Friday, February 27, 2015

someone who doesn’t have compassion cannot be happy - Thich Nhat Hanh

Eating and drinking can be very violent to us and to the world. If we don’t know how to practice mindful eating, we can bring a lot of poisons and a lot of violence into our body and consciousness. Reading and watching television can also be very violent. This is why we have to learn to consume with mindfulness.
Mindfulness can guide us and protect our body, our mind, and the collective body and consciousness of our family and all beings on the planet. In our family we may like to sit down together and discuss how to apply nonviolence in our daily life—in our eating, drinking, and entertaining.

Eating and drinking can be a deeply spiritual act. We can eat in such a way that we nurture our compassion and understanding, and only bring into our body what is nourishing and healing. We can eat in a way that helps the energy of compassion in us to arise and grow. This is a very deep practice…
We have to eat with discernment and with mindfulness in order to be able to see clearly and keep our compassion alive.

I have learned during my life that someone who doesn’t have compassion cannot be happy. Without the energy called compassion, we’re cut off from the world. We’re not in touch with other living beings. So we eat in such a way that compassion is possible. With our awareness of nature and living beings, we can learn to produce and eat food in such a way that life around us and within us is still possible…

~ Thich Nhat Hanh

*

*
The reason we are foolish enough to make ourselves suffer and make the other person suffer is that we forget that we and the other person are impermanent. Someday, when we die, we will lose all our possessions, our power, our family, everything. Our freedom, peace, and joy in the present moment is the most important thing we have. But without an awakened understanding of impermanence, it is not possible to be happy.

~ Thich Nhat Hanh

*
*
In modern society most of us don't want to be in touch with ourselves; we want to be in touch with other things like religion, sports, politics, a book - we want to forget ourselves. Anytime we have leisure, we want to invite something else to enter us, opening ourselves to the television and telling the television to come and colonize us.

~ Thich Nhat Hanh

*

Tuesday, February 24, 2015

природа галлюцинаций научна и эзотерична одновременно/ Oliver Sacks on hallucinations - esquire

Нейропсихолог Оливер Сакс рассказывает о гриппозном жаре, мусульманском искусстве, собственном мескалиновом опыте и прочих темах его новой книги «Галлюцинации».

Герои моих книг — это всегда мои пациенты. Разумеется, я показываю им то, что о них написал, никогда ничего не публикую без их согласия и вообще стараюсь относиться к ним со всем возможным уважением, пытаясь пробудить у читателей симпатию, а не злорадство.
Но в начале моей литературной карьеры некоторые упрекали меня в том, что я использую собственных больных в корыстных целях. После выхода моей четвертой книги — «Человек, который принял свою жену за шляпу» — один читатель прислал мне пространное письмо, в котором называл меня «человеком, который принял своих пациентов за литературную карьеру».

История моей последней книги, которая называется «Галлюцинации», тоже начинается с пациентки, Розали. Ей было сильно за 80, она страдала болезнью Альцгеймера и полностью ослепла. Впрочем, это не помешало Розали постоянно испытывать яркие галлюцинации, характерные для «синдрома Шарля Бонне» (Charles Bonnet syndrome, CBS): она видела мужчин в пышной восточной одежде, слонов под расписными покрывалами, детей, бесконечно снующих по лестницам вверх и вниз, и першеронов, мчащихся по снегу. Несмотря на кажущуюся привлекательность, эти видения доставляли ей изрядное неудобство.

Я наблюдал Розали на протяжении 6 лет. Когда я спросил, могу ли я о ней написать, вопрос не вызвал у нее особого энтузиазма, но через год я вернулся к нему снова. Она наконец согласилась, я написал свою первую главу, наговорил ее на диктофон и дал послушать ей. Розали была довольна и задала мне один-единственный вопрос: «Доктор, скажите, неужели многие люди страдают этими ужасными галлюцинациями?» Я ответил: «Да, Розали. Их сотни тысяч. Многие из них боятся своих видений и никому о них не рассказывают». А она сказала: «Тогда, доктор Сакс, поведайте о моих галлюцинациях всему миру. Может, это кому-то поможет».

За 40 лет своей практики я видел несчетное количество пациентов, страдающих галлюцинациями по самым разным причинам — от мигрени до эпилепсии. Это очень сложная и важная проблема, которую, несомненно, нужно обсуждать. В последние лет десять велось довольно много интересных научных исследований людей, страдающих галлюцинаторными синдромами. В частности, их обследовали с помощью функционального магнитно-резонансного томографа непосредственно в момент галлюцинаций. И сейчас мы можем с уверенностью сказать, что та часть головного мозга, которая отвечает за визуальное восприятие, задействована и в случаях галлюцинаций. Именно поэтому галлюцинации выглядят настолько реальными. При этом люди боятся галлюцинаций, поскольку считают их явным признаком сумасшествия. Мне хотелось по возможности развеять их страхи.

Я знаю, о чем говорю. В книге есть отдельная глава, посвященная моим собственным отношениям с галлюцинациями — точнее даже, с галлюциногенами. Ничего подобного я в жизни писать не собирался и сделал это по одной причине: когда рукопись уже была готова к печати, я повредил тазобедренный сустав и лежал в больнице. Меня навестил приятель, который попросил рассказать о моей жизни в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско в 1960-х. Он достал ноутбук, я начал говорить. Через день шестая глава моей книги была готова.

Когда перечитал написанное, то страшно разволновался: представьте себе нейропсихолога, который открыто признается в том, что несколько лет подряд активно экспериментировал с разнообразными галлюциногенами — от ЛСД и мескалина до морфина и хлорала. Как правило, перед публикацией я всегда отдаю рукопись очередной книги в журнал The New Yorker, разрешая им напечатать любой фрагмент на их усмотрение. Я сказал: «Печатайте все, что угодно, кроме шестой главы». Естественно, именно ее они и выбрали. Некоторое время я протестовал, пытаясь объяснить редактору, что разразится скандал и от меня обязательно отвернутся пациенты. На что он ответил вполне здраво: «Оливер, никакого скандала не случится. Наоборот, люди будут тебе больше доверять, поскольку о галлюцинациях может хорошо рассказать только тот, кто сам их пережил».

О да, я испытал свои галлюцинации в полной мере — оставаясь, как мне кажется, хорошим наблюдателем. К тому же я употреблял галлюциногены почти 50 лет назад, с 1963 по 1967 год, и к своим прошлым наркотическим видениям отношусь, скажем так, отстраненно. В те четыре года экспериментов я установил для себя одно строгое правило: галлюцинировать по выходным, а в понедельник идти на работу. И мне кажется, с понедельника по пятницу я вполне профессионально исполнял свои обязанности. Лично я предпочитал мескалин, а не ЛСД — как мне представлялось, он меньше разрушает психику и более красочен. Самым страшным наркотиком стала для меня белладонна: я помню, как съел несколько таблеток и поначалу не почувствовал ничего, кроме сухости во рту. Через час ко мне зашли друзья, я пошел на кухню готовить яичницу, а когда вернулся в гостиную, там было совершенно пусто. На самом деле, ко мне никто не приходил. В другой раз я мило болтал с пауком, и это не казалось мне сколько-нибудь странным.

Жалею ли я о том, что перестал употреблять наркотики? О таких вещах всегда жалеют, но с течением времени я научился получать удовольствие не от сильнодействующих веществ, а от работы и литературы. Наркотики мне не нужны. При этом мне кажется важным, что я могу поделиться собственным опытом, и он может стать источником информации для других людей.

Лев Толстой признавался, что в каждой своей книге он рассказывал о себе. Я в этом смысле на него похож: в предисловии к своей первой книге, «Мигрени», я написал, что «здесь встречаются биология и биография». Правда, я рассказываю о себе не в каждой главе, а только в одной — иначе было бы скучно. Остальное место посвящено пациентам.

В 1960-е годы я видел фильм про Тулуз-Лотрека. В последнем кадре он в приступе белой горячки падает с лестницы и умирает. Перед смертью он видит, как по той же лестнице спускаются все, кого он запечатлел на своих картинах, и машут ему рукой. Так вот, мои герои — это картины.

