Sunday, May 31, 2015

всё, что я создал до моих семидесяти лет, не заслуживает внимания/ Hokusai: All that I have produced before the age of 70 is not worth being counted

Кацусика Хокусай (Katsushika Hokusai, 1760? - 1849), японский художник XIX века, в 75 лет добавил постскриптум к первому печатному изданию его «100 видов на гору Фудзи»:

«С шестилетнего возраста у меня была страсть к изображению различных объектов. К пятидесяти годам я напечатал бесчисленное количество рисунков; но всё, что я создал до моих семидесяти лет, не заслуживает внимания.
Только в 73 года я начал понемногу понимать истинную природу животных и трав, деревьев и птиц, рыб и насекомых.
Следовательно, в восемьдесят лет я добьюсь еще большего успеха, в девяносто я надеюсь проникнуть в суть вещей, к ста годам я достигну превосходных высот, а когда мне будет сто десять лет — всё, что я делаю, каждая точка и каждая линия будут преисполнены жизни. Я приглашаю тех, кто проживет так же долго, как я, убедиться, сдержу ли я своё слово».

Хокусай умер в 1849 году, когда ему было под девяносто, и, по всему видно, будучи далек от удовлетворения своими произведениями, создаваемыми в тот период.

источник

***
A longer answer is that of the 19th-century Japanese artist Hokusai, who at 75 added a postscript to the first printing of his “One Hundred Views of Mount Fuji”:

“From the time that I was 6 years old I had the mania of drawing the form of objects. As I came to be 50 I had published an infinity of designs; but all that I have produced before the age of 70 is not worth being counted. It is at the age of 73 that I have somewhat begun to understand the structure of true nature, of animals and grasses, and trees and birds, and fishes and insects; consequently at 80 years of age I shall have made still more progress; at 90 I hope to have penetrated into the mystery of things; at 100 years of age I should have reached decidedly a marvelous degree, and when I shall be 110, all that I do, every point and every line, shall be instinct with life — and I ask all those who shall live as long as I do to see if I have not kept my word.”
Hokusai died in 1849 in his late 80s, by all reports still far from satisfied with his work then in progress.

source

Saturday, May 30, 2015

be good to yourself and be good to others

Here is an older photo of His Holiness with his cat.

Today is the 11th day of the lunar calendar fourth month of Saga Dawa when the Buddha became enlightened in Bodh Gaya, northern India 2600 years ago.
In four days on June 2 will be the actual enlightenment day. Our actions are multiplied greatly during this special time due to the power of Buddha’s enlightenment.

Make effort at reducing negative thoughts, words, and actions -- be good to yourself and be good to others. I am in retreat and trying to do the same.
Look inward again and again. When negative stuff is brewing, recognize it and let it go. Show it the back door. Better yet, dissolve it in the spacious emptiness of reality.

source

Thursday, May 28, 2015

Эффект фокусировки/ Nothing in life is as important as you think it is, while you are thinking about it

Даниэль Канеман (Daniel Kahneman, b. 1934) - психолог, профессор Принстонского университета, лауреат Нобелевской премии по экономике 2002 года, «за применение психологической методики в экономической науке, в особенности — при исследовании формирования суждений и принятия решений в условиях неопределенности».

«Ничто в жизни не является настолько важным, насколько кажется важным, когда вы о нем думаете».

Образование — важнейший фактор при определении дохода человека, но оно далеко не так важно, как принято считать. Если бы у всех в мире было одинаковое образование, разрыв в доходах между беднейшими и богатейшими людьми уменьшился бы всего на 10%. Когда вы сосредотачиваетесь на образовании, вы упускаете мириады других факторов, которые определяют доход. Между тем разница в доходах людей с одинаковым образованием может быть огромной.

Доход — важнейший фактор удовлетворенности жизнью, но он далеко не так важен, как принято считать. Если бы у всех людей в мире был одинаковый доход, разрыв в степени их удовлетворенности жизнью сократился бы меньше чем на 5%. Доход значит еще меньше, когда речь заходит о счастье. Выигрыш в лотерее — счастливое событие, но эйфория скоротечна. Конечно, в среднем люди с более высоким доходом пребывают в более приподнятом настроении, чем люди с доходом низким, но эта разница в три раза меньше, чем принято считать. Когда вы думаете о богатых и бедных, вы неминуемо фокусируетесь на обстоятельствах, при которых их доход имеет значение. Но счастье зависит от уровня доходов в меньшей степени, чем от множества других факторов.

Люди, страдающие параличом, часто несчастливы, но нельзя сказать, что они несчастливы постоянно, потому что большую часть своего времени они не концентрируются на своей болезни. Когда мы думаем о том, каково это — быть паралитиком, или слепым, или победителем лотереи, или жителем штата Калифорния, мы фокусируемся на отличительных особенностях каждого из этих состояний. Это несоответствие в распределении внимания между теми, кто смотрит на те или иные жизненные обстоятельства со стороны, и теми, кто является «жертвой» этих обстоятельств, становится причиной «эффекта фокусировки». В результате человек, уделяющий слишком много внимания лишь одному аспекту явления, ошибается в своих оценках и предсказаниях.

Маркетологи нещадно используют «эффект фокусировки». Когда человеку навязывают представление о том, что он «должен» обладать некоторым товаром, он неминуемо преувеличивает значение, которое этот товар будет иметь для его жизни. Сила «эффекта фокусировки» для разных товаров различна — она зависит от того, насколько товар способен привлекать внимание на протяжении времени. И потому для кожаного салона машины «эффект фокусировки» сильнее, чем для аудиокниги.

Политики не хуже маркетологов научились прививать людям чувство, что проблемы, на которых они фокусируются, имеют чрезмерно высокое значение. Людей можно заставить верить, что школьная форма значительно улучшит качество образования, а реформа здравоохранения кардинальным образом изменит качество жизни в США (в лучшую или, напротив, в худшую сторону). Конечно, реформа будет иметь значение, но гораздо меньшее, чем вам кажется, когда вы на ней фокусируетесь.

