слова и ребенок это чувствует и не берет в голову.
А иногда такое произносится всерьез, да еще подкрепляется криком, оскорблениями, побоями, изоляцией. Тогда по стержню наносится удар. За всеми этими словами и действиями ребенок слышит: «Лучше бы меня не было», «Меня могут отменить», «Таких, как я, не любят», «От меня всем плохо».
Он еще маленький, он не может сказать: «Да идите вы все, я человек и ценен сам по себе, а не только когда вам нравлюсь!». Он не может понять, что на самом деле мама его любит, даже когда вот это всё говорит. Он не способен подлатать повреждения своего стержня собственными силами, напомнив себе о своих успехах, или обратившись к друзьям. Он не может. Он верит. Он чувствует, что там, где должна быть незыблемая теплая опора — холод, пустота, дыра, воронка, которая засасывает в небытие. Ведь его могут отменить — его «лучше бы не было». Это не просто страх, что накажут, это экзистенциальный ужас небытия, отмены.

Пережив такое не раз и не два, уже нельзя быть спокойным. Нельзя беззаботно оттолкнуться от теплой прочной опоры сзади и побежать исследовать мир. Нельзя встречать разные сведения о себе — хорошие и плохие — с открытым интересом и искренним чувством, собирая свой неповторимый «букет». Нет-нет-нет, отныне нужно бдить. Нужно защищать то, что осталось от стержня, избегать любых новых ударов. А то вдруг он не выдержит?

Если звучит что-то, похожее на критику, нужно немедленно принять меры.
Нельзя допустить попадания в стержень, лучше отбить на дальних подступах.
В совсем раннем детстве — сжаться, не слышать, «отупеть».
Позже научиться отражать: «я хороший, это они плохие, вредные». Или нападать в ответ: «да ты сам сволочь». Или пристроиться сверху: «мне кажется, ты не понимаешь, о чем говоришь, позволь дать совет...».
Еще более совершенная тактика — сделать критику невозможной. Как можно критиковать того, кто безупречен и лучше всех? Или, наоборот, всех переиграть и заранее самому себя во всем обвинить и устыдить — что, съели?
Защиты используются разные, их полный список психологи, кажется, так и не составили, но суть одна.

Когда стержень надежен, фокус внимания человека направлен на движение изнутри вовне: вот я, я выражаю себя в этом мире, я прорастаю в него, я делаю то-то, я чувствую так-то, я хочу того-то, я выбираю, решаю, ищу свой путь, прислушиваясь к себе. И в этом движении мне, конечно, интересны и важны другие люди: а как они решают и выбирают, а чего они хотят и могут? А что мы хотим и можем вместе, как нам дружить, спорить, любить?

Если же стержень так себе, вместо этого все время приходится бдительно отслеживать любые сигналы извне вовнутрь. А вы что обо мне думаете? А вы вообще обо мне думаете? А как я выгляжу? А вдруг плохо? А вдруг они решат, что я...? А вдруг будут смеяться? А вдруг не согласятся?
За всем этим стоит все тот же ужасный вопрос: а вдруг меня отменят? В разных его вариациях, от «Тварь ли я дрожащая или право имею?», до «Вася, ты меня уважаешь?» Малейшая ошибка или промах вызывают внутри волну ужаса и вины. Малейшее неудовольствие окружающих — страх, агрессию, или диссоциацию («выпадение» из реальности). Человек с непрочным стержнем уязвим. Такое даже выражение есть «уязвленное самолюбие», вот примерно про это.

Я все время удивлялась как часто здесь, в ЖЖ, говоришь о чем-то, а в ответ начинают обсуждать не тему, а тебя. «А еще психолог», или «я Вас уважал, а Вы вот, оказывается», или «да Вы просто ничего не понимаете». Казалось бы, зачем? Смысл? Ясно же, что мне вряд ли интересно себя обсуждать с совершенно незнакомым человеком. Если мне вдруг будет надо, я с мужем обсужу. Или с друзьями. С психотерапевтом, наконец. Мне интересно про то, про что был разговор, не про меня. Долго удивлялась, а потом, пожив в этом пространстве подольше, поняла, что тактика эта не такая уж и глупая, а очень даже эффективная. Хотите, чтобы на ваш комментарий почти наверняка ответили? Говорите не о теме, а об авторе, лучше что-нибудь критическое. В большинстве случаев без ответа не останетесь.
Если судить по ЖЖ, да и по повседневному общению тоже — уязвимость среди нас очень высока.