История Розали — той, что видела слонов и падишахов, — наверное, моя самая любимая. Я хорошо ее знал. Она надеялась дожить до того времени, когда я запишу для нее все «Галлюцинации» в виде аудиокниги, но, увы, не успела: умерла за пару месяцев до выхода книги. Ей было 99 лет.

Галлюцинации, кстати, могут быть крайне полезны. Если после долгих лет совместной жизни у вас умирает муж или жена, неожиданная утрата может трагически повлиять на всю вашу жизнь. В этом случае галлюцинации, образно выражаясь, исполняют роль цемента, заделывающего дыру в вашем существовании. В моей книге приведены истории людей, которые периодически видят умерших близких — на самом деле, это 30-40% тех, кто перенес невосполнимую утрату. В отличие от других случаев, эти галлюцинации не причиняют особого беспокойства: они комфортны, позволяют общаться с родными. Года через два, когда острота потери притупляется, они постепенно прекращаются. Мне кажется, это не патология, а адаптация.

Обычно галлюцинации возникают, когда в мозге нарушается система «сдержек» и противовесов, связанных с восприятием действительности. Если человек внезапно слепнет или ему просто завязывают глаза, зрительная кора может компенсировать недостающий опыт, обращаясь к воображению или воспоминаниям. Я много работаю в домах престарелых — люди там, впрочем, зачастую моложе меня, — и часто сталкиваюсь с тем, что восприятие действительности у многих нарушено.

Возникают галлюцинации и при более неприятных обстоятельствах. Одна из глав посвящена сенсорной депривации, которая развивается у заключенных. Такие вещи, скажем так, изначально заложены в пенитенциарную систему: чтобы свести заключенного с ума, его помещают в камеру с минимумом света или ставят монотонную музыку. Этими нехитрыми способами человека намеренно лишают рассудка, что приравнивается к пыткам.

Одна из самых интересных галлюцинаций — когда человек видит самого себя, так называемая «аутоскопическая галлюцинация» (autoscopic hallucinations). Естествоиспытатель Карл Линней (Carl Linnaeus, 1707 – 1778) был подвержен припадкам аутоскопии и довольно часто видел самого себя, мирно прогуливающегося по саду с плетеной корзинкой для сбора цветов в руках. Как-то раз он в окружении своих студентов зашел в университетскую библиотеку и на пороге сказал: «О! Оказывается, я уже здесь!» Мне нравится эта история: она наглядно демонстрирует тот факт, что к галлюцинациям можно относиться с юмором и пониманием.

Но чаще галлюцинации все же вызывают у человека смущение и страх: так, один из моих пациентов, профессор Р., едва не сошел с ума, когда стал видеть музыкальные партитуры на месте привычных предметов. А любые ноты казались ему сценами из жизни. Надо сказать, что мы с ним подружились, периодически он заходит ко мне в гости сыграть на рояле для меня и моих гостей. Я несколько раз просил его сказать, что за сцены и предметы он видит вместо нот, но он всегда отвечает отказом. Сценки сменяются слишком быстро, раз в несколько секунд. Ему очень трудно удержать на них свое внимание.

Одни считают галлюцинации «посланием свыше», другие — побочным эффектом неврологического заболевания. На мой взгляд, их природа научна и эзотерична одновременно, и в своей книге я привожу в пример Достоевского. Как известно, он страдал от эпилептических припадков и после приступов кричал: «Я видел Бога! Он существует!» Припадки эти носили экстатический характер. В его время не существовало адекватного лечения от эпилепсии, но я не уверен, что он бы на него согласился: люди, страдающие галлюцинациями религиозного характера, как правило, наслаждаются ими. Я думаю, дело тут в том, что в момент судорог они максимально приближаются к смерти, а затем возвращаются к жизни. Наверное, для них это значит что-то вроде перехода из чистилища в рай.

Одна моя пациентка, профессор А., также больная эпилепсией и видевшая в момент припадков Богородицу, находила в себе силы сказать: «Уходи прочь! Ты — ложь, выдумка!» На что Богородица, смеясь, отвечала: «Ты хочешь сказать, что твои собственные глаза тебя обманывают?»

Целая глава моего последнего произведения посвящена мусульманскому искусству. Дело в том, что узоры, набитые на восточных коврах и кувшинах, зрительно идентичны тем рисункам, что вспыхивают перед глазами во время приступов мигрени. Я сам с четырех лет страдаю мигренями и могу с полной ответственностью это засвидетельствовать. Значит ли это то, что восточные узоры создаются, грубо говоря, в мигренозном состоянии? Вероятно.

Гриппозный жар тоже может продуцировать подобные зигзаги и круги. Довольно часто благодаря подобным приступам люди приходят к Богу, но бывают и исключения: я описал историю своего пациента, автобусного кондуктора, который стал удивительно религиозным человеком после трех лет эпилептических припадков. Впрочем, спустя еще три года, пережив примерно столько же припадков, он отвратился от Бога.

На самом деле, мне не очень удобно говорить о религии, поскольку мои формальные отношения с Богом закончились, когда я был маленьким. Мне было 6 лет, и я пошел в новую школу. Я был ребенком ранимым и разочарованным. В какой-то момент я решил провести эксперимент — посадил в горшке на заднем школьном дворе две редиски и сказал: «Бог, если ты существуешь, пусть вырастут два непохожих друг на друга пучка редиски. У тебя есть ровно месяц». Через месяц выросли два одинаковых пучка.

Сейчас мне 80 лет, и я стал терпимее: так, в моем доме на дверном косяке висит мезуза [прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента духсустуса из кожи ритуально чистого (кошерного) животного, содержащий часть текста молитвы Шма], поскольку я родом из ортодоксальной еврейской семьи.

В этом смысле я похож на физика Нильса Бора — у того над дверью висела подкова, которая должна приносить удачу. На замечания друзей: «Нильс, но ты же в это не веришь!», Бор отвечал: «Конечно, но подкова пока еще никому не повредила». К мезузе я отношусь так же.

Одна из первых галлюцинаций случилась у меня в 1960-х, когда я впервые попробовал марихуану. Я был поражен тем, как изменилось мое восприятие собственного тела. Я смотрел на свою руку, которая как будто удалялась от меня и при этом становилась все больше и больше, и думал: «Наверное, так выглядит рука Бога».

Избранные галлюцинации из книги Оливера Сакса

Оливер С.: «Я давно мечтал увидеть “настоящий” индиго и думал, что наркотики могут мне в этом помочь. В одну солнечную субботу 1964 года я приготовил фармакологическую стартовую площадку из амфетамина (для общего возбуждения), ЛСД (для галлюциногенного эффекта) и щепотки травы (добавить чуть-чуть бреда). Через 20 минут я посмотрел на белую стену и сказал: “Хочу увидеть индиго. Сейчас!”
И тут же, как будто нанесенное огромной кисточкой, передо мной появилось гигантское дрожащее пятно чистейшего индиго. Светящееся, загадочное, оно наполнило меня восторгом. Оно было цвета неба, цвета — думал я, — которого всю жизнь добивался Джотто, но так и не преуспел. Возможно потому, что небесный цвет не увидишь на Земле. Такого цвета должно было быть палеозойское море, изначальный океан».

Записала Светлана Рейтер
источник

Monday, February 23, 2015

homesick for the places we've never known

“We are torn between nostalgia for the familiar and an urge for the foreign and strange. As often as not, we are homesick most for the places we have never known.”
Carson McCullers (1917-1967)

via

Sunday, February 22, 2015

David Hume: I now reckon upon a speedy dissolution

Шотландский философ и историк Дэвид Юм (1711 - 25 августа 1776). 
Автобиография, отрывки

Человеку, который долго говорит о себе, трудно избежать тщеславия; поэтому буду краток. Можно усмотреть признак тщеславия уже в самом замысле описать свою жизнь, но это Повествование будет содержать мало что еще, кроме Истории моих Сочинений, ибо поистине почти вся моя жизнь была посвящена литературным трудам и занятиям. Первоначальный успех большей части моих сочинений вовсе не был таковым, чтобы возбудить тщеславие.
[1] It is difficult for a man to speak long of himself without vanity; therefore, I shall be short. It may be thought an instance of vanity that I pretend at all to write my life; but this Narrative shall contain little more than the History of my Writings; as, indeed, almost all my life has been spent in literary pursuits and occupations. The first success of most of my writing was not such as to be an object of vanity.