Источник; перевод Сергея Рачинского

Tuesday, May 12, 2015

Народ выбирает не лучшего, а похожего/ Esquire, misc

Папа римский, 78 лет, Ватикан

Я бы хотел, чтобы церковь была бедной и для бедных.

Деньги должны служить, а не править.

Я — грешник. Это и есть самое точное определение. Это не фигура речи и не литературное преувеличение. Я просто грешник.

Меня печалят монахини, лица которых давно покинула радость. Да, они могут улыбнуться, но с одной лишь улыбкой они могли бы пойти и в стюардессы.

Отриньте необходимость производить впечатление; это бессмысленно, ибо ценность жизни определяется не успехом и не одобрением других, а тем, что находится внутри нас.

Интернет дает безграничные возможности для неожиданных встреч и единения и оттого является чем-то по-настоящему благим — даром Божьим.
-источник

*
Генрих Падва, адвокат, 84 года, Москва

Убить может кто угодно.

Любовь? Это когда, уезжая в командировку, ты садишься в поезд и начинаешь писать ей письма.

Когда тебе 83, понимаешь многое. Но при этом перестаешь понимать то, что понимал в 18. Молодость более глубокомысленна, чем старость, и думать о смысле жизни — это признак молодости. А когда уже пожил, то и черт с ним, со смыслом.
-источник

*
Владимир Дашкевич, композитор, 81 год, Москва

Количество везений в моей жизни настолько велико, что это говорит о том, что я живу в свое время.

Даже относительно хорошая работа тонет в кошмаре человеческого несовершенства.

Сокращается формат. В XVIII веке была месса, и она продолжалась три часа. В XIX была симфония, и она длилась полчаса. В XX веке была песня, и она длилась три минуты. Скоро музыка сократится до «ммм, Данон».

Когда я вижу, как скопления взрослых людей пляшут под чудовищную музыку, совершают одинаковые телодвижения, превращаясь в нелепую биомассу, мне хочется развестись с этим миром.

Народ выбирает не лучшего, а похожего.

Мы все время ругаем другие народы за то, что они улыбаются. Но они просто оставляют свои проблемы при себе. А мы вечно носим свой груз с собой. Все обиды, пинки и зуботычины мы носим с собой и кидаемся ими при случае в собеседника.
-источник

Владимир Дашкевич, композитор: «Положение с животными в нашей стране очень неблагополучно. Особенно это ощущается в конце лета, когда дачники подло выбрасывают своих собак. Я, например, никак не могу понять, как животные могут являться собственностью? Это статус живого существа?! Животных нельзя покупать и делать из них рабов! Именно “благодаря” бесчеловечному отношению к животным и сами люди маргинилизируются, а страна повергнута в этический хаос».

*
Владимир Мартынов, композитор, 69 лет, Москва

Поп-музыка — это тот же фастфуд, интоксикация. Но она отравляет не тело человека, а психику, а это, к сожалению, не так заметно окружающим, как ожирение.

Мы присутствуем при цивилизационном сдвиге, и того мира, который еще теплится, скоро не будет. Что говорить о судьбах академической музыки или литературы, когда происходят более глобальные вещи. Взять хоть чтение. Цифровая революция породила массу антропологических изменений, но главное — человек перестал читать. Он говорит: «Я не могу больше читать „Войну и мир“, я даже посты в блогах читаю по диагонали, если они больше двадцати строк». И поздно говорить, хорошо это или плохо, надо просто понять, к чему это приведет. Одна из фундаментальных проблем современного мира — это дефицит внимания.

Человечество мельчает как вид, и поэтому, если нет великих политиков, не может быть и великих художников.

Очень хорошо о роли оперы в современном мире сказал в свое время Теодор Адорно (немецкий философ и композитор, 1903-1969. — Esquire). На оперу, сказал он, ходят элиты, которые таковыми уже не являются, но, слушая оперу, думают, что они все еще элиты.

...если жить по православному календарю в смысле питания, то это будет очень полезно.

После падения Советского Союза началось сближение церкви с государством, и церковь начала меняться. В советское время церковь действительно была отделена от государства, и это было большое преимущество церкви, которое сейчас ностальгически вспоминается.

Когда говорят, что в СССР не было свободы, а сейчас свобода появилась, они просто путают свободу с наличием возможностей. То, что мы имеем сегодня — это не свобода, а всего лишь большой выбор возможностей. Свобода — это внутреннее креативное качество, которым в Советском Союзе обладало гораздо большее количество людей, чем обладает в России сейчас.

Есть у меня кот, зовут Хрюня. Сейчас у нас один кот, а раньше были периоды и по пять, и по семь котов держали. Коты — они как образуются: кормишь его, дворового, кормишь, а потом он просто начинает жить дома. Мы никогда не приобретали котов за деньги.
-источник

*
Бек, музыкант, 44 года, Нью-Йорк

В двадцать мне говорили, что я выгляжу на сорок пять, но чувствовал я себя на шестьдесят.

Я стараюсь не пользоваться электронной почтой — я говорю с людьми по телефону. Сегодня у меня тот же тридцатидолларовый телефон, который был много лет назад. Мне он нравится тем, что по нему можно только звонить и больше ничего. Компьютер у меня появился десять лет назад, причем в студии, а пишущей машинкой я пользовался до 2002 года.

Окно ностальгии становится шире с каждым годом.

Мне кажется очень важным вернуть то, что мы когда-то умели, а потом забыли.
- источник

*
Владимир Даль, ученый, умер в 1872 году в возрасте 70 лет в Москве
(Из научных статей и путевых записок)

Немцы до всего умом-разумом доходят, а мы глазами.

Если сочинителя обвиняют в чем-либо, основываясь на сочинениях его, то ему позволено оправдываться тем же: своими сочинениями.

