Saturday, September 10, 2016

...горько во рту и на сердце. Я очень опустился. Дурного не делал./ Leo Tolstoy, diaries 1888-1889

Л. Н. Толстой, из дневников 1888-1889 гг.

...я, истинно, предпочитаю кутилу весельчака, нерассуждающего и отталкивающего всякие рассуждения, умствовател[ю], живущему по чужой совести, т. е. без нее. У первого может выработаться совесть, у второго никогда, до тех пор пока не вернется к состоянию первого. Всё не пишу — нет потребности такой, к[оторая] притиснула бы к столу, а нарочно не могу. Состояние спокойствия — того, что не делаю против совести — дает тихую радость и готовность к смерти, т. е. жизнь всю.

Да, утром хотел писать «Номер газеты». Уже давно эта мысль приходит мне: написать обзор одного номера с определением значения каждой статьи. Это б[ыло] б[ы] нечто ужасающее. Прошел пасажем — страшно, как посещение сифилит[ической] больницы.

...а вместе [с тем] моя жизнь земная кончилась. Точно читал, читал книгу, к[оторая] становилась всё интереснее и интереснее, и вдруг на самом интересном месте кончилась книга и оказывается, что это только первый том неизвестно сколь многотомного сочинения и достать продолжения здесь нельзя. Только за границей на иностранном языке можно будет прочесть его. А наверно прочтешь.

Приехала Hapgood.
Н[арgood:] Отчего не пишете? [Я:] Пустое занятие. H[apgood:] Отчего? [Я:] Книг слишком много, и теперь какие бы книги ни написали, мир пойдет всё так же. Если бы Хр[истос] пришел и отдал в печать Евангелия, дамы постарались бы получить его автографы и больше ничего. Нам надо перестать писать, читать, говорить, надо делать.

Читал Century. Отметил что выписать. Если бы делать выписки, составились бы те книги, к[оторые] нужны.

Если готов умереть, то хорошо, а я хочу быть готов.

Я всё гадаю по картам (пасьянсам), что писать? Из всех суеверий это одно, к к[оторому] меня тянет — именно к загадыванию, к спрашиванию у Бога, что делать? То или это? Освободиться от этого можно только тем, чтобы делать не для себя, а для Бога (тогда у него и спрашивать нечего). Для себя одно лучше другого, а для Бога всё одинаково хорошо или дурно, п[отому] ч[то] для него нужны не факты, а мотивы, по к[оторым] делается. Да, это гаданье есть признак силы личной жизни.

1 Декабря. Чтение газет и романов есть нечто в роде табаку — средство забвения. Тоже и разговор праздный. Стоит не делать этого, чтобы вместо этого: сидеть смирно и думать, или играть с ребенком, утешая его, или говорить по душе с человеком, помогая ему, или главное — работать руками.

Постараюсь не читать и не гадать. Чтобы не читать, главное не надо бояться оставаться без дела, если нет настоящего дела, следуя правилу лучше ничего не делать, чем делать ничего. Тогда лучше труд, настоящий труд и отдых, а не всегдашнее ни то ни сё нашего мира.

Утром доктор и Стахович. Оба алкоголе-никотинцы и рассуждают, а доктор даже лечит. Ходил за дровами.

Немного помогает мне правило: желать, сходясь с людьми, чтобы они тебя унизили, оскорбили, поставили в неловкое положение, а ты бы был добр к ним. Только один раз вышло.

...люди, считающие себя столь лучшими других (из к[оторых] первый я), оказываются, когда дело доходит до поверки, до экзамена, ни на волос не лучше. «Я с ним не могу жить». «А с ним не можешь жить, так и не живи вовсе — тебе именно с ним и надо жить». «Я хочу пахать, только не это поле» (то первое, к[оторое] довелось пахать). «Похоже, что ты только хвалился, а не хочешь пахать». (Так б[ыло] у меня со многим и многи[ми] и, особенно, с Сергеем Сытиным.) «Я не могу с ним жить, разойдусь, тогда будет лучше». Да что же может быть лучше, когда сделал хуже всего, что только можно сделать. Всё, бедность жизни, воздержание, труд, смирение даже, всё это нужно только для того, чтобы уметь жить с людьми, жить, т. е. любить их. А коли нет любви, так и это всё ничего не стоит. Вся пахота нужна, чтоб посев взошел, а коли топчешь посев, незачем было и пахать.

