Wednesday, May 25, 2016

Я больной от погоды/ Hrabal - Listopadový uragán (1990)

...сейчас вечер семнадцатого ноября, мои кошечки уже свернулись клубочком, прижавшись друг к другу, и сопят себе в лапки, я же вышел к выкрашенному в белый цвет забору в темную звездную ночь, а за мной увязался Кассиус, черный котенок, я взял его на руки...

[28 октября 1989 года, в годовщину провозглашения независимости Чехословакии, на Вацлавской площади в Праге вновь появились демонстранты, требовавшие демократии.
Перелом произошел 17 ноября, в день самых крупных за 20 лет антиправительственных выступлений. Тысячи студентов вышли на мирный марш в центре города. На народном проспекте путь им преградила полиция.

Вацлавская площадь, десятый день протестов. Плакат на бюсте Сталина: «Ничто не длится вечно». - источник]

...нас, жильцов, у нее было трое, мы двое изучали право, а третий работал поваром, он возвращался среди ночи и всякий раз без сил валился на постель, а храпел он так, что я затыкал себе уши хлебным мякишем...

...пятьдесят лет тому назад*, когда я тоже боялся и когда тысячи студентов отправили в концлагерь, а двенадцать из них расстреляли... я сам по чистой случайности избежал тогда подобной участи, а после этого устроился на работу в канцелярию нотариуса в Нимбурке...
[*28 октября 1939 года, в 21-ю годовщину провозглашения независимости Чехословакии (в 1918)у, в Праге, Брно, Остраве, Кладно состоялись антиоккупационные выступление, которые были подавлены. Немецкие войска открыли огонь по демонстрантам. 15 ноября 1939 года умер раненый 28 октября студент-медик Ян Оплетал; его похороны превратились в новую манифестацию. В ответ, оккупационные власти начали массовые аресты — были арестованы политики, общественные деятели, 1800 студентов и преподавателей. 17 ноября (эта дата после войны отмечается как Международный день солидарности студентов) все университеты и колледжи в протекторате были закрыты, девять студенческих лидеров казнены, сотни людей были отправлены в концлагеря. - источник
Самой музыкально активной группой были, вероятно, 1200 чешских студентов, депортированных в Заксенхаузен в 1939 году. - источник]

...вот в этом самом городке Цвикау я слышал, как немцы в плохую погоду говорили: "Ich bin wetterkrank!" [Я больной от погоды (нем.)] — и отправлялись пить пиво, иной раз позволяя себе и рюмку шнапса... и это, Апреленка, во мне живо до сих пор: когда я мучусь мировой скорбью, я wetterkrank и иду выпить пива, а то и рюмочку чего покрепче...

После этого я, Апреленка, стал дежурным на железнодорожной станции Костомлаты близ Нимбурка, и там я опять по чистой случайности избежал смерти, когда партизаны разобрали недалеко от моей станции рельсы, а в это время ехал поезд с эсэсовцами, и меня посадили заложником на паровоз, я до сих пор чувствую на спине стволы эсэсовских пистолетов, и только начальник поезда, поглядев мне в глаза, все понял... остановил поезд, повел подбородком — и я слез по лесенке паровоза и пешком вернулся на станцию, и хотя уже стояла весна, от того, что со мной приключилось, я был wetterkrank...

Сегодня семнадцатое ноября, уже семь часов вечера, я брожу с негритенком Кассиусом Клеем, моим котенком, на руках, белый забор, белый штакетник, который красила еще моя жена, белые планки освещают мне дорогу, я вышагиваю туда-сюда, а над Керском все еще стоит северное сияние, нежно-розовое и при этом зловещее марево на небосклоне, посреди которого в морозном воздухе сверкают звезды...