Не одинакова ложь, не одинакова и правда.

Вечно помнить буду, поколе искра жизни таится в мозгу моем, то впечатление, которое сделало на меня первое предсмертное молебствие (молитва перед боем. — Esquire) и первая битва, которую я видел.

Вальдшнеп — самая благородная птица на целом земном шаре. Она, будучи убита, не бьется и не трепещется в неприличных акробатических телодвижениях, а умирает, как Брут, как Сократ.
-источник

on great ease of losing direction of judgement

Once, a man led a goat along the road. Five tricksters wanted to get his goat, so they decided to cheat him at five different locations, telling him the same thing: He was pulling a dog.
At first, the man was confident that he was pulling a goat; later on, he started to doubt, and in the end, since so many people were telling him that it was a dog, he left the goat behind.
This story sounds ridiculous, but it does occur everywhere in our daily life.
Under the influence of dissemination, many people start to lose their direction of judgement, taking black as white, and finally give up their own standpoint, echoing the views of others.

Khenpo Sodargye; source

Monday, May 11, 2015

Абсолютная тишина доступна только мертвецам/ Quest for Absolute Silence

Джордж Майклсон Фоу (George Michelsen Foy, French-American novelist, essayist, and magazine journalist, and professor of creative writing), автор книги Ноль децибел, (Zero Decibels: The Quest for Absolute Silence), 60 лет:

«Я начал свои поиски после того, как однажды оказался в нью-йоркской подземке. Мои дети хныкали, одновременно к станции с воем подъезжали четыре поезда — шум был таким оглушительным, что я заткнул уши. Укрыться от фонового шума города совершенно невозможно, и он стал выводить меня из себя.
Чтобы хоть как-то успокоиться, я решил поставить перед собой задачу найти самое тихое место в мире, узнать, существует ли абсолютная тишина. Я побывал во множестве специально «тихих» мест: цистерцианский монастырь, ритуальная индейская баня, никелевая шахта глубиной два километра — везде было довольно тихо, но нигде, как мне казалось, идеал тишины не был достигнут.

Больше всего мне понравилась безэховая камера Орфилдской лаборатории в Миннесоте. Это небольшая комната, изолированная толстыми слоями бетона и стали, которые не пропускают шум извне, а внутри она отделана расположенными под разными углами звукопоглощающими буферами. Даже пол здесь — натянутая сетка, гасящая звук шагов. Это место включено в Книгу рекордов Гиннесса как самое тихое в мире — в нем поглощается 99,9% звуков.

Как ни парадоксально, но большинство людей от этой идеальной тишины не только не успокаиваются, но начинают беспокоиться. Когда человек перестает слышать привычный шум, он может испытать страх: именно поэтому сенсорная депривация — это еще и вид пытки. Когда есть звук, это значит, что все идет как надо, а когда он исчезает — это сигнал о том, что нечто пошло не так. Известно, что 11 сентября 2001 года огромное количество туристов, даже тех, кто находился вне зоны действия мобильных сетей, где-нибудь в лесу, прервали свои походы. Они ничего не знали о терактах в Нью-Йорке и Вашингтоне — их насторожило отсутствие звуков пролетающих самолетов, они поняли: что-то случилось.

Я знал, что нахождение в безэховой камере дольше четверти часа может вызвать сильные симптомы — от клаустрофобии до тошноты, панических атак и слуховых галлюцинаций (буквально начинаешь слышать разные звуки). Один скрипач, оказавшись в ней, спустя несколько секунд стал биться в дверь и требовать, чтобы его выпустили, — настолько его напугала тишина.

Я попросил, чтобы меня пустили в камеру на 45 минут — никому еще не удавалось провести в ней столько времени. Когда тяжелая дверь закрылась за мной, я оказался в полной темноте. Ламп не было, потому что лампы тоже издают звук. В первые секунды от такой тишины я чувствовал себя в нирване, это был бальзам на мои расстроенные нервы. Я напрягал слух — и ничего не слышал.

Однако через одну или две минуты я услышал звук собственного дыхания и перестал дышать. Стало слышно, как глухо и надоедливо бьется мое сердце — с этим я уже ничего не мог поделать. Шли минуты, и я уже слышал, как шумит кровь в моих венах. В тишине слух обостряется, и мои уши превзошли сами себя. Я нахмурился и услышал, как кожа сдвинулась на моем черепе — жутковатый, странный металлический и совершенно необъяснимый скрежет. Может, я галлюцинировал? Умиротворение было подпорчено налетом разочарования: это место оказалось совсем не тихим. Абсолютная тишина доступна только мертвецам.

Но потом я перестал зацикливаться на звуках деятельности своего организма и стал получать удовольствие. Мне не было страшно. Я вышел из камеры только потому, что мой сеанс закончился — я бы с радостью провел там больше времени. Я удивил всех тем, что побил рекорд нахождения в камере. Но я очень долго искал спокойствия, поэтому в абсолютной тишине чувствовал себя прекрасно.

Стремление к тишине в итоге изменило мою жизнь. Я понял, что минуты тишины в течение дня — это ключ к моему благополучию; они дают возможность подумать о том, чего ты хочешь в жизни. Получив возможность управлять некоторыми окружающими тебя звуками, — выключая ли телевизор, переехав ли, как я, за город, — начинаешь намного терпимее относиться к шуму повседневной жизни».

источник: Каково это — побывать в самом тихом месте на Земле// 19 ноября 2012, Esquire, №83

см. также о шумовом загрязнении

Wednesday, May 06, 2015

Sit upright. Sit with solidity. Sit in peace

Here is the foot of a tree.
Here is an empty, quiet place.
Here is the cool green of the grass.
My child, why don’t you sit down?
Sit upright.
Sit with solidity.
Sit in peace.