Я с успехом прошел элементарный курс наук и очень рано почувствовал влечение к литературе, которое было господствующей страстью моей жизни и главным источником моих наслаждений. Моя склонность к наукам, трудолюбие и серьезность внушили моей семье мысль, что мое призвание адвокатура; но я чувствовал глубокое отвращение ко всякому другому занятию, кроме изучения философии и общеобразовательного чтения, и, в то время как мои родные думали, что я увлекаюсь Вётом и Винием, я тайком поглощал Вергилия и Цицерона.
I passed through the ordinary course of education with success, and was seized very early with a passion for literature, which has been the ruling passion of my life, and the great source of my enjoyments. My studious disposition, my sobriety, and my industry, gave my family a notion that the law was a proper profession for me; but I found an insurmountable aversion to every thing but the pursuits of philosophy and general learning; and while they fancied I was poring upon Voet and Vinius, Cicero and Virgil were the authors which I was secretly devouring.

Никогда еще чей-либо литературный дебют был менее удачен, чем мой «Трактат о человеческой природе». Он вышел из печати мертворожденным, не удостоившись даже чести возбудить ропот среди фанатиков. Но, имея от природы веселый и жизнерадостный характер, я очень скоро оправился от этого удара и с большим усердием продолжал мои занятия деревне.
[6] Never literary attempt was more unfortunate than my Treatise of Human Nature. It fell dead-born from the press, without reaching such distinction, as even to excite a murmur among the zealots. But being naturally of a cheerful and sanguine temper, I very soon recovered the blow, and prosecuted with great ardour my studies in the country.

...я принял твердое решение, которого позже неизменно придерживался, не отвечать ни на какие нападки; и, не будучи вспыльчивым от природы, я легко воздерживался от всякого рода литературных споров. Эти симптомы нарождающейся известности вселили в меня бодрость, ибо я всегда был склонен видеть скорее приятную, чем неприятную сторону вещей; склад ума, который может сделать человека счастливым вернее, чем рождение обладателем ежегодного дохода в десять тысяч фунтов.
However, I had fixed a resolution, which I inflexibly maintained, never to reply to any body; and not being very irascible in my temper, I have easily kept myself clear of all literary squabbles. These symptoms of a rising reputation gave me encouragement, as I was ever more disposed to see the favourable than unfavourable side of things; a turn of mind which it is more happy to possess, than to be born to an estate of ten thousand a-year.

В начале 1766 года я покинул Париж, а летом отправился в Эдинбург, чтобы там по-прежнему замкнуться в моем философском уединении. Благодаря дружбе лорда Хертфорда я вернулся в этот город хотя и не богатым, но все же с гораздо бóльшим количеством денег и более значительным доходом, чем оставил его. Я хотел посмотреть, на что похожа жизнь в изобилии, подобно тому как раньше я смотрел, на что похожа жизнь в достатке.
В 1769 году я вернулся в Эдинбург весьма зажиточным (с годовым доходом в 1000 фунтов), здоровым и хотя несколько обремененным годами, но надеющимся еще долго наслаждаться покоем и быть свидетелем распространения своей известности.
In the beginning of 1766, I left Paris, and next summer went to Edinburgh, with the same view as formerly, of burying myself in a philosophical retreat. I returned to that place, not richer, but with much more money, and a much larger income, by means of Lord Hertford's friendship, than I left it; and I was desirous of trying what superfluity could produce, as I had formerly made an experiment of a competency.
I returned to Edinburgh in 1769, very opulent (for I possessed a revenue of 1000 l. a-year), healthy, and though somewhat stricken in years, with the prospect of enjoying long my ease, and of seeing the increase of my reputation.

Весной 1775 года у меня обнаружились признаки внутренней болезни, которая вначале не внушала мне никаких опасений, но с тех пор сделалась неизлечимой и смертельной. Теперь я ожидаю скорой кончины. Я очень мало страдал от своей болезни, и, что еще любопытнее, несмотря на сильное истощение организма, мое душевное равновесие ни на минуту не покидало меня. Так что если бы мне пришлось назвать какую-либо пору моей жизни, которую я хотел бы пережить снова, то я был бы склонен указать эту последнюю.
Я сохранил ту же страсть к науке, ту же живость в обществе, как и прежде. Впрочем, я думаю, что человек 65 лет, умирая, не теряет ничего, кроме нескольких лет недомогания; и, хотя, судя по многим признакам, приближается время нового и более яркого расцвета моей литературной известности, я знаю, что мог бы наслаждаться им лишь немногие годы. Трудно быть менее привязанным к жизни, чем я сейчас.
[20] In spring, 1775, I was struck with a disorder in my bowels, which at first gave me no alarm, but has since, as I apprehend it, become mortal and incurable. I now reckon upon a speedy dissolution. I have suffered very little pain from my disorder; and what is more strange, have, notwithstanding the great decline of my person, never suffered a moment's abatement of my spirits; insomuch, that were I to name a period of my life, which I should most choose to pass over again, I might be tempted to point to this later period. I possess the same ardour as ever in study, and the same gaiety in company. I consider, besides, that a man of sixty-five, by dying, cuts off only a few years of infirmities; and though I see many symptoms of my literary reputation's breaking out at last with additional lustre, I knew that I could have but few years to enjoy it. It is difficult to be more detached from life than I am at present.

Чтобы завершить изображением моего характера, скажу, что я отличаюсь или, вернее, отличался (ибо, говоря о самом себе, я должен употреблять теперь прошедшее время; что побуждает меня более смело высказывать собственные суждения), повторяю, отличался кротостью натуры, самообладанием, открытым, общительным и веселым нравом, способностью питать привязанность, неумением поддаваться враждебности, а также значительной умеренностью во всех страстях. Даже любовь к литературной славе, моя господствующая страсть, никогда не ожесточала моего характера, несмотря на частые неудачи. Мое общество было приятно как людям молодым и беспечным, так и ученым и литераторам; и, находя особое удовольствие в обществе скромных женщин, я не имел основания быть недовольным приемом, который встречал с их стороны.
Словом, в противоположность тому, как это бывает с большинством сколько-нибудь выдающихся людей, жало клеветы никогда не касалось меня, и, хотя я сам безрассудно навлекал на себя бешеные нападки политических и религиозных партий, они как бы теряли в отношениях со мной свою обычную ярость. Мои друзья никогда не имели случая защищать от нападок какую-либо черту моего характера или поведения: не то чтобы ханжам ни разу не посчастливилось придумать и распространить обо мне клевету, но они не нашли ни одной, которая казалась бы правдоподобной им самим.
Я не могу отрицать наличия тщеславия в посвящении самому себе прощальной речи на похоронах, но надеюсь, что оно не будет неуместно, и это было бы легко доказать с помощью фактов.
[21] To conclude historically with my own character. I am, or rather was (for that is the style I must now use in speaking of myself, which emboldens me the more to speak my sentiments); I was, I say, a man of mild disposition, of command of temper, of an open, social, and cheerful humour, capable of attachment, but little susceptible of enmity, and of great moderation in all my passions. Even my love of literary fame, my ruling passion, never soured my temper, notwithstanding my frequent disappointments. My company was not unacceptable to the young and careless, as well as to the studious and literary; and as I took a particular pleasure in the company of modest women, I had no reason to be displeased with the reception I met with from them.
In a word, though most men, any wise eminent, have found reason to complain of calumny, I never was touched, or even attacked by her baleful tooth: and though I wantonly exposed myself to the rage of both civil and religious factions, they seemed to be disarmed in my behalf of their wonted fury. My friends never had occasion to vindicate any one circumstance of my character and conduct: Not but that the zealots, we may well suppose, would have been glad to invent and propagate any story to my disadvantage, but they could never find any which they thought would wear the face of probability. I cannot say there is no vanity in making this funeral oration of myself, but I hope it is not a misplaced one; and this is a matter of fact which is easily cleared and ascertained.
18 апреля 1776 года
April 18, 1776

source: My Own Life - By David Hume// Edited by Jack Lynch

Tuesday, February 17, 2015

Холдена Колфилда сыграть невозможно/ Salinger against filmization

Письмо, текст которого опубликован ниже, было написано в 1957 г., в ответ на запрос от некоего мистера Херберта. Оно не только служит прекрасной иллюстрацией противостояния между Сэлинджером и миром кино, но и позволяет отчасти разобраться в побуждениях писателя.