10 Д. 88. Встал раньше, наколол дров, затопил, убрался и иду читать письма и завтракать. Как хорошо, что получение писем не интересует меня. Ничего нужного мне вне меня нет.

Он, Ф[ет], говорит, что безнравственно воздерживаться в чем-нибудь, что доставляет удовольствие. И рад, что он сказал это. Зачем?

Потом пришел Немолодышев. Сердит, злопамятен и мелочен. Говорили о внешнем и мелочах. Он оставался при своем, потом сказал о своей тоске, беспомощности, одиночестве и страхе смерти, я узнал себя и мне стало жалко его; я сказал: молитесь Богу, т. е. найдите ту точку, в к[оторую] смотреть помимо людей. Он понял. Он живет в постоянном ужасе смерти.

[1889]

Читал и Мормонскую библию и Жизнь Смита и ужасался. Да, религия, собственно религия, есть произведение обмана. Лжи для доброй цели. Иллюстрация этого очевидная, крайняя в обмане: Жизнь Смита; но и другие религии (собственно религии) тоже, только в разных степенях.

Читал мормонов, понял всю историю. Да, тут с очевидностью выступает тот умышленный обман, к[оторый] составляет частью всякую религию. — Даже, думается — не есть ли исключительный признак того, что называется религией, именно этот элемент — сознательной выдумки — не холодной, но поэтической, восторженной полуверы в нее, — выдумки? Выдумка эта есть в Магомете и Павле. Ее нет у Христа. На него наклепали ее. Да из него и не сделалось бы религии, если бы не выдумка воскресения, а главный выдумщик Павел.

Во время обеда доктор земск[ий]. Беседовал с ним слишком горячо. Надо учиться молчать. Главное помнить его, собеседника, пользу. Помнить, что он бутылка, к[оторая] хочет в себя впитать, — лучше, либо дитя, хотящее сосать, либо соски, желающие опорожниться. В обоих случаях силом нельзя ни влить, ни сосать.

19 Я. М. 89. Рано. Много думалось еще в постели. А именно: от греха страдание. От страдания разумение. От разумения — любовь. Разумение уничтожает грех; любовь уничтожает страдание. Всё это я думаю о своем грехе, своем страдании, своем разумении, о своей любви. Но кроме того, что так для себя, внешнее действие то же. Грех чей бы то ни было производит чье бы то ни б[ыло] страдание; разумение чье бы то ни было всегда общее и уничтожит грехи чьи бы то ни было и любовь всегда общая и уничтожает страданья чьи бы то ни было. Делал пасьянсы, т. е. ничего.

Когда я получаю письмо от Денисенко, от «спутника» из Оренбурга, вообще озлобленные и ругательные, и статьи Шел[гунова], не надо бросать и забывать их, а надо радоваться о них, вникать в них: почерпнуть из них поучение, если возможно; если — нет, то еще важнее приучить себя весело и любовно переносить их. Приучать себя к этому, как приучал себя к мысли о смерти.

...б[ыл] Покровский. По признакам у Ван[ички] туберкулы и смерть. Очень жаль Соню. К нему странное чувство «ай» благоговейного ужаса перед этой душой, зародыш[ем] чистейшей души в этом крошечном больном теле. Обмакнулась только душа в плоть. Мне скорее кажется, что умрет. Со мной стало делаться недавно странное и очень радостное — я стал чувствовать возможность всегдашней радости любви. Прежде я так был завален, задушен злом окружающим и наполняющим меня, что я только рассуждал о любви, воображал ее, но теперь я стал чувствовать благость ее. Как будто из под наваленных сырых дров изредка стали проскакивать струйки света и тепла; и я верю, знаю, чувствую любовь и благость ее. Чувствую то, что мешает, затемняет ее. Теперь я совсем по новому сознаю свое недоброжелательство к кому-нибудь — к Тане б[ыло] вчера — я пугаюсь, чувствуя, что заслоняю себе тепло и свет. Кроме того, часто чувствую такую теплоту, что чувствую то, что, любя, жалея, не может прерваться состояние тихой радости жизни истинной.

Все глупости людские ясны только до тех пор, пока сам не вступил в них. А как вступил, так кажется, что иначе и быть не может. Потому-то так дорого не вступать в них.