This quote is from Thay's poem "Earth Touching" which can be found in Call Me By My True Names (Parallax Press, 1999)
- source

Tuesday, May 05, 2015

Патриотизм есть рабство/ Leo Tolstoy: Patriotism is slavery

Патриотизм — чувство безнравственное потому, что вместо признания себя сыном Бога, как учит нас христианство, или хотя бы свободным человеком, руководствующимся своим разумом, — всякий человек под влиянием патриотизма признает себя сыном своего отечества, рабом своего правительства и совершает поступки, противные своему разуму и своей совести.
[Самая дешёвая гордость — это гордость национальная. Она обнаруживает в зараженном ею субъекте недостаток индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться. - Шопенгауэр
Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых — отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так он и проповедуется везде.

Патриотизм не может быть хороший. Отчего люди не говорят, что эгоизм не может быть хороший, хотя это скорее можно было бы утверждать, потому что эгоизм есть естественное чувство, с которым человек рождается, а патриотизм же чувство неестественное, искусственно привитое ему. Так, например, в России, где патриотизм в виде любви и преданности к вере, царю и отечеству с необыкновенной напряженностью всеми находящимися в руках правительства орудиями: церкви, школы, печати и всякой торжественности, — прививается народу, русский рабочий человек — сто миллионов русского народа, — несмотря на ту незаслуженную репутацию, которую ему сделали, как народа особенно преданного своей вере, царю и отечеству, есть народ самый свободный от обмана патриотизма. Веры своей, той православной, государственной, которой он будто бы так предан, он большей частью не знает, а как только узнает, бросает ее и становится рационалистом; к царю своему, несмотря на непрестанные, усиленные внушения в этом направлении, он относится как ко всем начальственным властям — если не с осуждением, то с совершенным равнодушием; отечества же своего, если не разуметь под этим свою деревню, волость, он или совершенно не знает, или, если знает, то не делает между ним и другими государствами никакого различия.

Мне уже несколько раз приходилось высказывать мысль о том, что патриотизм есть в наше время чувство неестественное, неразумное, вредное, причиняющее большую долю тех бедствий, от которых страдает человечество, и что поэтому чувство это не должно быть воспитываемо, как это делается теперь, — а напротив, подавляемо и уничтожаемо всеми зависящими от разумных людей средствами.

Но удивительное дело, несмотря на неоспоримую и очевидную зависимость только от этого чувства разоряющих народ всеобщих вооружений и губительных войн, все мои доводы об отсталости, несвоевременности и вреде патриотизма встречались и встречаются до сих пор или молчанием, или умышленным непониманием, или всегда одним и тем же странным возражением: говорится, что вреден только дурной патриотизм, джингоизм, шовинизм, но что настоящий, хороший патриотизм есть очень возвышенное нравственное чувство, осуждать которое не только неразумно, но и преступно. О том же, в чем состоит этот настоящий, хороший патриотизм, или вовсе не говорится, или вместо объяснения произносятся напыщенные высокопарные фразы, или же представляется под понятие патриотизма нечто, не имеющее ничего общего с тем патриотизмом, который мы все знаем и от которого все так жестоко страдаем.

Патриотизм есть рабство.

**Цитаты из статей Л.Н.Толстого «Христианство и патриотизм» (1894), «Патриотизм или мир?» (1896), «Патриотизм и правительство» (1900).

Заметьте, время тихое и благополучное; Русско-японская война, Первая мировая и прочий ХХ век еще впереди... Впрочем, на то Толстой и гений.
- via Артемий Троицкий, Новая газета

upd
«За какое хотите время откройте газеты и всегда, всякую минуту вы увидите черную точку, причину возможной войны: то это будет Корея, то Памиры, то африканские земли, то Абиссиния, то Армения, то Турция, то Венецуэла, то Трансвааль.
<…> Производит же войну желание исключительного блага своему народу, то, что называется патриотизмом. А потому для того, чтобы уничтожить войну, надо уничтожить патриотизм. А чтобы уничтожить патриотизм, надо прежде всего убедиться, что он зло, и вот это-то и трудно сделать».

Лев Толстой «Патриотизм или мир?»

Saturday, May 02, 2015

Лучший способ защититься – не уподобляться/ Marcus Aurelius (transl. by A. Gavrilov)

«Размышления» – это личные записи римского императора Марка Аврелия Антонина (121-180), сделанные им в 70-е гг. II в. н. э.
В настоящем издании читателю предлагается новый перевод «Размышлений» Марка Аврелия, выполненный А. К. Гавриловым (1992).

...независимость и спокойствие перед игрой случая; чтобы и на миг не глядеть ни на что, кроме разума, и всегда быть одинаковым – при острой боли или потеряв ребёнка, или в долгой болезни; на живом примере я увидел явственно, что может один человек быть и очень напористым, и расслабившимся; и как, объясняя, не раздражаться; и воочию увидел я человека, который считал опыт и ловкость в передаче умозрительных положений наименьшим из своих достоинств; у него я научился принимать от друзей то, что считается услугой, не теряя при этом достоинства, но и не бесчувственно.

...мысль о том, чтобы жить сообразно природе; строгость без притворства; заботливая предупредительность в отношении друзей; терпимость к обывателям и к тем, кто мыслит несозерцательно...

Никогда не изумлен, не потрясен, нигде не торопится и не медлит, не растерянный и не унылый, без готовой улыбки или, наоборот, без гнева и подозрений; благодетельствующий и прощающий, и нелживый; от него представление, что невывернутый лучше, чем вправленный...

...дружил бережно – без безумства и без пресыщения; самодостаточность во всем, веселость лица; предвидение издалека и обдумывание наперед даже мелочей...

...то, что рассказывают о Сократе, который мог равно воздерживаться или вкусить там, где многие и в воздержании бессильны, и в наслаждении безудержны. А вот иметь силу на это, да ещё терпеть и хранить трезвость как в том, так и в другом – это свойство человека со сдержанной и неодолимой душой...