Уязвимость, конечно, не всегда является постоянным, базовым качеством. Например, она нормальна после периода сильных неудач или после травмы, связанной с эмоциональным насилием — например, травли, прилюдного оскорбления и т. п. Она нормальна в подростковом возрасте, когда человек находится в процессе кризиса идентичности и еще толком не знает, какой он, а потому очень зависим от внешней оценки. Это все временно и проходит.

Вообще, в юности и молодости многим удается залатать даже сильно пострадавший в детстве стержень — за счет осознания своих талантов, жизненного предназначения, сильной любви. Или, на худой конец, выработать защиты такие сложные, виртуозные и эстетичные, что они уже не выглядят, как защиты. Тонкий снобизм, самоирония, «просветленность», помощь всем и вся, системное видение: «с одной стороны, но с другой...», короче, «все на самом деле сложнее (проще)» — мы бываем чертовски изобретательны в своем желании жить.
Правда, энергию эти защиты все равно жрут, конечно, и все равно являются несвободой.
Люди приспосабливаются, потому что при уязвимости, напомню, вопрос критики — это не вопрос высокой или низкой самооценки, не вопрос конкуренции, это вопрос жизни и смерти. Отмены или существования. Так что мы умеем защищаться, и слава Богу.
(Всем, кто и это воспримет как обвинение и захочет написать «а Вы сами что, никогда?...» — отвечаю сразу: я — всегда. Иначе как бы я все эти бурные полемики вела, а? Тут никакого стержня не хватит).

Казалось бы, испытывая постоянную вину, стыд или их угрозу, человек должен быть чрезвычайно самокритичным. Знать, что он здесь и там несовершенен, работать над собой, исправляться. Так, наверное, родители думают, когда непрерывно ребенка стыдят и рассказывают, где и в чем он не прав. Но на самом деле — все наоборот. Чтобы позволить себе осознать справедливость критики, а потом еще и измениться, надо быть очень уверенным в своем стержне. Нужно верить, что на время, когда прежние защиты будут отброшены, а новые качества и модели еще не наработаны, он удержит конструкцию. Верить, что тебя не отменят, даже если ты согласишься с тем, что доставляешь кому-то неприятности, ошибаешься, чего-то не можешь или нарушаешь правила. Чтобы это принимать и выдерживать, надо много внутренних сил, ресурсов. Ресурса мало — изменений не будет, критика в лучшем случае будет отметена и обесценена, в худшем — вгонит в депрессию.

Если я хороший — знаю это глубоко и твердо, — я могу признать, что местами все же не очень, и есть над чем работать. Я могу осознать и принять, например, что не так одарен в чем-то, как хотелось бы, и никого не возненавидеть за это. Я могу честно признаться себе, что поступил в каком-то случае плохо, низко, и не искать оправданий, но и не разрушаться, а просто постараться что-то исправить и сделать выводы.

Если же я не уверен в том, что хороший и имею право быть — я буду метаться между виной и агрессией, между самоуничижением и самомнением, я вцеплюсь в свои защиты, как утопающий в соломинку, и не сдвинусь с места, чтобы что-то в реальности изменить.

Когда уязвимых много, получается странная жизнь: все на стрёме, все бдят. Все в любой момент готовы своевременным или даже упреждающим ударом любую критику от себя отбить. Куда? Да куда попадя. В кого-нибудь другого. Все всех критикуют и обвиняют. Иногда объединяясь, чтобы покритиковать вместе — это утешает и дает на время иллюзию безопасности. Ничего, конечно, не меняется — ресурса-то как не было, так и нет. Временами кто-то соображает, что за это тоже можно покритиковать и говорит: «Что вы все болтаете, а воз и ныне там?!» Это классно работает, сразу всех так — раз! — и прихлопываешь.