Одно думал это то, что Соня так страстно болезненно любит своих детей от того, что это одно настоящее у нее в жизни. От любви, ухода, жертвы для ребенка она прямо переходит к юбилею Фета, балу не только пустому, но дурному.

После обеда Попов стихотворец юноша. Удивил его, сказав, что это самое подлое занятие. Пошел к Фету. Там обед. Ужасно все глупы. Наелись, напились и поют. Даже гадко. И думать нечего прошибить.

Всё хочется умереть. Да, мне кажется, что я дожил до того, что, думая о будущем, отыскивая впереди цели, к кот[орым] стремишься в будущем, я знаю и вижу одну крайнюю цель в этой жизни — выход из нее, и стремлюсь к ней почти радостно, по крайней мере, уже наверно без противления. Благодарен за это. Хорошо.

9 Ф. М. 89. Спал д[урно].

Я устал очень. Здоровье плохо: горько во рту и на сердце. Но мне прямо хорошо, даже очень хорошо.

Дунаев как всегда неловок, бестактен. Жена с пальцами ужасными, должно быть, самка.

За обедом пропасть народа: Фет, Янжул, Ан[на] Мих[айловна], Губк[ина]. Невозможно, да и никому не нужно вести какой-нибудь разговор.

Бедная Аннушка кухарка родила двойню и отдала в воспитательный дом. Как помочь? разумеется одно — не прелюбодействовать.

Думал: незнание, плод неясности, не от не знания многого, но от многого знания. Возьми т[ак] наз[ываемое] священ[ное] писание, возьми всё с Библии. Боже, что за путаница в сознан[ии], возьми Нов[ый] Зав[ет] с посланиями — путаница большая (вот о властях Завед[ующий] лавкой цитировал Павла) и возьми одни Евангелия — ясность, возьми одни слова Хр[иста] из Еванг[елия] и какой свет!

Что этот мир? Что я? Зачем? Что будет? Что делать? Всё это решено богословием и этого касаться нельзя. Философия же может говорить о всем, только не об этом, только не о том, что нужно и важно.

Всё бы хорошо, кабы только они (женщины) были на своем месте, т. е. смиренны.

Вчера думал: Многописание есть бедствие. Чтобы избавиться его, надо установить обычай, чтобы позорно б[ыло] печататься при жизни — только после смерти. Сколько бы осадку село и какая бы пошла чистая вода!

Думал. Учись во всем у Бога. Учись делать доброе так, чтобы получающий его не видал твоей руки. Как Бог. Он это делает, до такой степени скрывая себя, что многие точно думают, что Его нет.

Грот жалок, он что-нибудь дурное сделал и хорошо чувствует. Как неверно слово: жалок, к такому положению. Жалок человек, когда не видит греха. Только горе в том, что я-то сержусь тогда, а не жалею, как бы должно было.

Дома орда и Фет. Мне всё легче и легче с людьми, говорю, что могу, о божьем, а остальное как хотят. Фет жаловался на скуку и на незнанье того, что хорошо и дурно, что должно и не должно. Я сказал: Люди жили и не знали зачем, Хр[истос] объяснил закон жизни: установления Ц[арства] Б[ожьего] на земле и дал смысл жизни каждого — участия в этом установлении Ц[арства] Б[ожьего]. — И всё это самая точная, ясная реальная философия. И ее-то они называют мистицизмом. Да, жалки, ужасно жалки.

Мне последнее время стали ужасны не физические уродства, раны, а духовные, из к[оторы]х самые очевидные — уродства слова, употребляющего все способы для скрытия истины и выставления лжи вместо ее. Софизм возражения Поб[едоносцева] в следующем: У нас полная веротерпимость: мы позволяем строить церкви всех исповеданий и в них отправлять богослужения, крестить, венчать, хоронить, присягать и др., каждому по своим обрядам, но воспрещаем каждому вероисповеданию проповедывать свое учение, т. е. совращать из православия, как они выражаются. — Подразумевается, что религия состоит только в исполнении известных внешних жизненных, актов: службы, похороны, крестины, брак[и], присяги и больше ничего; и что эти акты каждое вероисповедование может делать по своему обряду, т. е., что магометан не заставляют крестить своих детей и т. п. Это не веротерпимость, а отсутствие насилия такого, при к[отором] ни один иноверец не стал бы приезжать в Россию. И тут до религии еще дела нет. Это мертвая форма, религия же есть нечто живое. Оно нечто живое уже пот[ому], ч[то] постоянно нарождаются новые люди и для них вопрос: какой веры? Вопрос этот решается опять по мертвому, т. е. дети веры отцов. Стало быть дело не религиозное, а гражданское, — гражданское же решается не на основании того, что должно руководить всяким гражданским актом, — справедливости. 1) Дети, у к[оторых] один из родителей православный, должны быть православны. 2) Проповедывать устно и письменно православие — можно, никакое другое исповедание — нельзя. 3) Совращать в православие можно — это называется миссионерство, в другие же исповедания — нельзя. — Этих 3-х пунк[тов] нет в других странах и пот[ому] там есть веротерпимость, а у нас нет.