С утра говорить себе наперед: встречусь с суетным, с неблагодарным, дерзким, с хитрецом, с алчным, необщественным.

...те, кто не осознает движений собственной души, на злосчастие обречены.

Поступать во всем, говорить и думать, как человек, готовый уже уйти из жизни.

Ну а смерть и рождение, слава, безвестность, боль, наслаждение, богатство и бедность – все это случается равно с людьми хорошими и дурными, не являясь ни прекрасным, ни постыдным. А следовательно, не добро это и не зло.

Да живи ты хоть три тысячи лет, хоть тридцать тысяч, только помни, что человек никакой другой жизни не теряет, кроме той, которой жив; и живет лишь той, которую теряет. Вот и выходит одно на одно длиннейшее и кратчайшее. Ведь настоящее у всех равно, хотя и не равно то, что утрачивается; так оказывается каким-то мгновением то, что мы теряем, а прошлое и будущее терять нельзя, потому что нельзя ни у кого отнять то, чего у него нет. Поэтому помни две вещи. Первое, что всё от века единообразно и вращается по кругу, и безразлично, наблюдать ли одно и то же сто лет, двести или бесконечно долго. А другое, что и долговечнейший и тот, кому рано умирать, теряет ровно столько же. Ибо настоящее – единственное, чего они могут лишиться, раз это и только это, имеют, а чего не имеешь, то нельзя потерять.

Срок человеческой жизни – точка; естество – текуче; ощущения – темны, соединение целого тела – тленно; душа – юла, судьба – непостижима, слава – непредсказуема. Сказать короче: река – все телесное; слепота и сон – все душевное; жизнь – война и пребывание на чужбине, а память после – забвение. Тогда что способно сопутствовать нам? Одно и единственное – философия. Она в том, чтобы беречь от глумления и от терзаний поселенного внутри гения – того, что сильнее наслаждения и боли, ничего не делает произвольно или лживо и притворно, не нуждается в том, чтобы другой сделал что-нибудь или не сделал; и который приемлет, что случается или уделено, ибо оно идет откуда-то, откуда он сам; который, наконец, ожидает смерти в кротости разумения, видя в ней ни что иное, как распад первостихий...

Следует примечать и в том, что сопутствует происходящему по природе, некую прелесть и привлекательность. Пекут, скажем, хлеб, и потрескались кое-где края – так ведь эти бугры, хоть несколько и противоречащие искусству пекаря, тем не менее чем-то хороши и особенно возбуждают к еде. Или вот смоквы лопаются как раз тогда, когда переспели; у перезрелых маслин самая близость к гниению добавляет плодам какую-то особенную красоту. Так и колосья, гнущиеся к земле, сморщенная морда льва, пена из кабаньей пасти и многое другое, что далеко от привлекательности, если рассматривать его отдельно, однако в сопутствии с тем, что по природе, вносит ещё более лада и душу увлекает; поэтому кто чувствует и вдумывается поглубже, что происходит в мировом целом, тот вряд ли хоть в чем-нибудь из сопутствующего природе не найдет, что оно как-то приятно слажено. Он и на подлинные звериные пасти станет смотреть с тем же наслаждением, как и на те, что выставляются живописцами и ваятелями как подражание; своими здравомысленными глазами он сумеет увидеть красоту и некий расцвет у старухи или старика, и притягательность новорожденного; ему встретится много такого, что внятно не всякому, а только тому, кто от души расположен к природе и её делам.

Гиппократ, излечивший много болезней, заболел и умер. Халдеи многим предрекли смерть, а потом их самих взял рок. Александр, Помпеи, Гай Цезарь, столько раз до основания изничтожавшие города, сразившие в бою десятки тысяч конных и пеших, потом и сами ушли из жизни. Гераклит, столько учивший об испламенении мира, сам наполнился водой и, обложенный навозом, умер. Демокрита погубили вши, Сократа – другие вши. Так что же? – сел, поплыл, приехал, вылезай.

...многословен и многосуетен не будь.

...помни, что каждый жив только в настоящем и мгновенном. Остальное либо прожито, либо неявственно. Вот, значит, та малость, которой мы живы; малость и закоулок тот, в котором живем. Малость и длиннейшая из всех слав, что и сама-то живет сменой человечков, которые вот-вот умрут, да и себя же самих не знают – где там давным-давно умершего.

Не заблуждайся доле; не будешь ты читать своих заметок, деяний древних римлян и эллинов, выписок из писателей, которые ты откладывал себе на старость. Поспешай-ка лучше к своему назначению и, оставив пустые надежды, самому себе – если есть тебе дело до самого себя – помогай, как можешь.

Ищут себе уединения в глуши, у берега моря, в горах. Вот и ты об этом тоскуешь. Только как уж по-обывательски все это, когда можно пожелать только и сей же час уединиться в себе. А нигде человек не уединяется тише и покойнее, чем у себя в душе, особенно если внутри у него то, на что чуть взглянув он сразу же обретает совершеннейшую благоустроенность – под благоустроенностью я разумею ни что иное, как благоупорядоченность. Вот и давай себе постоянно такое уединение и обновляй себя.

Правда, на что ты сетуешь – на порочность людей? Так повтори себе суждение о том, что существа разумные рождены одно для другого, что часть справедливости – сносить, и что против воли проступки; и то вспомни, сколько уж их, кто жили во вражде, подозрениях, ненависти и драке, потом протянули ноги и сгорели, – и перестань наконец.

Ведь и вся-то земля – точка, а уж какой закоулок это вот селенье, и опять же – сколько их, кто восхваляет и каковы. Вот и помни на будущее об уединении в этой твоей ограде: прежде всего не дергайся, не напрягайся – будь свободен и смотри на вещи как мужчина, человек, гражданин, как существо смертное.

И вообще помни, что так мало пройдет времени, а уж и ты, и он умрете, а немного ещё – и даже имени вашего не останется.