Но мы не будем прихлопывать, мы лучше подумаем: а правда — где взять ресурс-то? Ну, детство же не переиграешь? Жидковат у нас у многих стержень-то. А жить надо, дети уже есть, не хочется им передавать злокачественное наследство.

отрывки; источник (сентябрь 2011)

***
Мне кажется, важно попробовать сформулировать, почему я и некоторые коллеги-психологи так взвиваются от тренда «плохие родители». При том, что сами говорим и пишем о проблемах, ошибках, патологических моделях и жутких масштабах насилия над детьми, на слово «вина» (и на стоящую за ним идеологию и практику, стремящуюся обвинить родителей, контролировать родителей, поучать родителей, обесценивать родителей) делаем нервную стойку.

Почему обвинять родителей вредно для самих родителей.
1. Когда нас обвиняют, мы обороняемся. Родители, склонные к жесткому обращению, — это люди с очень поврежденным стержнем. При атаке на него они теряют даже те способности заботиться и понимать, которые у них есть (а есть их мало). Что хорошо иллюстрируют некоторые рассказы о том, как выросшие дети попробовали предъявить родителям счет, и что из этого вышло. И сотрудники опеки могут много рассказать случаев, когда после вызова только начинающей спиваться мамы на КДН и «пропесочивания» там она уходит в затяжной запой. То есть и так дохленький родительский ресурс оказывается начисто перекрыт. Все силы уходят на защиту своего «я» тем или иным способом: ответной агрессией, отрицанием, уходом в забытье и т. д. Можно, конечно, начать теперь обвинять их уже за это: почто не могут признать ошибки? О результате, думаю, сами догадываетесь. Нет, конечно, если цель — не сделать лучше ребенку, а потренироваться на прокурора, то можно.
При этом неважно, идет ли речь о заблаговременном просвещении, или о работе в кризисе, или о терапии, — если нет этого поддерживающего послания, уважения, презумпции «хорошести», если есть осуждение и поучение, — будет только хуже.

2. Ни один нормальный родитель не рожает ребенка, чтобы его мучить. У «плохого» родителя всегда повреждена своя собственная привязанность, и поэтому он не может хорошо заботиться о ребенке. В результате ребенок становится «тяжелым», что еще больше ухудшает дело. Иногда, впрочем, не становится, а наоборот зайка и отличник, но родителю все равно непонятно, что с ним делать и как быть, и потому «тяжело». Он срывается, лупит, давит, оскорбляет, нарушает границы, даже не чувствуя, чтó при этом происходит с ребенком, потому что его тоже никто никогда не чувствовал. Указать ему на это, обвинив — можно с тем же успехом, с которым можно отчитать безногого за то, что он не ходит. Или человека с умственной отсталостью за то, что не решает уравнений.

К счастью, эмоциональный дефицит, дефицит привязанности, — это не органическое нарушение, его можно восполнять. Для этого надо дать человеку другой опыт — опыт эмпатии, понимания, поддержки, одобрения, веры в него.
Изменения требуют огромных сил, а где их взять без поддержки?

3. Обвиняя, мы задаем определенную диспозицию. Вот баррикада, по эту сторону — мы, хорошие и правильные, по ту — «плохой» родитель и его плохое обращение с ребенком. Тем самым соединяем, склеиваем его с ролью «плохого» — ведь то, что с нами по одну сторону баррикады, становится еще ближе и роднее, не так ли?

Это не значит, что надо закрывать глаза на реальность, одобрять насилие, и улыбаться, когда он рассказывает, что вчера отлупил ребенка и т. д. Это значит решительно встать с ним по одну сторону баррикады, а по другую оставить то плохое, что он творит. Называть своими именами деяния, требовать изменений, но не сдавать человека, — чтобы у него был шанс вступить со своими моделями в конфронтацию и победить. Чай, нас больше, по эту сторону-то.
Наверное, еще что-то есть, но пора о детях.