Голова кружится и шатает меня. Как скоро придет смерть!

10 М. 89. М. Вчера всё кружилась голова. Лег и читал Рёскина. Пришел Шишалов и потом Озмидов. Всё хорошо говорили, можно бы еще меньше говорить. В баню, пришел оттуда —

...надо любить любить, любишь чистоту — не курить и т. п. и надо возбуждать в себе эту любовь к доброму. Нынче вот и думал: как возбуждать эту любовь к любви и т. п. Есть одно всемирное, всем известное и до неузнаваемости изуродованное средство: молитва. Обращен[ие] (следовательно, внимание к тому) к самому святому в себе (выдвигание его вперед).

Да, молитва сильнейшее средство и единственное, молитва, как вызывание в себе лучшего, что есть, и приучение себя жить им. Так и выходит: человек, не знающий в себе ничего выше силы, могущей делать то или другое, обращается к такой силе личного Бога, прося у него здоровья, жизни, дождя. Человек, не знающий ничего выше гордости, славы, поклоняется Богу прославляемо[му]. Часто и то, и другое, и еще третье. Хочется сказать: человек, не знающий ничего выше покаяния, поклоняется Богу искупившему, тому, к[оторый] принял покаяние и очистил. Человек, не знающий ничего выше самоотречения, поклоняется Б[огу] самоотречени[я] Будде и Христу, как мученику. И потом всё это вместе. Я знаю Б[ога] творящего добро и поклоняюсь ему.

Фет. Тщеславие, роскошь, поэзия, всё это обворожительно, когда полно энергии молодости, но без молодости и энергии, а с скукой старости, просвечивающей сквозь всё, — гадко.

Работал часов 5 и свеж и весел. Никогда прежде с папиросами этого не бывало.

Я читаю хорошенькие вещицы Чех[ова]. Он любит детей и женщин, но этого мало.

Читал Чех[ова]. Нехорошо — ничтожно.

Думал: Отчего не мог быть Христос больше. Хр[истос] такой, к[оторого] все гнали, убили, не скажу: никто не узнал, но мы не узнали, мир не узнал. Могли, должны были быть и есть милионы, бильоны, бесконечное число Хр[истов] (Будд), делавших дело жизни. Мы не знаем словами, но делом жизни они дошли до нас и сделали нас. Из этого выходит то, что понимание Хр[иста] как единицы личности не только мелко, но нельзя. Это личность. Есть Христос — логос, разумение, и он во всем. И называть его нельзя Иисусом, жившим в Галилее. — Другое выходит то, что надо и можно и должно жить так, чтобы быть Христом неизвестным. Да им, в сущности, и будешь всегда, т. е. если ты святой, то ты будешь неизвестным. И Христос Иисус неизвестен для милиардов и для существ мира. Всё это ведет к тому, что кроме исполнения воли Отца ничего нет ясного и несомненного. Ночь провел хорошо.

24 М. Спас[ское], Ур[усова]. Ночью разбудила боль — очень сильная, пот капал, и рубаха смокла. До 5 часов от 2-х. Пробовал молиться. Мог. Встал поздно. Всё ноет. Вчера и 3-го дня еще не мог вызывать в себе высокое, твердое в Б[оге] в духе состояние. Как будто набегало сомнение. Не мог молиться. Не то, чтобы сомнение, т.е. опровержение истины хр[истианской] жизни, а отсутствие веры живой в нее. Именно заставляет. Это физическое состояние. Теперь 12. Пойду чай пить.

Страдать, сомневаться можно только в жизни, противной воле Бога. Как только в согласии с ним, нет ни страданий, ни сомнений. Моли[лся] Богу и кроме того себе говорил: помни, что: — что жизнь твоя есть только исполнение воли Б[ога] в чистоте, смирении и любви. Всё вне этого не жизнь.