Много комочков ладана на одном алтаре. Один раньше упал, другой позже – вполне безразлично.

Покуда жив, покуда можно – стань хорош.

Кого слава у потомков волнует, тот не представляет себе, что всякий, кто его поминает, и сам-то очень скоро умрет, а следом тот, кто его сменит, и так пока не погаснет, в волнующихся и угасающих, всякая память о нем. Ну предположим, бессмертны были бы воспоминающие и память бессмертна – тебе что с того? Не говорю уж мертвому – что проку тебе живому от похвал? или другой у тебя расчет? Ибо некстати ты пренебрегаешь тем, что сейчас дарует природа, которая получает у тебя некий иной смысл.
Впрочем, все сколько-нибудь прекрасное прекрасно само по себе и в себе завершено, не включая в себя похвалу: от хвалы оно не становится ни хуже, ни лучше.
Изумруд хуже станет, когда не похвалили его? А золото как? слоновая кость, багряница, лира, клинок, цветочек, деревце?

Если ввек пребывают души, как вмещает их воздух? – А как земля вмещает тела всех погребённых от века? Подобно тому как тут превращение и распад дают место другим мертвым для некоего продленного пребывания, так и перешедшие в воздух души, некоторое время сохраняясь, превращаются, изливаются и воспламеняются, воспринимаемые в осеменяющий разум целого, и дают таким образом место вновь подселяемым. Вот что можно отвечать относительно предположения, что души пребывают. Достаточно представить себе не только множество погребаемых тел, но и бесчисленных животных, изо дня в день поедаемых нами и другими животными – сколько их истребляется и некоторым образом погребёно в телах поедающих, и все же благодаря переходу в кровь и преобразованиям в воздушное и огненное, то же место приемлет их. Что значит здесь расследование истины? Разделение на вещественность и причинность.

«Мало твори, коль благоспокойства желаешь». А не лучше ли необходимое делать – столько, сколько решит разум общественного по природе существа и так, как он решит?

Ведь в большей части того, что мы говорим и делаем, необходимости нет, так что если отрезать все это, станешь много свободнее и невозмутимее. Вот отчего надо напоминать себе всякий раз: «Да точно ли это необходимо

...жизнь коротка, так поживись настоящим с благоразумием и справедливостью. Трезво веселись.

Люби скромное дело, которому научился, и в нем успокойся.

Помысли себе, скажем, времена Веспасиана; всё это увидишь: женятся, растят детей, болеют, умирают, воюют, празднуют, занимаются торговлей и земледелием, подлещиваются, высокомерничают, подозревают, злоумышляют, мечтают о чьей-нибудь смерти, ворчат на настоящее, влюбляются, накапливают, жаждут консульства, верховной власти. И вот нигде уже нет этой жизни. Тогда переходи ко временам Траяна – снова все то же, и снова мертва и эта жизнь. Точно так же взгляни на другой какой-нибудь отрезок времен в жизни целых народов и посмотри, сколько тех, кто напрягался, а там упал и распался на первостихии. Особенно стоит возвращаться к тем, о ком знал ты, что они дергаются попусту, пренебрегая собственным же устроением вместо того, чтобы за него уцепиться и довольствоваться им.

Когда-то привычные слова, ныне ученая редкость. Так же имена прославленных когда-то людей ныне – вроде как забытые слова...

Все переходчиво, все быстро становится баснословием, а вскоре и совершенное забвение все погребает. И это я говорю о тех, кто, некоторым образом, великолепно просиял, потому что кто не таков, тот, чуть испустив дух, уже «незнаем, неведом». Да и что вообще вечно-памятно? Вздор все это.

Всё на день, и кто помнит, и кого.

Умрешь вот, так и не сделавшись ни цельным, ни безмятежным, ни чуждым подозрений, будто может прийти к тебе вред извне; так и не сделавшись ко всем мягок, не положив себе, что разум единственно в том, чтобы поступать справедливо.

Ты – душонка, на себе труп таскающая, говаривал Эпиктет.

Всегда помнить гераклитово: смерть земли стать водою, смерть воды стать воздухом, воздуха – огнем, и обратно. Вспоминать и о том, кто забывает, как ведет эта дорога. А ещё, что люди особенно ссорятся с тем, с кем более всего имеют общение, – с разумом, который управляет целым; и с чем они каждый день встречаются, то кажется им особенно странным. И что не надо действовать и говорить как во сне – ведь нам и тогда кажется, будто мы действуем и говорим. И что не надо этого: «дети своих родителей», а попросту сказать: «Живем, как повелось».

Постоянно помышлять, сколько уж умерло врачей, то и дело хмуривших брови над немощными; сколько звездочетов, с важным видом предрекавших другим смерть; сколько философов, бившихся без конца над смертью и бессмертием; сколько воителей, которые умертвили многих; сколько тиранов, грозно, словно они боги, распоряжавшихся чужой судьбой.

...вчера ты слизь, а завтра мумия или зола.

...во всем, что наводит на тебя печаль, надо опираться на такое положение: не это – несчастье, а мужественно переносить это – счастье.

Обывательское, но действенное средство, чтобы презирать смерть – держать перед глазами тех, кто скаредно цеплялся за жизнь.

Что тут значит, жить ли три дня или три Нестеровых века?

Поутру, когда медлишь вставать, пусть под рукой будет, что просыпаюсь на человеческое дело.

Не видишь ты разве травку, воробышков, муравьев, пауков, пчел, как они делают своё дело, соустрояют, насколько в их силах...

Вот ведь кто любит своё ремесло – сохнут за своим делом, неумытые, непоевшие.

