Friday, May 13, 2016

я — дегустатор расплесканного пространства/ Hrabal - Pábitelé (Palaverers), 1964

...шутливое толкование Гераклитова Panta rhei [всё течет] переливается у меня в горле,
и любая пивная на свете видится мне скопищем оленей, сцепленных между собой рогами беседы,
выведенное крупными буквами Memento mori!, сквозящее во всех вещах и людских судьбах, вновь и вновь дает повод выпить sub specie aeternitatis,
так что я — догматик в жидком состоянии,
теория тростника и дуба — моя движущая сила,
я испуганный человеческий вскрик, который снежинкой падает на землю,
я вечно спешу, для того чтобы два-три часа в день бездеятельно и деятельно мечтать,
ибо я хорошо сознаю, что человеческая жизнь течет так же, как тасуется колода карт,
что, быть может, лучше бы меня кто-нибудь выстирал или обронил вместе с носовым платком,
иногда кажется, будто я предвкушаю, что на меня вот-вот свалится миллион, хотя я отлично понимаю, что в конце концов мне выпадет смеющийся ноль,
что весь этот хоровод начался с капельки семени и закончится потрескиванием огня,
после такого прекрасного начала — столь прекрасный конец, и в миловидном обличье жизни ты ласкаешь кумушку Смерть;
я поливаю цветы, когда идет дождь,
в душном июле волоку за собой декабрьские санки, в жаркие летние дни, желая обрести прохладу, я пропиваю деньги, которые отложил на покупку угля, чтобы согреваться зимой,
я то и дело замираю в страхе от того, что людей не страшит, как коротка жизнь и как мало времени отпущено им на запои и безумства,
пока же хватает времени, я воспринимаю утреннее похмелье как полезный опыт, как высшую ценность поэтической травмы с признаками пищевой несовместимости, которую нужно смаковать как святой приступ желчекаменной болезни,
я раскидистое дерево с переплетенными ветвями счастливых и несчастных случаев, полное внимательных и улыбчивых глаз, которые всегда пребывают в состоянии влюбленности,
какое это наслаждение — молодые побеги на старом стволе и смех свежераспустившейся листвы,
мой климат — переменчивая апрельская погода,
залитая скатерть — вот мое знамя, в его колышущейся тени я переживаю не только радостную эйфорию, но и оползень восстания из мертвых, тупую боль в затылке и страшную дрожь в руках,
я собственными зубами извлекаю из ладоней осколки и остатки вчерашней бурной ночи и каждое утро удивляюсь, как это я еще не умер,
я все время ожидаю, что загнусь раньше, чем успею всласть побезумствовать,
я не мню себя четками, я лишь звено в разорванной цепочке смеха,
хрупкая поросль ясеня дает силу моему буйному воображению,
во мне что-то выхолощено — нечто такое, что одновременно существует и при этом откатывается в прошлое, дабы оно, описав дугу, катапультировалось в будущее, которое опять-таки вечно отодвигается от моих жадных губ и глаз, отчего они косят, будто перед глыбой слоистого исландского известняка,
сегодня есть вчера, но прежде всего послезавтра, поэтому я — творец поспешных всеобъемлющих выводов,
дегустатор расплесканного пространства,
склероз, маразм, как и детский щебет, я считаю источником вполне вероятных открытий,
игривостью и игрой я обращаю юдоль слез в смех,
я зачаровываю действительность, и она всякий раз дает мне знак,
я робкая косуля на поляне дерзких мечтаний,
я колокол, надтреснутый молниями ожиданий, объективной данности природы и общественных наук,
я гений разрушения,
браконьер в угодьях речи,
лесничий несерьезного вдохновения,
сторож на поле анонимных анекдотов,
убийца благих намерений,
инспектор рыбнадзора у темных омутов спонтанности,
герой здравомыслящего безрассудства,
опередивший свое время опрометчивый крестоносец параллелей и меридианов, желающий откусить от ломтя хлеба, намазанного маслом бесконечности, и отхлебнуть из поллитровой кружки сливок вечности, причем немедленно,