27 М. Сп. 89. Не спал до 5 часов. Бессонница. Спокоен б[ыл], молился. Встал в 9.

Гиморой, не спал, а мне весело, хорошо. Благодарю тебя, Г[осподи].

После обеда пошел в Новенькой завод с 3000 рабочих женщин, за 10 верст. Вышел в 1, и всё боялся, что дорогой разболится живот, и я один посреди дороги пустынной — ничего на дороге. Старался успокоить себя мыслью о смерти и никак не мог. Умственно, разумом не боюсь смерти, а сердцем далек еще. Думал: может быть так и будет и иначе не может быть, пока жив и здоров, и смерти нет. Когда она придет, Отец сведет к ней тихо, без потрясений и противления. Надеюсь, что так будет. Когда я дома думаю о смерти — готов кажется, но вчера на дороге в лесу не боялся, но не мог быть спокоен, радостен. Это от того, что во мне энергия деятельности жизни (Бог велит действовать) и с нею не соединимо понятие смерти. Уничтожься энергия деятельности — не вели Б[ог] жить — и легко будет умереть. Напился чаю.

Читал Щедрина. И хорошо, да старо, нового нет. — Мне точно жалко его, жалко пропавшую силу.

5 Ап. Сп. 89. Встал в 7. Очень много и не дурно писал Кр[ейцерову] сон[ату].

Второй день не ем сахара, масла и белого хлеба. И очень хорошо.

Долго не писалось, а потом опять писал Кр[ейцерову] Сон[ату]. После обеда читал ее Ур[усову]. Немного ног[а] болит. Ур[усову] очень нравится. Да и правда, что ново и сильно. Не выходил никуда. Герасим болен. Мне хорошо очень.

Страшный вид разврата вина и табаку. Обедал, читал шекеров. Прекрасно. Полное половое воздержание.

Дома оргия на 25 человек. Еда, питье. Дьяков милый, кроткий и Фет жалкий, безнадежно заблудший. Я немножко погорячился с ним, когда он уверял, что не знает, что значит безнравстве[нно].

Как странно, что во время боли — хуже молиться и готовиться к смерти, чем без нее.

...заставлять других и быть заставляемым делать доброе нельзя, что все заставляющие и заставляемые всегда делают злое.

Зашел к Златовр[атскому]. Там фабричный сочиняющий. Убеждал его бросить и сочинительство и вино; первое вреднее.

Дома ждут своих. Толки о Сереж[иной] сватьбе. Всё глупо, ничтожно и недоброжелательно.

Дома толпа праздная, жрущая и притворяющая[ся]. И всё хорошие люди. И всем мучительно. Как разрушить? Кто разрушит? Много молился, чтоб Б[ог] отец помог мне избавиться от соблазна. Поша говорит, что брак это обещание ни с кем иным кроме не вступать в половое общение.

Джентлемен — это помои от христианина. Смывали посуду, где б[ыл] христ[ианин] — вышел джентл[емен].

...к Завалишину, 85-й год, б[ыл] паралич. И есть невольная старческая кротость, но мало.
Еще хотелось написать: не конгрессы мирные нужны, а непокорение солдатству каждого.

Читал о Жан Поле Р[ихтере]. Чистота его нравов и платонизм поразитель[ны]. Прекрасные тоже изречения. Это хорошего сорта писатель. Рядом с эгоистом Гёте. Хороша сказка об отце, воспитавшем детей под землей. Им надо умереть, чтобы выдти на свет. И они страшно желали умереть. Надо исследовать, почитав Ж[ан] П[оля]. Троицын день. Болит живот...

Уж очень я мрачен от печени. На себя умиляюсь — сострадаю.

Благодарю Б[ога], ч[то] не грешу злостью.

8 И. Я. П. 89. Встал опять усталый и с желанием уединения и безмолвия. Читал кое-что. Переправлял К[рейцерову] С[онату], но почти что ничего не сделал. Теперь 4, иду ходить.

Женщина, наряжаясь, сама на себя разгорается похотью. Наряжая других даже, она живет воображением о похоти. От этого-то наряды так властны над женщинами.

Ты оторвал от сердца, отдал дорогое. Он только гордится по этому случаю собой: тем, что он стало быть так нужен, или тем, что он так б[ыл] умен и тонок, что умел выпросить.