Виндзор, Вермонт
19 июля, 1957 г.

Уважаемый мистер Херберт,

Я попытаюсь объяснить вам свое отношение к правам на экранизацию и театральную постановку «Над пропастью во ржи». Этот мотив мне приходилось пропевать уже не раз, и я прошу вас проявить снисходительность, если вам покажется, что пою я без души.

Во-первых, возможность продажи прав вовсе не исключена. Ввиду того, что умереть богачом мне, скорее всего, не удастся, я всё чаще задумываюсь о передаче непроданных прав моей жене и дочери – в качестве, так сказать, подстраховки.

Тем не менее, замечу: тот факт, что я не увижу воочию результатов этой сделки, бесконечно меня радует. Я повторяю это снова и снова, но никто, похоже, со мной не согласен: «Над пропастью во ржи» – это очень «литературный» роман. Да, там содержатся готовые «киносцены», глупо было бы с этим спорить. Но для меня вся ценность книги сосредоточена в голосе рассказчика и его бесчисленных тонкостях; мне более всего важна его разборчивость в своих читателях и слушателях, важны его отступления, посвященные бензиновым радугам в лужах, важно его мировоззрение, его отношение к чемоданам воловьей кожи и пустым тюбикам из-под зубной пасты – одним словом, я дорожу его мыслями. Его нельзя без потерь разлучить с повествованием от первого лица.

Согласен: даже если разлучить их насильно, оставшегося материала вполне хватит на так называемый Интересный (а может, просто Занятный) Вечер в Киношке. Вот только мне эта идея кажется едва ли не гнусностью – во всяком случае, она достаточно гнусна, чтоб я не продавал прав на экранизацию. Многие его мысли, разумеется, можно переработать в диалоги или наговорить как поток сознания за кадром, но тут я не могу подобрать иного выражения, кроме как «притянуто за уши». Размышления и поступки, которые кажутся абсолютно естественными в уединенности романа, на сцене, в лучшем случае, обернутся псевдосимуляцией, если такое слово вообще существует (надеюсь, что нет).

А ведь я еще не упомянул, насколько рискованно привлечение, прости Господи, актеров! Вы когда-нибудь видели девочку-актрису, которая сидела бы, закинув ногу на ногу, на постели и выглядела при этом непринужденно? Уверен, что нет. А Холдена Колфилда, по моему сверхпредвзятому мнению, сыграть невозможно в принципе. Вам не хватит просто Чувствительного, Умного, Талантливого Молодого Актера в Двустороннем Пальто. Для этого вам понадобится человек поистине загадочный, а если у какого-то молодого человека и есть в душе загадка, то как распорядиться ею, он наверняка не знает. И никакой режиссер, уверяю вас, ему в этом не поможет.

На этом я, пожалуй, и остановлюсь. В заключение я мог бы уточнить, что позиция моя не подлежит пересмотру, но вы, полагаю, и сами уже это поняли.
Тем не менее, спасибо вам за доброжелательное и на удивление вразумительное письмо. Обычно мои почтовые собеседники не способны связать двух слов.

С наилучшими пожеланиями,
Дж. Д. Сэлинджер

источник; перевод Антона Свинаренко

source: Holden Caulfield is unactable
Letter removed at the request of the J.D. Salinger literary trust

And Holden Caulfield himself, in my undoubtedly super-biased opinion, is essentially unactable. A Sensitive, Intelligent, Talented Young Actor in a Reversible Coat wouldn't be nearly enough. It would take someone with X to bring it off, and no very young man even if he has X quite knows what to do with it. (an extract via)

Sunday, February 15, 2015

чтó Улисс может сделать со вполне уравновешенным психологом/ From Carl Jung to James Joyce

In 1932, renowned Swiss psychoanalyst Carl Jung wrote a largely critical piece for Europäische Revue on the subject of Ulysses, James Joyce's groundbreaking, controversial, and famously challenging novel. From Jung's essay:

I read to page 135 with despair in my heart, falling asleep twice on the way. The incredible versatility of Joyce’s style has a monotonous and hypnotic effect. Nothing comes to meet the reader, everything turns away from him, leaving him gaping after it. The book is always up and away, dissatisfied with itself, ironic, sardonic, virulent, contemptuous, sad, despairing, and bitter [...] Yes, I admit I feel have been made a fool of. The book would not meet me half way, nothing in it made the least attempt to be agreeable, and that always gives the reader an irritating sense of inferiority.

In September of that year, Jung sent a copy of his article to Joyce along with the following fascinating letter. Joyce was both annoyed and proud. Interestingly, two years later Jung treated Joyce's daughter, Lucia, for schizophrenia. It was around this time that Joyce wrote in Jung's copy of Ulysses:

To Dr. C. G. Jung, with grateful appreciation of his aid and counsel. James Joyce. Xmas 1934, Zurich.

Küsnacht-Zürich
Seestrasse 228
September 27th 1932

James Joyce Esq.

Hotel Elite
Zurich

Dear Sir,

Your Ulysses has presented the world such an upsetting psychological problem that repeatedly I have been called in as a supposed authority on psychological matters.

Ulysses proved to be an exceedingly hard nut and it has forced my mind not only to most unusual efforts, but also to rather extravagant peregrinations (speaking from the standpoint of a scientist). Your book as a whole has given me no end of trouble and I was brooding over it for about three years until I succeeded to put myself into it. But I must tell you that I'm profoundly grateful to yourself as well as to your gigantic opus, because I learned a great deal from it. I shall probably never be quite sure whether I did enjoy it, because it meant too much grinding of nerves and of grey matter. I also don't know whether you will enjoy what I have written about Ulysses because I couldn't help telling the world how much I was bored, how I grumbled, how I cursed and how I admired. The 40 pages of non stop run at the end is a string of veritable psychological peaches. I suppose the devil's grandmother knows so much about the real psychology of a woman, I didn't.

Well, I just try to recommend my little essay to you, as an amusing attempt of a perfect stranger that went astray in the labyrinth of your Ulysses and happened to get out of it again by sheer good luck. At all events you may gather from my article what Ulysses has done to a supposedly balanced psychologist.

With the expression of my deepest appreciation, I remain, dear Sir,

Yours faithfully,
C. G. Jung

source

* * *
К. Юнг. «Монолог "Улисса"»
(Эссе впервые опубликовано в «Europäische Revue», Берлин, сентябрь 1932 г.)

Из эссе Юнга:

У меня был дядя, чье мышление отличалось конкретностью и предметностью. Однажды он остановил меня на улице и спросил: «Ты знаешь, как дьявол мучает людей в Аду?» Когда я ответил «нет», дядя сказал: «Он заставляет их ждать». После чего развернулся и пошел дальше.

Это замечание вспомнилось мне, когда я продирался через «Улисса» в первый раз. Каждое предложение рождает ощущение, что оно не закончено; в конце концов, из чистого принципа вы перестаете ожидать чего-либо, и к вашему ужасу вас осеняет, что в этом и заключена суть. На самом деле, ничего не происходит, ничего из этого не следует, и тайные ожидания в борьбе с безнадежной потерянностью ведут читателя от страницы к странице.

Семьсот тридцать пять страниц, ничего не содержащих, без сомнения представляют собой чистую бумагу, и тем не менее, она плотно покрыта текстом. Вы читаете, читаете, читаете, и притворяетесь, что понимаете прочитанное. Временами вы проваливаетесь в новое предложение как сквозь воздушную яму, но достигнутый уровень полной потерянности сделал вас готовыми ко всему. Таким образом я дочитал до стр. 135, дважды засыпая по дороге и пришел в полное отчаяние. Невероятная многогранность Джойсовского стиля приводит к монотонности и гипнотическому эффекту. Ничто не повернуто к читателю, все обращено к нему спиной, и ему приходится хвататься за соломинку. Книга уводит вверх и прочь, сама собою недовольная, ироничная, сардоническая, ядовитая, презрительная, грустная, отчаянная и горькая. Она играет на симпатиях читателя к вящей его погибели, пока не вмешается сон-доброжелатель и не положит конец этому энергетическому грабежу.