Иной, если сделает кому что-нибудь путное, не замедлит указать ему, что тот отныне в долгу. Другой не так скор на это – он иначе, про себя помышляет о другом как о должнике, помня, что ему сделал. А ещё другой как-то даже и не помнит, что сделал, а подобен лозе, которая принесла свой плод и ничего не ждет сверх этого. Пробежал конь, выследила собака, изготовила пчела мед, а человек добро – и не кричат, а переходят к другому, к тому, чтобы, подобно лозе, снова принести плод в свою пору.

Как говорят, что назначил Асклепий такому-то конные прогулки, холодные умывания или ходить босым, точно так скажем: назначила природа целого такому-то болезнь, увечье, утрату или ещё что-нибудь такое. Ибо и там это «назначить» имеет примерно такой смысл: назначил такому-то то-то в соответствии с его здоровьем, и здесь то, как складываются у кого-нибудь обстоятельства, как бы назначено ему в соответствии с его судьбой.

То, о чем я говорю, знают и простые обыватели. Говорят же они: вот что принесла ему судьба. А это ему принесла, значит это ему назначено.

Обратись далее к нравам окружающих – самого утонченного едва можно вынести; что себя самого еле выносишь, я уж не говорю.

Состою из причинного и вещественного, а ведь ничто из этого не уничтожается в небытие, как и не возникло из небытия. По превращении помещена будет всякая часть меня в некую часть мира, а та превратится в другую ещё часть мира, и так без предела. По таком же превращении и сам я возник когда-то, и те, кто породили меня, и далее так же в другой беспредельности. Ничто ведь не мешает утверждать это, даже если мир управляется по определенным кругооборотам.

Каковое часто представляешь себе, такова будет и твоя мысль, потому что душа пропитывается этими представлениями; вот и пропитывай её с упорством такими представлениями, что, где живешь, там можно счастливо жить.

...ради чего устроена всякая вещь, к тому она и устроена, а к чему устроена, к тому стремится, а к чему стремится, в том её назначение, а где назначение, там и польза всякой вещи, и благо.

Ни с кем не случается ничего, что не дано ему вынести.

На потного сердишься ты? На того, у кого изо рта пахнет? Ну что, скажи, ему поделать? Такой у него рот, пазуха такая, и неизбежно, чтобы было оттуда такое выделение.
– Но ведь человек разум имеет, мог бы заняться этим и сообразить, в чем погрешность.
– Вот хорошо-то! Выходит, и у тебя разум; так ты и продвинь своим разумным складом разумный склад другого; укажи, напомни. Послушается, так исцелишь, и сердиться нечего. Ни на подмостках, ни на мостовой.

Как ты помышляешь жить, уйдя отсюда, так можешь жить и здесь; а не дают, тогда вовсе уйди из жизни, только не так, словно зло какое-то потерпел.

Недолго, и стану пепел или кости, может имя, а то и не имя. А имя-то – звук и звон, да и все, что ценимо в жизни, – пусто, мелко, гнило; собачья грызня, вздорные дети – только смеялись и уж плачут. А верность, стыд, правда, истина «на Олимп с многопутной земли улетели». Что же тогда и держит здесь, раз ощущаемое нестойко и так легко превращается, чувства темны и ложновпечатлительны, а и сама-то душа – испарение крови. Слава у таких – пустое. Так что же? Готовишься с кротостью либо угаснуть, либо перейти. А пока не пришел срок, чем довольствоваться? Чем же иным, кроме как чтить и славить богов, а людям делать добро. Выдерживай их, воздерживайся от них. А что не находится в пределах твоей плоти и дыханья, об этом помни, что оно не твоё и не от тебя зависит.

Лучший способ защититься – не уподобляться.

Как представлять себе насчет подливы или другой пищи такого рода, что это рыбий труп, а то – труп птицы или свиньи; а что Фалернское, опять же, виноградная жижа, а тога, окаймленная пурпуром, – овечьи волосья, вымазанные в крови ракушки; при совокуплении – трение внутренностей и выделение слизи с каким-то содроганием. Вот каковы представления, когда они метят прямо в вещи и проходят их насквозь, чтобы усматривалось, что они такое, – так надо делать и в отношении жизни в целом, и там, где вещи представляются такими уж преубедительными, обнажать и разглядывать их невзрачность и устранять предания, в какие они рядятся. Ибо страшно это нелепое ослепление, и как раз когда кажется тебе, что ты чем-то особенно важным занят, тут-то и оказываешься под сильнейшим обаянием. Вот и смотри, что сказал Кратет о самом Ксенократе.

Что ж остается дорогого? Мне думается – двигаться и покоиться согласно собственному строю; то, к чему ведут и упражнения, и искусства. Ведь всякое искусство добивается того, чтобы нечто устроенное согласовалось с делом, ради которого оно устроено. Так садовник, ухаживающий за лозой, или тот, кто объезжает коней или за собакой ухаживает, заботится об этом.

Александр Македонский и погонщик его мулов умерли и стали одно и то же – либо приняты в тот же осеменяющий разум, либо одинаково распались на атомы.

Поразмысли-ка, сколько телесного и душевного происходит сразу в каждом из нас в малое мгновение. Тогда не станешь удивляться, как в том едином и всецелом, что мы называем мир, вмещается сразу ещё много больше, а вернее все, что происходит.

Смерть – роздых от чувственных впечатлений, от дергающих устремлений, от череды мыслей и служения плоти.

Чти богов, людей храни. Жизнь коротка; один плод земного существования – праведный душевный склад и дела на общую пользу.

...до вечера он на скудном столе и даже испражняться имел обыкновение не иначе, как в заведенное время...

Какие уж привелись обстоятельства, к тем и прилаживайся, и какие выпали люди, тех люби, да искренно!

Приучи себя не быть невнимательным к тому, что говорит другой, и вникни сколько можешь в душу говорящего.

Что улью не полезно, то пчеле не на пользу.

Тщета пышности, театральные действа, стада, табуны, потасовки; кость, кинутая псам; брошенный рыбам корм; муравьиное старанье; беготня напуганных мышей; дерганье кукол на нитках. И среди всего этого должно стоять благожелательно, не заносясь, а только сознавая, что каждый стоит столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет.