Почему обвинение родителей вредно для детей.
1. Прежде всего потому, что всегда виноватый родитель тревожен и неуверен. А для ребенка тревожный неуверенный родитель — это очень плохо. Не намного лучше, чем жестокий и авторитарный. Может, и хуже. Кроме того, это просто две части одного процесса: тревожный родитель провоцирует альфа-комплекс (стремление быть главным, непослушание, дерзость) у ребенка, что опять заканчивается скандалом или поркой, потому что «сладу с ним нет».
Внушая родителю, что он не справляется, вставая между ним и ребенком, проламывая границы семьи, мы всегда бьем прежде всего по детям, разрушая их мир, пугая, лишая спокойствия.

Тут недавно писал один приемный папа, как у его мальчика случилась истерика, когда они попали в небольшое ДТП: он боялся, что папу сейчас заберут в тюрьму, а его в детский дом. Для него что гаишники, что милиция, что опека — это все «они», кто может вломиться и разрушить его жизнь. Представляете, каково ребенку жить с таким страхом каждый день?

2. Когда ребенка обижают, он часто мечтает, чтобы кто-нибудь пришел и прекратил это. Но в его фантазии все выглядит примерно так: пришел добрый и сильный волшебник, погрозил родителям пальцем, а может, и отшлепал, они все поняли, прижали деточку к груди, полюбили, попросили прощения и исправились. К сожалению, в реальности, если «кто-то» придет грозить и шлепать, результат будет другой. Получив свое, родитель, который не умеет справляться с агрессией, не умеет сам себя поддержать и утешить, с вероятностью сто процентов спустит собак на ребенка. Не сегодня, так завтра. Не в виде побоев, так в виде оскорблений и шантажа. А уж полюбить — это точно вряд ли. Вы бы прониклись любовью к тому, из-за кого вас опустили?

Ну, или в радикальном варианте, ребенок будет отобран, родитель посажен, семья разрушена. Иногда другого выхода нет, встречаются очень сильно нарушенные родители, которые постоянно прибегают к жестокости и ничего не желают и не могут менять. Но этот выход очень, очень плохой. От того, что он вынужденный, лучше он не становится.

3. Если родителя обвиняют в плохом обращении с ребенком, ребенок обычно чувствует виноватым себя. Это просто особенности детской психики, особенно до подросткового возраста. «Если бы я лучше себя вел, папе не пришлось бы меня бить», и все в таком духе. Никак это предотвратить нельзя, можно потом долго ребенку объяснять, что он не виноват, если он, конечно, поверит (приемные родители знают, как это порой непросто).
Важно понимать, что ребенка травмирует сам факт обвинения, независимо от его истинности, целесообразности и т. п. Такой неизбежный «психологический налог» на защиту детей от родителей. Отказаться защищать из-за него мы не можем, но знать цену вопроса обязаны.

4. Мы все сделаны из своих родителей. Хотим мы этого или нет. Да, не только из них, еще много из чего. Но это они — наша плоть и кровь, наши корни, наш источник, именно к ним мы присоединены «психологической пуповиной» привязанности, даже если лично с ними давно не общаемся и видеть их не хотим (или не можем).

Это то, о чем постоянно идет у нас разговор с приемными родителями. Говоря ребенку, что твои мать или отец — дерьмо, мы тем самым говорим ему: «Ты сделан из дерьма». Он слышит именно это. Тут обсуждался вопрос, почему нельзя ругать ушедшего из семьи отца. Вот поэтому.

Что произойдет, если пуповину присоединить к мешку с дерьмом? Душевный сепсис. Кто-нибудь сочтет это хорошим результатом «защиты прав детей»? И, кстати, кто-нибудь сочтет убеждение «мои родители — сволочи и монстры» или «ничтожества и неудачники» хорошим результатом терапии уже выросшего ребенка?

Библейское «чти и отца и мать» — это не столько моральная заповедь, сколько предписание из области психогигиены. Чти — здоровее будешь, жить сможешь хорошо и долго, не отравишься.

Можно, конечно, пуповину оборвать. Иногда нет другого выхода. С куском души, но выдрать отравляющую привязанность. Лишив себя заодно и ресурса, всего того хорошего, что родители все же дали. Но это как с отобранием: очень плохой выход, когда все другие еще хуже.