Добравшись до страницы 135, после нескольких героических попыток, как говорят, «отдать книге должное», я впал в глубокое забытье. Когда я очнулся через некоторое время, мое предположение приобрело такую ясность, что я начал читать книгу в обратном направлении. Этот способ оказался ничуть не хуже, чем обычный; книгу можно читать задом наперед, поскольку у нее нет ни начала, ни конца, ни верха, ни низа. Все могло произойти до того, а может произойти и после. Любой разговор вы можете с равным удовольствием прочесть задом наперед, поскольку суть каламбуров все равно остается понятной. Каждое предложение-каламбур, но взятые вместе они бессмысленны. Вы можете так же остановиться посреди предложения, и будет казаться, что его первая часть имеет смысл сама по себе. Все произведение напоминает червя, разрубленного напополам, у которого по необходимости может вырасти новая голова или новый хвост. [конец цитаты]

Юнг отправил Джойсу отредактированную копию своего эссе вместе со следующим письмом:

Кюснахт-Цюрих
Зештрассе 228
27 сентября 1932г.

Джеймсу Джойсу, Эсквайру
Отель Элит
Цюрих

Дорогой Сэр,

Ваш Улисс одарил мир такой волнующей психологической проблемой, что меня неоднократно просили высказаться по этому поводу в качестве некоего авторитета в области вопросов психологии.

Улисс оказался исключительно твердым орешком, заставившим мою мысль не только работать на пределе возможного, но также и отправиться в дальнее странствие (говоря с точки зрения ученого). Ваша книга в целом задала мне такую проблему, что я размышлял над ней около трех лет, пока мне наконец не удалось вникнуть в суть дела. Но я должен признать, что глубоко благодарен Вам, так же как и Вашему колоссальному опусу, потому что я многому научился. Я так никогда и не выясню наверняка получил ли я от книги удовольствие, потому что на нее ушло слишком много нервов и серого вещества. Я также не уверен, что вы получите удовольствие от написанного мной по поводу Улисса, потому что я не смог скрыть от публики, настолько скучно мне было, как я ворчал про себя, проклинал все на свете и восхищался. Сорок страниц безостановочного бега в конце — это бесценный букет первосортных психологических наблюдений. Мне кажется, что только бабушка дьявола может столько знать о женской психологии; я, например, многого не знал.

Я просто пытаюсь отрекомендовать Вам свое маленькое эссе как интересную попытку совершенно постороннего человека, который углубился в лабиринт Вашего Улисса и которому удалось выбраться на свет божий только благодаря чистому везению. Из моей статьи Вы узнаете в деталях, чтó Улисс может сделать со вполне уравновешенным психологом.

С выражением глубокого уважения, дорогой Сэр, остаюсь

искренне Ваш
К.Г. Юнг

Принадлежащий Юнгу экземпляр «Улисса» содержит на титульном листе следующую надпись, сделанную рукой Джойса: «Доктору К.Г. Юнгу, в знак благодарности за его советы и помощь. Джеймс Джойс. Рождество 1934, Цюрих». Этот экземпляр, без сомнения, именно тот, с которым работал Юнг, когда писал свое эссе, поскольку цитированные места помечены в книге карандашом.
источник

Sunday, February 08, 2015

Дыши, ты жив/ Visiting Plum Village

Статья для журнала «Экзистенциальная традиция: философия, психология, психотерапия», 2004

Еще в 1998 году мы купили двухтомник Тик Нат Хана «Будда», в предисловии к которому было написано немного об авторе и о Plum Village, Поселке Слив — монастыре, который он в 1982 году основал во Франции.
Тик Нат Хан – современный мастер дзэн, поэт, настоятель монастыря, номинант Нобелевской премии мира.
Родившись во Вьетнаме и став монахом в 16 лет, он пережил трудное время гражданской войны у себя на родине, одинаково помогая обеим воюющим сторонам, спасая жертв наводнений, участвуя в социальной помощи и развитии сельскохозяйственных сообществ. Самой своей жизнью он воплощает концепцию «социально активного» буддизма, справедливо полагая, что если это учение в течение 2600 лет помогало облегчить страдания людей, то может пригодиться и сейчас.

Со временем мы познакомились с другими книгами Тик Нат Хана, сами стали практиковать дзэн.

Конечно, мы побывали на вебсайте Селения Слив и посмотрели, как же оно выглядит. Мысль о поездке туда казалась то более, то менее реалистичной, но никогда не исчезала полностью. Все было сложно, начиная с денег, заканчивая многочисленными согласованиями по срокам поездки. Посланные по электронной почте письма долгое время оставались без ответа, дозвониться туда не удалось, и оставалось только полностью отказаться от идеи этой поездки, потому что изводить себя неопределенностью больше не было никаких сил. Однако, как всегда бывает, именно после этого мы получили ответ.
Начались сборы.
В памятке приезжающим рекомендовалось захватить фонарики, наушники [беруши?], постельное белье и теплые вещи.

Заезд и выезд в монастырь и обратно происходят по пятницам, чтобы не нарушать распорядок занятий.
Во вторник вечером мы были в Париже, а в пятницу утром отправились в Селение Слив.

Монастырь находится неподалеку от Бордо, поэтому сначала три часа добираешься до Бордо на скоростном поезде, оттуда – час на электричке до Сент Фой Ля Гранд, а там полчаса на машине – и ты на месте. В Сент Фой Ля Гранд ощущение французской провинции усиливается – никто не говорит по-английски, крошечный вокзальчик и дивный воздух.
Узнаем машину из монастыря – плавно въезжающий за нами минивэн с двумя безмятежными вьетнамцами на переднем сиденье. Всего забирают пятерых – кроме нас еще бельгиец, француз и немец, у всех превосходный английский и мы немного знакомимся в машине.

Полчаса мы ехали почти в кромешной туманной тьме, пока не оказались в Верхнем селении (на фото вверху): монастырь состоит из нескольких деревушек, и та, куда мы едем — для мужчин и пар. Нижнее селение – для женщин. Есть еще Среднее и Новое Селение. В Верхнем, кроме нас, было еще две пары – из США и Швейцарии, остальные 98 человек – мужчины, 53 из них – монахи, остальные – гости.

Невозможно передать радушие встретивших нас людей; искренность улыбок, словно именно нас здесь все очень ждали: «Откуда вы? Вы здесь впервые? Как долго пробудете?»
Официальных языков в монастыре три: английский, французский и вьетнамский, и прочные знания из английских спецшкол нас здорово выручали. То и дело к нам кто-то подходит, спрашивает, и, что удивительно, внимательно слушает наши ответы.


«Хлеб в твоих руках – это тело Вселенной», «Наслаждайся настоящим мгновением» — эта каллиграфия висит в столовой.

Каждые 15 минут часы в столовой играют коротенькую музыкальную фразу. В этот момент все находящиеся там люди замирают и становятся очень сосредоточенными, некоторые закрывают глаза, возвращаясь к своему дыханию. Проходит минута или две – и столовая «отмирает»: люди продолжают разговаривать, шутить, идти по своим делам. Когда мы впервые делаем то же самое, нас благодарят.

Первый вечер заканчивается очень рано, почти сразу после ужина нас провожают в комнату. Мы разбираем вещи: завтра подъем в 5 часов утра, как здесь заведено.

В комнате минимализм, но есть все необходимое – две кровати, душевая кабинка с горячей водой, туалет, настольная лампа, крохотный откидной столик и стул. Все очень просто и удобно, ничего лишнего. Обогреватель работает циклически – периодически он холодный, как лед. Везде, где нужно, висят объявления на трех языках, все очень чисто, в холле нашего домика в тумбочке – моющие средства, тряпки, ведра. Правда, дверь в комнату, а также в душ и (о, ужас) в туалет не закрываются, но к этому быстро привыкаешь. Без спросу никто не заходит, а общаются больше в столовой или на улице.