Кто бы что ни делал, ни говорил, а я должен быть достойным. Вот как если бы золото, или изумруд, или пурпур все бы себе повторяли: кто бы что ни делал, ни говорил, а я должен быть изумруд и сохранять свой собственный цвет.

Недалеко забвение: у тебя – обо всем и у всего – о тебе.

О смерти: или рассеянье, если атомы, или единение, и тогда либо угасание, либо переход.

О боли: что непереносимо, уводит из жизни, а что затянулось, переносимо.

Творя добро, слыть дурным – царственно.

Смотреть на бег светил, ведь и ты бежишь вместе, и мыслить непрестанно о превращении одной стихии в другую. Ибо такие представления очищают от праха земной жизни.

Видеть вперед, что будет – тоже возможно. Оно ведь конечно будет единообразно и не уйдет от лада настоящего. Оттого и равно, изучать ли жизнь человеческую сорок лет или же тысячелетиями. Ну что ещё ты увидишь?

Любить только то, что тебе выпало и отмерено. Что уместнее этого?

Надо, чтобы и тело было собранным и не разбрасывалось, будь то в движении или в покое. Ведь подобно тому как мысль выражается на лице, сберегая его осмысленность и благообразие, так и от всего тела должно требовать того же. И все это соблюдать с непринужденностью.

Смешно это: собственной порочности не избегать, хоть это и возможно, а чужую избегать, что никак невозможно.

Вот каким тебе представляется мытье: масло, пот, муть, жирная вода, отвратительно все. Так и всякая другая часть жизни и всякий предмет.

А ещё то, что пишут на памятниках: Последний в роду. Прикинуть, сколько терзаний было у предков о каком-нибудь наследнике, а потом и то, что должен же кто-нибудь быть последним. А потом опять смерть всего рода.

Брать без ослепления, расставаться с легкостью.

...спрашивай себя в каждом отдельном случае: что непереносимого и несносного в этом деле? Стыдно будет признаться! А потом напомни себе, что не будущее тебя гнетет и не прошлое, а всегда одно настоящее. И как оно умаляется, если определишь его границу, а мысль свою изобличишь в том, что она такой малости не может выдержать.

Ты подари себе вот это время. Кто гонится за славой в потомстве – не учитывает, что те будут другие эти, которые в тягость, и тоже смертные.

Если тебя печалит что-нибудь внешнее, то не оно тебе досаждает, а твоё о нем суждение. Но стереть его от тебя же зависит.

Не говори себе ничего сверх того, что сообщают первоначальные представления. Сообщается, что такой-то бранит тебя. Это сообщается, а что тебе вред от этого, не сообщается. Вижу, что болен ребёнок. Вижу; а что он в опасности, не вижу. Вот так и оставайся при первых представлениях, ничего от себя не договаривай, и ничего тебе не деется. А ещё лучше договаривай, как тебе все знакомо, что случается в мире.
Огурец горький – брось, колючки на дороге – уклонись, и всё. Не приговаривай: и зачем это только явилось такое на свет?

Кто боится смерти, либо бесчувствия боится, либо иных чувствований. Между тем, если не чувствовать, то и беды не почувствуешь; если же обретешь иное чувство, то будешь иное существо и не прекратится твоя жизнь.

Детские распри, забавы; душонки, таскающие своих мертвецов, – перед тобой действительный мир теней.

Если другой поносит тебя или ненавидит, если они что-то там выкрикивают, подойди к их душам, пройди внутрь и взгляни, каково у них там. Увидишь, что не стоит напрягаться, чтобы таким думалось о тебе что бы то ни было.

Сколько тех, кто даже имени твоего не знает, и сколькие скоро забудут тебя; сколько тех, кто сейчас, пожалуй, хвалит тебя, а завтра начнут поносить. И сама-то память недорого стоит, как и слава, как и всё вообще.

Все, что видишь, скоро погибнет, и всякий, кто видит, как оно гибнет, скоро и сам погибнет. По смерти и долгожитель, и кто безвременно умер станут равны.

Гнилое вещество, на котором замешан всякий: вода, прах, кости, смрад. И опять же: не мрамор, а желвак почвы; золото, серебро – сгусток; одежда – волосья, порфира – кровь.

Когда тебя задевает чье-нибудь бесстыдство, спрашивай себя сразу: а могут бесстыдные не быть в мире? Не могут. Тогда не требуй невозможного. Этот – он один из тех бесстыдных, которые должны быть в мире. И пусть то же самое будет у тебя под рукой и с жуликом, и с неверным, и со всяким как-либо погрешающим, вспомнишь, что невозможно, чтобы не существовал весь этот род, и станешь благожелательнее к каждому из них в отдельности. Очень помогает, если тут же поразмыслишь о том, какая добродетель дана человеку природой против этой погрешности. А ведь дана ею в противоядие, скажем, грубости – мягкость, против другого – другая сила.

Паук изловил муху и горд, другой кто – зайца, третий выловил мережей сардину, четвертый, скажем, вепря, ещё кто-то медведей, иной – сарматов. А не насильники ли они все, если разобрать их основоположения?

Живи будто на горе, потому что всё едино – там ли, здесь ли, раз уж повсюду город-мир. Пусть увидят, узнают люди, что такое истинный человек, живущий по природе. А не терпят, пусть убьют – все лучше, чем так жить.

Представляй себе, что всякий, кто чем бы то ни было опечален или недоволен, похож на поросенка, которого приносят богам, а он брыкается и визжит. Таков и тот, кто лежа в постели молча оплакивает, как мы связаны с миром. А ещё, что только разумному существу дано следовать добровольно за происходящим, потому что просто следовать – неизбежно для всех.

Марк Аврелий. Размышления (перевод - А. К. Гаврилов, 1992)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...