5. Если речь идет об уже выросшем ребенке, обвинять родителей вредно, потому что это искажает роли, точнее, закрепляет уже имевшееся искажение. Обвинение — это доминантная позиция, сверху. А ребенок, о котором плохо заботились, недополучил как раз детского, его и так уже сделали ответственным за отношения, он и так уже был в ответе за то, чтобы мама не разлюбила, а папа не расстроился (или не рассердился). Он и так уже был самым взрослым в своей семье, где родители «кричали обиженными детскими голосами» и дрались первыми попавшими под руку предметами, как сердитый двухлетка. Предлагать ему стать обвинителем, выносить вердикт — значит, кормить паретнификацию (навязанную роль старшего в семье), от которой он и так пострадал. И тем самым закреплять травму, создавая иллюзию изменений.

Нормально злиться, кричать и плакать — это и делают обычно дети, которых обидели. Но не надо создавать у них иллюзию, что они могут «победить» родителей, осудить родителей, исправить родителей и вообще в той или иной форме одержать над ними верх. Не могут. И чем скорее и полнее это осознают и примут, тем скорее и полнее избавятся от собственной вины, ибо какой спрос с ребенка? Он маленький. Он не выбирает. Он принимает то, что есть.

Родители — это люди, которые когда-то были нашим миром. Мирозданием, стихиями, погодой, средой, образом жизни. Стремясь их осудить и «морально наказать», мы похожи на того царя-идиота, который приказал высечь море. Нет, это нормально лет в 15, когда как раз идет мучительное, с протестом и откатами в регрессии осознание факта, что родители — не мир и не боги, а просто дядька и тетка, несовершенные, но родные и мои.
Но в 30 с гаком и позже оно не есть признак, что восстановление после детских травм идет хорошо. Надо менять концепцию реабилитации.

Почему обвинять родителей вредно для специалистов.
Очень снижает уровень. И формирует комплекс вершителя судеб, у которого весы как у Фемиды, но глаза открыты, ибо каждый — глаз-алмаз.
Если верить, что власть развращает, то власти большей, чем над самыми значимыми для людей отношениями, родительско-детскими и супружескими, невозможно придумать. И не дай Бог никому в эту свою власть всерьез поверить.

Почему это вредно для общества и вообще.
Потому что оно у нас и так отравлено виной по самое некуда.
Понимаете, вина если и может быть конструктивной — если! — то как чувство, которое испытываю я сам: я виноват, я раскаиваюсь, я стараюсь что-то изменить. И даже такая вина может стать патологичной, если человек в ней застревает, если она не переходит в ответственность. Как начало процесса изменений чувство вины, угрызения совести, может быть работающим. При условии, что у человека достаточно ресурсов, чтобы это выдерживать, не разрушаясь и не вытесняя.

Вина же, которую кому-то пытаются навесить извне, обвиняя, ничего не дает в принципе. Ну, если иметь в виду, что мы хотим изменений к лучшему, конечно.

Для власти, манипулирования, самоутверждения, самозащиты и прочих вариантов не допустить изменений и законсервировать ситуацию обвинения — самое оно. Назвал, «кто виноват», про «что делать» уже можно не париться. Именно так устроено девять из десяти общественных обсуждений любого вопроса в наших палестинах. Не говоря уже об официальных реакциях на любое ЧП или проблему.
А у нас, между прочим, ЧП и проблем — выше крыши. Так недолго остаться совсем на развалинах, азартно обсуждая, кто виноват.

И еще одно: иногда (на самом деле — часто) обвиняемый верит, и вина становится его внутренней. Это всегда та самая «плохая», застревающая, не переходящая в ответственность и изменения вина, которая парализует и «ставит крест». За нее можно дергать, как марионетку за веревочку. Чего еще надо? Управляй — не хочу. Считай, чип для дистанционного управления вставил.

Так вот, каждый акт вставления очередного чипа в любого члена общества в наших с вами реальных исторических обстоятельствах — еще один шаг в сторону от надежды когда-нибудь жить нормально. Так и хочется сказать: и вообще преступление. Ну, я ж тоже здешняя, не с Марса. Прям подмывает обвинить.

Нам детоксикация нужна, устранение влияния яда. Тут у нас надо проводить не день без автомобиля, а день без обвинений. Или хотя бы час. Иди хоть пятиминутку. Продержимся ли?

отрывки; источник (сент. 2011)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...