После ужина и до окончания завтрака предлагается практиковать молчание. Ложатся здесь рано, но нам уснуть удается не сразу – слишком много впечатлений за день.

Утренние медитации начинаются в 6 часов. На них собираются обитатели обоих монастырей (и мужского, и женского), поэтому медитации проводятся попеременно то в Верхнем, то в Нижнем Селении, между которыми 4-5 километров. По утрам или мы едем на машинах к сестрам-монахиням, или они едут или идут к нам. Вот когда пригодятся фонарики: идти пешком в туманной утренней мгле в другой монастырь.

Потрясающее переживание: в холодном тумане люди спокойно, молча и неторопливо собираются у зала для медитации, сосредоточенно разуваются, аккуратно ставят обувь и проходят внутрь. Набитые гречневой шелухой подушки на ковриках оказываются удивительно удобными, но в зале есть и стулья. Уютно устроиться на подушке и укутать ноги курткой или платком: внутри довольно холодно. Зал отапливается дровяными буржуйками и многие медитируют в шапках и верхней одежде. По-видимому, температура никого не смущает, хотя многие простужены – то и дело моменты тишины и сосредоточенности двухсот человек нарушаются чьим-нибудь кашлем или чиханием.

Удивительные большие колокола в форме чаш стоят в каждом зале для медитации и в столовой.
В начале и в конце медитации звук колокола «собирает» внимание, прокатываясь по телу низкими волнами. Наши движения постепенно замедляются, на завтрак идем уже не торопясь. Так же молча заходим в столовую, берем тарелки и еду с длинного стола, уставленного вегетарианскими блюдами.

Начало и окончание любого приема пищи также происходит по звуку колокола. В течение 20 минут все сосредоточенно и молча едят, после чего начинаются тихие разговоры и при желании можно взять себе добавки.
Практика внимательности продолжается в столовой: еда на тарелке - труд многих людей и щедрость земли; берем еды ровно столько, чтобы насытиться; едим с удовольствием и благодарностью, понимая, что это счастье недоступно сейчас очень многим людям на планете.
Еду здесь не оставляют на тарелках и не выбрасывают, просто берут столько, столько тебе сейчас нужно. Много овощей, знаменитый сыр, свежеиспеченный хлеб, каши, множество вкусных добавок в виде изюма, орехов или семечек, масло и несколько видов джема. В первые дни трудно удержаться, чтобы не попробовать всего этого великолепия, и остатки пищи неизбежны.
Возле столовой – баки для раздельного сбора мусора и ящики с яблоками, которые можно брать всегда и всем.
Посуду каждый сам моет за собой, вытирает насухо и «возвращает в ее истинный дом». Через 40 минут после начала завтрака практически вся посуда, чистая и сухая, уже стоит на столе аккуратными стопками.

После завтрака мы отправляемся осмотреть окрестности. Из-за густого тумана и без того роскошные деревья выглядят просто фантастически – они внезапно проступают сквозь дымку.
В центре Верхнего селения – пагода с огромным колоколом. Потом мы узнали, что во время Второй мировой войны на этом месте немцы расстреливали французов. «Энергия этого места была очень тяжелой, мы много практиковали, пока атмосфера не изменилась», — говорит Тик Нат Хан в фильме «Мое послание – это моя жизнь».

Любой встреченный монах улыбается, а то и скажет что-нибудь приветливое. Сейчас, в первые дни, это еще немного непривычно. Потом будет удивительно: разве бывает по-другому?

После короткой беседы для вновь прибывших мы окончательно присоединяемся к монахам и монахиням, живущим здесь, и к паломникам со всех уголков земного шара. Многие приезжают повторно, некоторые живут по несколько недель, а то и месяцев. Есть и новички, как мы.

Пожилой вьетнамец из Парижа, приехавший вместе с сыном; много немцев, французы, японцы, американцы, швейцарцы, австрийцы, есть даже гости из Новой Каледонии, Гонконга, Сингапура. В Европе люди узнают о дзэн-мастере Тик Нат Хане из многочисленных книг и фильмов. Во многих европейских странах уже давно созданы дзэн-центры и люди «помогающих» профессий (врачи, психотерапевты, социальные работники) практикуют дзэн как одну из наиболее эффективных и простых традиций.

Этот ритрит, или период, когда в монастырь разрешают приехать гостям, — один из нескольких. Есть летний ритрит, куда можно приехать с детьми, есть весенний, есть Рождественский. Этот, зимний, для людей, которые хотят углубить свою практику и прикоснуться к древней традиции. Большое счастье, что мы попали в то время, когда Тик Нат Хан находится здесь. С его обязанностями в других монастырях, например, в США, множеством поездок и семинаров, застать учителя в Селении Слив не так просто.

По форме практика здесь очень проста. Медитация сидя, медитация ходьбы, медитация еды, практика внимательности, расслабление. Здесь учат, что не нужно прилагать слишком много усилий, достаточно расслабиться и следовать за своим дыханием. Простота и мягкость, неспешность и юмор; мгновение, когда отпускает накопившееся напряжение – здесь нет границ между практикой и не-практикой, внимательность и осознанность разлиты в каждой секунде монастырской жизни.
В монастырском укладе удивительное сочетание доброжелательной поддержки и деликатного ненасилия. Никто ни за кем не следит; гости могут хоть вообще никуда не ходить; много пространства для собственного опыта и переживаний. Как сказал один из монахов: «Каждый из нас – словно водитель на скоростном шоссе. Мы не можем смотреть по сторонам, нам важно сосредоточиться на том, чтó мы делаем».

Однажды мы таким образом пропустили свои обязанности по работе в монастыре. Предлагаемые виды работ и имена пишут на большой доске в столовой. Перед практикой работы (саму/ samu), два-три раза в неделю, каждый сам подходит и ищет свое имя (никто ничего не контролирует).
Зато в другой раз мы были внимательнее – в один день готовили еду, а в другой – мыли туалеты, кололи дрова. Деревья здесь не рубят: собирают в лесу вокруг упавшие и транспортируют в селение. Леса вокруг не очень густые, в округе в основном ухоженные виноградники соседних поместий и сливовый сад монастыря.
Рядом с залом для медитации растет настоящая пальма. На территории – огромные туи, бамбуковые рощи и небольшие прудики. На дереве при въезде повешен гамак, рядом – качели. На улице на маленькой опушке – сидящий под деревом Будда. Каждый день у его ног появляется что-нибудь новое – то три горшочка с нарциссами, то апельсины.

Часть строений, находящихся на территории — общие, для всех: столовая, домики для гостей, библиотека, зал преобразований, лавочка. Отдаленные домики – для монахов (объявления на трех языках просят не заходить на эту часть селения).

Объявления висят повсюду, даже на усыпанной плодами хурме – записочка: «Пожалуйста, не срывайте». В середине обеда возле одного из блюд появляется надпись «Очень, очень соленое». В столовой же на доске объявлений – фотография дня: можно выбрать понравившийся снимок из большого конверта и вложить в прозрачный файлик – вся сангха (сообщество практикующих) будет любоваться.

Каждый день в течение часа медитация ходьбы (mindful walking) – мы медленно идем вокруг монастыря, иногда останавливаясь в живописном месте и любуясь окрестностями. Почти всегда с нами идет Тай (Thai) – Учитель, так называют здесь Тик Нат Хана. Этот маленький 78-летний человек удивительно незаметен. Каждый раз он тихо появляется и так же исчезает.

Кроме медитации ходьбы, Тай проводит сидячую медитацию, Беседы о Дхарме (буддийском учении), лекции по истории буддизма для монахов.

Вообще, чувствуется, что монахи живут очень дисциплинированной и упорядоченной жизнью; миряне имеют возможность практиковать вместе с ними – и только.

Очень трудно описать опыт общения с этим удивительным наставником. Наверное, в этом суть дзэн – уникальность и всегдашняя свежесть опыта. Очень тихим голосом Тай говорит самые простые слова – о силе внимательности, о проблемах в отношениях между людьми, о нашей взаимосвязанности и взаимозависимости. Он не делает ничего особенного, просто он очень сосредоточен и пространство вокруг него как будто начинает меняться. В определенный момент понимаешь, что этот очень человечный, бесконечно добрый мастер действительно олицетворяет и передает тысячелетнюю мудрость, красоту и силу этой традиции.
Здесь много его опыта и одновременно очень мало его «я».