Газета немецкая противупьянств[енная] и вегетарьянск[ая] с моей статьей. Мне приятно было. Получил книги: Whitman, стихи нелепые, и De Quincey.

А что, Евстегнеич, как думаешь, зачтется это тебе на том свете? — Э, пора там. Найдут они меня! Кому я там понадоблюсь? — О! Коли бы знали наши распространители православия, что это полное и точное выражение истинной веры русск[ого] народа. Серьезно говоря, все так думают. Помрешь и кончено. А церковь, говенье, причастить, поминовенье? Нельзя же! Люди осудят. —

Утром и вчера вечером много и ясно думал о Кр[ейцеровой] Сон[ате]. Соня переписывает, ее волнует, и она вчера ночью говорит о разочаровании молодой женщины, о чувственности мущин, сначала чуждой, о несочувствии к детям. Она несправедлива, п[отому] ч[то] хочет оправдываться, а чтобы понять и сказать истину, надо каяться.

Я с ним много говорил и не перед Богом, а дорожа славой человеческой — дурно. Вообще я последнее время духовно упал, должно быть от работы.

...пописал Кр[ейцерову] Сон[ату], но б[ыл] очень слаб. Очень хочется писать. Надо работой физич[еской] не насиловать себя.

Думал: какое удивительное дело — неуважение детей к родителям и старшим во всех сословиях, повальное! Это важный признак времени; уважение и повиновение из за страха кончилось, отжило, выступила свобода. И на свободе должно вырасти любовное отношение, включающее в себя всё то, что давал страх, но без страха.

Читал Brunetier’a о Discipl’e. Смешной страх, как бы они не сказали того, что я готовлюсь сказать.

После обеда С[оня] объяснялась, что она б[ыла] верна и что она одинока. Я сказал: надо всегда быть тихим, кротким, внимательным. Больше ничего не мог сказать. И жалею.

Я пишу Кр[ейцерову] Сон[ату] и даже «Об иск[усстве]», и то и другое отрицательное, злое, а хочется писать доброе,

Прекрасное место из New Christianity о том, что составление символа есть обречение себя на сектантство и что символы, имеющие назначение соединять, они-то разъединял[и].

Для М[аши] б[ыло] большое счастье то, что мать не любила ее. Таня не только не имела тех побудит[ельных] причин искать блага на указываемом мною пути, но ее прямо соблазняли любовью и баловством.

ДНЕВНИК С 1-го АВГУСТА 89 — ПО 1 ЯНВАР[Я] 1890

Часто говорят: мне уж ни к чему, мне уж помирать пора. Всё, что не к чему, п[отому] ч[то] помирать пора, не к чему было и когда-либо делать. А есть дело, к[оторое] всегда нужно и чем ближе к смерти, тем нужнее — дело души, растить, воспитывать душу.

...что как родится еще ребенок? Как будет стыдно, особенно перед детьми. Они сочтут, когда было, и прочтут, что я пишу. И стало стыдно, грустно.

Читал эстетику Шопенгауэра: что за легкомысленность и неясность.

Ходил за грибами, обедали вместе. Я очень опустился. Дурного не делал.

Думал к Кр[ейцеровой] Сон[ате]. Блудник есть не ругательство, но состояние (думаю, то же и блудница), состояние беспокойства, любопытства и потребности новизны, происходящее от общения ради удовольствия не с одной, а с многими. Как пьяница. Можно воздерживаться, но пьяница — пьяница и блудник — блудник, при первом послаблении внимания — падет. Я блудник.

Образец дамских разговоров: Говорил я о неправильности того, что обществ[енное] мнение одобряет сильное горе по детям. Не понимают. Говорят: как же вы хотите, чтобы противиться естественному чувству горя. Я говорю: на войне естественно бояться, а т[ак] к[ак] бояться считается стыдным, то люди и не боятся, вот чего я желал бы, такого же обществ[енного] мнения относительно детей. «Нет, говорит Менщикова, как же не жалеть, хотя бы и на войне убьют сына — все-таки жалко». И так большей частью мы спорим с дамами и с молодыми людьми. Они просто не понимают, хуже чем не понимают — не понимают, воображая и делая вид, что понимают.

...так как не выспался, не мог писать, а только читал, думал и записывал.