...все это предопределило и суть скорбного вдохновения писателя Франца Кафки, приведя его к «Процессу» и к разного рода заметкам в тетрадках в одну восьмую листа, в каких школьники, в том числе еще и я, делали словарики... В такой вот тетрадке в осьмушку листа Кафка записал: «Как-то раз нас посетил незнакомый человек, они с отцом закрылись в комнате, я с матерью сидел на кухне... затем вошел отец, бледный и взволнованный, он хотел пить, а когда напился, вернулся в комнату к тому чужому господину... придя же потом опять в кухню, он, весь дрожа, сказал, что должен уйти с этим человеком неизвестно куда... я говорю, папа, я пойду с вами... а отец торопливо оделся и сказал, что пойдет один, чужой господин его проводит, но идти он должен один... и вот они вышли, спустились по лестнице, и я видел, как сгорбившийся отец удаляется от меня по улице и сворачивает на площадь...» Я пересказал Вам эту запись из «Тетрадей в одну восьмую листа» своими словами, потому что саму тетрадку я тем временем потерял... точнее сказать, все вместе взятое называется «Восемь тетрадей в одну восьмую листа»... И это было как раз то самое, и напрасно пан доктор Кафка абонировал кабину в публичной купальне и упражнялся в плавании, напрасно арендовал лодку, чтобы укрепить нервную систему, напрасно ходил в Помологический институт в Трое окапывать деревья и напрасно ездил, сколько мог, по европейским курортам, будучи глубоко несчастлив от всего того, что его окружало; напрасно также он был четырежды помолвлен, дважды с Фелицией Бауэр, один раз с Миленой Есенской и наконец с Дорой Димант, которая способствовала его смерти, когда в Шенборнском дворце у него началось кровохарканье, и хотя туберкулез в открытой форме помогал ему писать, он медленно, но верно переместился из своего Замка в санаторий Кирлинг, где и умер...
...как вы, Апреленка, знаете, у меня никого нет, я одинокий человек, и живу я на улице или в Керске и только ночевать хожу в Сокольники... конечно, у меня есть дети — столько котят, сколько я подобрал; мои дети и все те, кто шагает по мостовым и тротуарам и знает, что я про них непрестанно думаю, однако мне нужно быть внимательнее к себе, ведь я уже стар и все это волнует меня чуть ли не до разрыва сердца, хотя мое сердце не так велико, как у Энди Уорхола, у которого оно было размером с отель «Риц»... а все же оно разорвалось! Банальная операция желчного пузыря — и конец! Так что я предпочитаю сидеть «У тигра», пить пиво и подписывать свои «Три новеллы», что вышли за эти восемь дней, которые потрясли Прагу...

...чтó сказать молодым людям, если я на четыре поколения старше их, да вдобавок эта моя славянская слезливость, я знаю, Апреленка, герои романов господина Достоевского тоже любят плакать, так как страдают от болей в желчном пузыре, но это все от пьянства... вот и у меня тоже сейчас приступ, как, бывало, и у самого Достоевского...

...и я прошел мимо любителей пива, которые оставляли иногда хлопья пены на моем синем рюкзачке, что, Апреленка, купила мне Штепанка, тоже богемистка, в Вашем родном городе Линкольне в штате Небраска... и вот я опять оказался на улице — с этим мокрым синим рюкзачком и в русской ушанке из соболя, которую я купил в Москве и которая так мне идет...
такую же в заснеженных горах носил сам Энди Уорхол... в ту зиму я в Москве зашел в ГУМ, и надо же, там стоял один русский с точно такой собольей шапкой на голове, о какой я мечтал, и я говорю: «Сколько?» — а он в этой давке нахлобучил на меня ту шапку, она мне подошла, и я снова спрашиваю: «Сколько?» Он же показывает мне жестами, что, мол, триста пятьдесят... и я достал триста рублей, но он, пожав плечами, снял с моей головы шапку... тогда я извлек пятьдесят марок, и он, со знанием дела рассмотрев мою банкноту, взял ее и опять надел шапку мне на голову, а женщина, которая была с ним, тотчас вынула из сумки точно такую же ушанку, и этот театрального вида молодой русский, который выглядел, как Энди Уорхол, надел ее и оперся спиной об угол ГУМа, мимо шли люди, а он, со скрещенными на груди руками и смятым в гармошку сапогом, все стоял, зная, что вскоре кто-нибудь, вроде меня, подойдет к нему...

Богумил Грабал «Ноябрьский ураган» /Listopadový uragán (November Hurricane), Prague: Tvorba, 1990

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...