Когда слушаешь беседу о Дхарме очень важно «слушать телом»; не силиться понять, но дать себе расслабиться и открыться. Тело как будто знает, что делать, оно очень чувствительно.
Возникает масса смутных переживаний, какие-то воспоминания, мгновения полного покоя и тишины вперемешку с желанием скрыться и убежать, и понимание, что это не поможет. В итоге остаешься наедине с собой, со своей конечностью и страхом разрушиться, потерять свое «я». Помогает знание о возможности подобного сопротивления, поддержка друг друга и всего сообщества и, конечно, практика. Здесь мы, наконец, перестаем убегать; ничего не отбрасываем, мы мягко принимаем собственную печаль, свой страх, мы возвращаемся к своему дыханию, мы возвращаемся к себе.

Среди эмоционально насыщенных дней есть один особенный, «ленивый». Колокол в этот день отмечает только время приема пищи; можно весь день гулять, читать или делать что душе угодно.
«Пожалуйста, не планируйте ничего на этот день, дайте себе отдых, не делайте ничего особенного», — и мы весь день гуляем по окрестностям.

Есть время побродить по Нижнему селению, здесь живут монахини, и атмосфера немного другая. Все помещения меньше, на краю – сливовый сад, возле пруда – гигантский дуб, у основания которого маленькая скамеечка, чтобы присесть и полюбоваться природой.

Настоятельница этого монастыря – сестра Чан Конг*, обладательница дивного голоса и очень обаятельная женщина. В ее песнях много чувства.

*Chân Không (born in 1938) is an expatriate Vietnamese Buddhist nun, peace activist, and has worked closely with Thích Nhất Hạnh in the creation of Plum Village and helping conduct spiritual retreats internationally. She wrote her autobiography, "Learning True Love: How I Learned & Practiced Social Change in Vietnam" in 1993.
(На фото она рядом с Папой Римским)

В своей автобиографии [Learning True Love: Practicing Buddhism in a Time of War] она пишет, что когда она хотела стать монахиней, ее первый мастер отсоветовал это делать, потому что считал ее «революционеркой». Всю свою энергию она посвятила социальному развитию во Вьетнаме, а сейчас – практике, ведению монастырских дел, помощи нуждающимся.

Когда в один из дней мы приехали к монахиням на практику расслабления, то почувствовали энергию ее любви и сострадания. Мы лежали на ковриках в огромном холодном зале и слушали ее голос. С каждым вдохом и выдохом мы направляли любящую доброту к каждой части своего тела, к каждой его клетке.
Она проводила релаксацию на английском и французском языках, а потом пела забавные песенки, некоторые на вьетнамском – они были особенно трогательными.
«Каждый раз, когда я вижу собаку, я счастлива,
каждый раз, когда иду на кухню, я счастлива,
каждый раз, когда смотрю на тебя, я счастлива».

А ведь мы далеко не всегда помним об этом счастье – быть живым, быть рядом с другом, иметь семью и дом. То, что считается привычным и обыденным, способно радовать и питать нас. Каждое мгновение – новое, каждая минута – самобытна, нужно только уметь остановиться: для этого и нужна практика осознанности.

Важный пункт жизни в монастыре – обсуждение Дхармы. По форме это похоже на терапевтическую группу. Каждый имеет возможность высказаться и поделиться опытом. Еще раз поражаешься практичности этой традиции, помогающей разрешать такие понятные для всех проблемы в отношениях с родителями, детьми, сотрудниками на работе, неожиданные неприятности – то, что всем понятно и вызывает сочувствие у каждого, вне зависимости от национальности.

Интересно, что равное внимание здесь уделяют как практике речи, так и практике слушания – обе стороны одинаково важны: искренне благодарят и слушавших, и говоривших.

Есть формы группового обсуждения, когда можно рассказать стихотворение или спеть песню – незабываемо чудесное пение одного гостя из Японии. Мы особенно с ним сдружились. Токи принадлежит к другой традиции – буддизму Чистой Земли, у них маленький семейный монастырь на севере Японии. Все его имущество – мешок с миской и сменой одежды да записная книжка с картой мира.

Сюда для практики приезжают монахи других традиций. Вообще, здесь не обязательно быть буддистом или даже верующим. Здесь даже не звучат слова «дзэн», «медитация», а все больше говорят о практике осознанности, внимательности – к своему дыханию, телу, чувствам, уму, отношениям, каждому аспекту жизни. Внимательность ничему не противоречит и со всем сочетается.

Люди – одно из важных впечатлений этого места. Монахи кажутся совершенно счастливыми. Они расслабленные, спокойные, доброжелательные. От такого скопления умиротворенных людей сначала было даже не по себе. «Не может быть, им положено, вот они и спокойные», — одна из лихорадочных защитных мыслей. Потом понимаешь, что они просто всё – ходят, моют посуду, работают в саду – делают осознанно, внимательно и спокойно, очень расслабленно, очень мягко. Их даже не замечаешь. Только придя на беседу о Дхарме или дискуссию, понимаешь, как много здесь настоящих мастеров и насколько они скромны.

Когда по приезде нас спрашивали, понравилось ли нам, мы не знали, что отвечать. Было нелегко, но это одно из самых ценных переживаний в жизни. Как рождение, как выздоровление после тяжелой болезни. Что-то уже невозможно делать по-старому, чего-то уже нельзя не замечать. Внутри прочная связь с этой традицией, ощущение защищенности и глубины. Конечно, мы приехали с книгами, видеокассетами и компакт-дисками. В рамке каллиграфия дзэн-мастера Тик Нат Хана:
«Дыши, ты жив».

Источник (фото, редактирование - автор блога)

Thursday, February 05, 2015

чувство юмора — кажется, главное, что должно быть у мужчины/ Judi Dench

С Майклом (актер Майкл Уильямс, бывший мужем Денч на протяжении 30 лет. — Esquire) нас познакомили общие друзья, и до самой его смерти мы были вместе. У него было отличное чувство юмора — кажется, главное, что должно быть у мужчины. Но знаете, что я думаю? Если бы мы тогда не поженились, мы все равно остались бы лучшими друзьями. Это ощущение, мне кажется, и есть секрет счастливого брака.

Год назад я слушала по радио интервью женщины, которой исполнилось 105 лет. Когда о ней объявили, я ожидала услышать слабый дрожащий голосок, но ее голос был тверд и прекрасен. Она сказала: «Я поняла одну вещь: с возрастом нельзя останавливаться. Я никогда не переставала делать то, что делаю, потому что знаю — у меня никогда уже не будет возможности вернуться к этому снова».

Ежедневно я стараюсь узнавать что-нибудь новое и поэтому люблю все эти «Знаете ли вы, что?». Вот вы знали, например, что Нострадамуса звали Мишель? Звучит дико, да?


Я живу в маленькой деревне на границе Кента, Суссекса и Суррея. Иногда меня навещает дочь с внуком, но чаще в этом старом доме я одна — со своей собакой, двумя кошками и чрезмерно активной золотой рыбкой, которая постоянно норовит выпрыгнуть из аквариума и в которую я дважды буквально вдувала жизнь. Его зовут Лазарь — ну, вы понимаете.

источник

* * *
You may be offended by my use of the word “old,” but only if you equate age with unsightliness, which I don’t. I’m not sure Dame Judi has ever been more beautiful, and that may be because she does not look like a peeled, hardboiled egg or a waxed chipmunk, as so many older actresses do these days. There are pouches at her eyes and her jowls, a fine web of lines near her mouth. She is 77, and we have forgotten what 77 should look like. She looks old, and she looks gorgeous. These two things are not incompatible.