От Черткова письма. Он пишет, что мысль о смерти останавливает энергию всякой деятельности. Он не поверил, не усвоил себе сознания о том, что я совершенствующееся орудие, орган божества. В плотском мире орган совершенствуется, а потом разрушается, изнашивается, а в духовном нет разрушения. Все мы с годами делаемся божественнее. Смерть может быть только переход из одного органа в другой. И потому мысль о смерти не прекращает интерес, энергию совершенствования. Думал ночью почти во сне 1) о том, что я прежде был, и слова Христа: «от начала сущий, как и говорю вам» и «прежде чем б[ыл] Авр[аам], Я есмь», говорят только это. 2) То, что Бог делает то, что делает, только через свои органы. Такие органы мы — разумные существа. И как я могу перемещать предметы только руками, так и Б[ог] может творить разумное только разумными существами, нами. Сказать, что Бог может делать разумное и без разумн[ых] существ, всё рав[но], что сказать, что я могу работать поле без рук.

Лева: наглость и глупость. Письмо от Сережи, о Париже. Да, из сыновей Илья, Серг[ей], Лев. Вчера Соня тронула меня. Рассуждая, как она любит Ван[ичку] за сходство его со мной, она сказала: да, я очень тебя любила, только ничего из этого не вышло.

Думал: Радоваться! Радоваться! Дело жизни, назначение ее — радость. Радуйся на небо, на солнце, на звезды, на траву, на деревья, на животных, на людей. И блюди за тем, чтобы радость эта ничем не нарушалась. Нарушается эта радость, значит ты ошибся где-нибудь — ищи эту ошибку и исправляй. Нарушается эта радость чаще всего корыстью, честолюбием, и то и другое удовлетворяется трудом. Избегай труда для себя, мучительного тяжелого труда. Деятельность для другого не есть труд. Будьте как дети — радуйтесь всегда. Какое страшное заблуждение нашего мира, по к[оторому] работа, труд есть добродетель. Ни то ни другое, но скорее уж порок. Христос не трудился.

Да, работа сама для себя есть пьянство скверное.

Не прощай себе для того, чтоб быть в состоянии прощать другим.

...читали Облом[ова]. Хорош идеал его.

10 О. 89. После обеда шил и опять Обломова. История любви и описание прелестей Ольги невозможно пошло. Лег поздно.

В нашем мире обжорство считается счастьем. С радости свиданья, брака, родин едят. Любимых людей угощают, чем богаче, тем лучше едят: в обжорстве видят счастье.

«Живот болит, за то зубы не болят» и т. д. Сейчас всегда можно радоваться тому, что есть, и делать из того, что есть (т. е. тех сил, какие есть), всё что можно.

Биограф знает писателя и описывает его! Да я сам не знаю себя, понятия не имею. Во всю длинную жизнь свою, только изредка, изредка кое-что из меня виднело[сь] мне.

Подхожу к дому после прогулки и думаю о предшествующем, о том, что сознание истины охватывает людей, что даже в наше время (с нашей точки зрения) совершается как бы подъем на ступень и слышу в тумане осеннего дня крики, голоса мужиков, кроющих нашу конюшню, топоры плотников, строющих нам сарай, мальчишки по грязи скачут с лошадьми, люди идут обедать. Жена делает коректуры. Дитрихе что-то пишет ненужное, дети мои учатся латыни. Что это? Зачем это? Они все делают не то, что хотят, и не то, что нужно, а делают то, что вытекает из того случайного сцепления, в к[отором] они застали себя. Сцепление же случайно и надо не затягивать его, а, напротив, растянуть, распустить и стремиться каждому только к вечному делу общего роста и только во имя его соединиться.

Апатия, грусть, уныние. Но не дурно мне. Впереди смерть, т. е. жизнь, как же не радоваться? — Поэтому самому по тому, что чувствую уменьшение интереса, не говорю уже к своей личности, к своим радостям (это, слава Богу, отпето и похоронено), а к благу людей: к благу народа, чтобы образовались, не пили, не бедствовали, охлаждение даже к благу всеобщему, к установлению Ц[арства] Б[ожия] на земле, по случаю этого охлаждения думал: Человек переживает 3 фазиса, и я переживаю из них теперь 3-й.

Большая ошибка думать, что Ц[арство] Н[ебесное] там, за гробом, и такая же большая ошибка думать, что оно здесь. Оно внутри, а когда внутри, то здесь и там не раздельно.