в неверном толковании Христовых слов я нахожу особую прелесть апостольских посланий,
меня украшает ледяная крошка по берегам замерзшей реки, о которую легко пораниться,
я — депрессия, хандра и тоска,
моя готовность пробивать лбом стену — это попытка, откладываемая со дня на день;
можно ли жить иначе, чем я жил до сих пор,
я неврастеник с отменным здоровьем, который страдает лишь бессонницей и спит крепко только в трамвае, позволяя ему увезти себя на конечную остановку,
я великое настоящее скромных ожиданий и ожидаемых великих крахов и поражений,
на краю причудливого небосклона передо мной мерцают новые горизонты маленьких провокаций и миниатюрных скандалов,
поэтому я — клоун, мультипликатор, рассказчик и домашний учитель точно так же, как непревзойденный сочинитель доносов на самого себя и писем с угрозами в свой же адрес,
ничтожные известия я считаю достойными стать преамбулой к моему уставу, который я то и дело меняю и никогда не могу окончить,
в наброске едва обозначенной тени я нахожу проект гигантского сооружения, хотя это всего лишь уже давно исчезнувшая детская могилка,
я стареющий человек, несущий под сердцем свою молодость,
мои жесты и язык — это переменчивая грамматика моего собственного жаргона,
свежая отбивная и кружка холодного пива спустя полчаса доказывают мне, что материя транссубстанциализуется в хорошее настроение,
дешевая метаморфоза для меня — первейшее из чудес в мире,
а рука на плече друга — это ручка от дверей к блаженству, где каждый предмет любви есть средоточие райских кущей,
каннибализм — это путь по бесплодной пустыне без священников и школьных аттестатов,
грустные глаза коров, любопытно выпученные поверх бортов грузовых машин, — это и мои глаза,
молодая телочка, которую ждут мясники со сверкающими ножами, — это я сам,
синичка с вывернутыми крыльями, утонувшая морозным вечером в ведре с ледяной водой, — это тоже я,
и огонь, в который возвращаются верные осы, чтобы сгореть вместе с прочими в пылающем гнезде, дает мне весьма точное представление о горящих сотах с медом, приготовленным лишь для меня;
итак, я член-корреспондент Академии пабителей,
студент кафедры эйфории,
мой бог — Дионис, прекрасный и вечно пьяный юноша, веселость в человеческом образе,
мой духовный отец — ироничный Сократ, который терпеливо ведет разговор со всяким, чтобы посредством языка и за язык подвести его к самому порогу неведения,
мой возлюбленный сын — Ярослав Гашек, первооткрыватель рассказов из пивной, гениальный самородок и сочинитель, который, очеловечив прозаический небосвод, предоставил писать другим,
немигающими глазами я вглядываюсь в синие зрачки этой Святой Троицы, так и не достигая вершин пустоты, упоения без алкоголя, просвещенности без знания,
я обескровленный смехом бык, чей мозг кто-то поедает ложечкой, словно мороженое.

Анализируя этот текст, который я написал за пять часов во время случайных перерывов между рубкой дров и кошением травы, текст, в котором ощущается замедленный пульс вертикально опускающегося топора и горизонтально режущей австрийской пилы, я должен отделить фразы, явившиеся суммой моего внутреннего опыта, от почерпнутых мною из книг. Я обязан назвать авторов изречений, которые с тех пор, когда я впервые прочел их, так очаровывают меня, что я жалею, что не придумал их сам. «Я не мню себя четками, я лишь звено в разорванной цепочке...» — это перевернутая вариация изречения Ницше «Я не звено цепи, но сама цепь». «Каждый предмет любви есть средоточие райских кущей» — точная цитата из Новалиса, тогда как «Дионис, веселость, воплощенная в человеческом образе» — из Гердера. Это всё.

Богумил Грабал.
Руководство для ученика пабителя.
Перевод с чешского Сергея Скорвида

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...