In her memoir, And Furthermore, Ms. Dench keeps a diary of her trip to the Oscars in 1998, when she had a best-actress nomination for playing Queen Victoria in Mrs. Brown. The diary is titled “Countdown to the Oscars, Or Will I Be the Only Unlifted Face in Hollywood?” We’re lucky, in fact, that we have her on screen at all: When she was a young stage actress in the late 1950s and went for her first screen test, the casting director said, “Well, Miss Dench, I have to tell you that you have every single thing wrong with your face.” That man then went to work in a canning factory (at least in my fantasy).

The vanishing face of the older woman (2012)

Wednesday, February 04, 2015

«Убирать какашки откуда ни попадя» и «Не надо боли»/ Vonnegut about himself

Курт Воннегут «О себе» (предисловие к сборнику рассказов)

Пишу я с 1949 года. Я — самоучка. У меня нет никаких теорий насчет литературы, полезных для других. Когда я пишу, я просто становлюсь самим собой.

Мой единственный брат старше меня на восемь лет, он — известный ученый. Его специальность — физика чего-то, относящегося к облакам. Зовут его Бернард, и он куда занятнее меня.
Помню, как он мне написал, когда его первого сына, Питера, принесли из роддома: «Теперь, — начиналось письмо, — я главным образом убираю какашки откуда ни попадя».

(на фото: Эдит, мать семейства; Бернард, Алиса и Курт Старший, отец)

Моя единственная сестра была старше меня на пять лет. Умерла она сорокалетней. Росту в ней тоже было больше шести футов, примерно на один ангстрем или вроде того. Красоты она была небесной, и удивительно грациозна — не только в воде, но и на суше. Она была скульптором. Крестили ее «Алисой», но она всегда говорила, что никакая она не Алиса. Я соглашался. И все соглашались. Быть может, когда-нибудь, во сне, я открою, как ее звали по-настоящему.

Последние ее слова перед смертью были: «Не надо боли». Убила ее раковая опухоль.

И теперь я понимаю, что брат с сестрой определили основные темы моих романов: «Убирать какашки откуда ни попадя» и «Не надо боли».

Моя сестра курила слишком много. Мой отец курил слишком много. Моя мать слишком много курила. Я курю слишком много. Мой брат тоже курил слишком много, а потом бросил, что было чудом, вроде евангельского чуда о хлебах и рыбах.

Как-то в гостях, на коктейле, ко мне подошла хорошенькая девушка и спросила:
— Чем вы теперь занимаетесь?
— Самоубиваюсь сигаретами, — сказал я.
Ей показалось, что это очень остроумно. А мне — нет. Я подумал — как гадко презирать жизнь настолько, чтобы непрестанно сосать канцерогенные штучки. Курю я «Pall Mall». Настоящие самоубийцы говорят — «полл-молл». Дилетанты называют этот сорт «пэль-мэль».

Один мой родственник втайне пишет историю некоторых членов нашей семьи. Кое-что он мне показывал, а про моего деда-архитектора сказал: «Он умер лет в сорок с чем-то и, по-моему, рад был избавиться от всего этого».
Под «всем этим» он, как видно, подразумевай жизнь в Индианаполисе. Такой страх перед жизнью иногда копошится и во мне.

Стыд и позор, что мне иногда тоже хотелось уйти «от всего этого», но теперь больше не хочется.
У меня шестеро детей — трое мои собственных, трое — от покойной сестры. Дети замечательные. Мой первый брак оказался удачным, и до сих пор очень удачен. Моя жена все еще красивая.
Впрочем, некрасивых жен у писателей не бывает — я таких не встречал.

источник
Перевела с английского Р. Райт-Ковалева (на фото справа она рядом с Воннегутом)// 
«Простор», 1972, № 5.

**
Если девушка расположится на полянке в лесу, где живет единорог, он, по поверью, придет к ней и положит голову на ее колени. Вот так всего проще его поймать. Должно быть, способ этот открыла девушка, присевшая на полянке, вовсе не намереваясь ловить единорога. А когда он явился и положил ей голову на колени, она, наверное, забеспокоилась («Что еще он выдумает?»).
В том доме, где прошли мое детство и юность, Алиса, моя сестра, которая умерла много лет назад (и о которой я тоскую до одури), была той самой девушкой, а папа — таинственным, зачарованным единорогом.

...Алиса, как вы помните, была совсем девочкой и, помимо смущения, которое она испытывала, когда, фигурально выражаясь, единорог клал ей голову на колени, ее просто шокировали старания отца превознести любую нарисованную ею картинку, любую фигурку из пластилина так, словно это «Пьета» Микеланджело или роспись купола Сикстинской капеллы.
Во взрослой жизни (прервавшейся, когда ей был всего сорок один год) она из-за этого стала вечно ленившейся художницей.
(Я уже много раз приводил это ее высказывание: «Если у человека талант, это еще не значит, что ему надо непременно найти применение».)
«Моя единственная сестра Алиса, — писал я опять-таки в "Архитектурном дайджесте", — обладала значительным дарованием как художник и скульптор, но почти им не воспользовалась».

Алиса, блондинка шести футов ростом, с платиновым отливом волос, как-то однажды похвасталась, что может на роликах проехать по залам большого музея вроде Лувра, в котором не бывала, в который не стремилась, а в итоге так и не попадет, — промчаться из зала в зал и при этом безошибочно оценить все полотна, мимо которых катит. Сказала: еду по мраморному полу, колесики вжик-вжик, и в голове так и щелкает — ага, понятно, понятно, понятно.
Впоследствии я об этом рассказывал художникам, куда больше работавшим, чем она, и куда более знаменитым, — так вот, все они говорили, что тоже могут с первого взгляда — словно озарение какое-то наступило — оценить полотно, которого никогда не видели. А если оценивать нечего, так и озарения никакого не будет.

(Кстати, о композиторах: моя сестра Алиса, когда ей было лет десять, приставала к родителям с вопросом, танцевали они или не танцевали под Бетховена.)

источник: К. Воннегут. Судьбы хуже смерти. Биографический коллаж (Vonnegut "Fates worse than death", 1991
Перевод: А. Зверев

**
“Since Alice had never received any religious instruction, and since she had led a blameless life, she never thought of her awful luck as being anything but accidents in a very busy place. Good for her.”
(source)

[Of Vonnegut's four adopted children, three are his nephews, sons of Alice: James, Steven, and Kurt Adams. The fourth is Lily, a girl he adopted as an infant in 1982.
James, Steven, and Kurt were adopted after a traumatic week in 1958, during which their father James Carmalt Adams was killed in the Newark Bay rail crash on September 15, when his commuter train went off the open Newark Bay bridge in New Jersey, and their mother (Kurt's sister Alice) died of cancer. In 'Slapstick', Vonnegut recounts that Alice's husband died two days before Alice did. Her family had tried to hide the knowledge from her, but she found out when an ambulatory patient gave her a copy of the New York Daily News a day before she died. - source]

(Воннегут и его пёсик по кличке Flour [мука, пудра (англ.)])

**
В погоне за нефтью люди уничтожают жизнь на собственной планете. Что ждет нас, когда закончится «черное золото»? Ведь от него столько зависит! Бензином питаются и школьные автобусы, и пожарные машины. Без нефти встанут грузовики, наступит конец света. Мы очень сильно зависим от углеводорода, а его запасы иссякают. Вы говорите о безумных 20-х годах? Это ерунда по сравнению с тем, что творится сегодня. Мы сходим с ума. Мы уже сошли с ума из-за бензина. Нефть стала для нас наркотиком, наподобие кокаина.

Само существование человечества кажется мне большой несправедливостью. Мы разрушили собственную планету, обуреваемые желанием получить свободу передвижения. Администрация Буша объявила, что ведет войну с наркотиками? На самом деле эти парни лоббируют интересы нефтеторговцев. Каждый день люди заливают бензин в баки своих автомобилей, чтобы преодолеть по шоссе сотни километров, сбивая по дороге животных и отравляя воздух.
Я выжил в армии благодаря тому, что умел печатать. Я набивал на пишущей машинке за своих коллег ведомости, сметы и отчеты. Тогда я думал: «Боже! Пожалуйста, помоги мне уехать домой! Ты видишь, я делаю все, что могу!» Сейчас я чувствую себя точно так же.
Я писатель. Я написал много книг. Я сделал все, что мог. Позвольте же мне спокойно свалить из этого чертового мира.
источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...