Я очень нравственно упал. Ничего не хочется, апатия. Сомнений нет, но и стремлений и радости нет.

Дочел Облом[ова]. Как бедно! Получаю известия, что Кр[ейцерова] Сон[ата] действует,

Нет ничего ужаснее, как пересолить хорошее, пережарить. Вот где именно «чуть-чуть» Брюловское. Теперь 9, иду наверх.

...невозможно ничего доказывать людям, т. е. невозможно собственно опровергать заблуждения людей: у каждого из заблуждающихся есть свое особенное заблуждение. И когда ты хочешь опровергнуть их, ты собираешь в одно типическое заблуждение всё, но у каждого свое и пот[ому], ч[то] у него свое особенное заблуждение, он считает, что ты не опроверг его. Ему кажется, что ты о другом.

Удивительна экономия природы даже и в этом, зло очищает, усиливает добро. Я это личным опытом знаю. Чем злее люди, тем вернее и строже их требования добра. Им нельзя не требовать добра. Оно нужно им, чтоб покрыть их зло. Эгоисту нужно самоотвержение, гордому смирение. Чем больше озяб человек, тем больше ему нужно тепла.

Вечером читал Комедию любви Ибзена. Как плохо! Немецкое мудроостроумие — сквер[но]. Не записал, вчера С[оня] обиделась, что ее не подождали читать.

Ходил гулял утром и думал о ней, о том, чтобы письмо ей написать, к[оторое] бы она прочла после моей смерти.

...есть существа-сознания, эти существа общаются между собой в формах материи, проявляющей[ся] в пространстве и времени. Пример: то, что у меня гниет печень, то, что происходят изменения матерьяльные, или я страдаю от того, что меня посадили в тюрьму, или я сам ослаб так, что сижу, не выходя из комнаты, всё это влияет на мой дух; но всё это, все эти изменения материи произошли от деятельности духа моего же. От того, что я дурно жил, у меня гниет печень, и я страдаю от тюремного заключения и ослабел так, что не могу выходить. Говорить, что это происходит от материальных причин, всё равно, что человек, к[оторый] бы ходил на час под окнами, говорил бы, что вонь происходит от г...., а не от его поступков. И в доказательство приводил бы тот довод, что, как бы он ни изменял своих поступков, вонь будет. Вонь будет и будут болезни и беды, последствия моих (можно сказать и общих, не разделяя себя с человечеством) дел, но чтобы уничтожить их, нужно не чистить г...., не лечить свою печень, не убегать из тюрьмы, не велеть катать себя, а не делать всего того, что привело меня к этим бедам. Вонь пройдет сама и беды все пройдут, надо сделать только так, чтобы ни то, ни другое не возвращалось.

2-й главный аргумент матерьялистов тот, что измените частицы материи в мозгу, и у вас изменится или уничтожится деятельность духа, стало быть причина деятельности духа в мозгу, в материи. Но ведь это всё равно, что сказать, что если иначе повернуть дышло или отцепить его, то повозка поедет боком или вовсе станет, стало быть причина движения повозки дышло. Как дышло есть орудие передачи движения, так и материя есть орудие передачи духовной деятельности и потому, если повозка с дышлом едет, то необходимо предположить, что ее везет лошадь, или пар, вообще сила, но то, что повозка стала, нисколько не доказывает того, что ее везло дышло.

Вечером читал Эванса. Идет дело о том, что бессознательные отправления организма управляемы все-таки духом, бессознательной мыслью. И потом о значении воображения и мысли в воздействии на отправления. Не так это легкомысленно, как я думал. Я попробовал остановить свою изжогу, решив, что ее нет и не должно быть. И вот теперь 12 часов, нет. Так же надо убедить себя, главное, что ты счастлив, что ты расположен работать и т. п. Таня больна.

Читал Лескова. Фальшиво. Дурно.

Читал прекрасно написанный роман Мопасана, хотя и грязная тэма.

...желал бы, чтобы не оставили меня умирать, как собаку, одного, с моим горем покидания света, а чтобы приняли участие в моем горе, объяснили мне, что знают об этом моем положении.

Странно! Я недавно стал это живо чувствовать — то, что когда я умру, то я нисколько не умру, но буду жив во всем другом. Думается это так: я представляю себе сначала, что я умру здесь и возвращусь к жизни где-нибудь в другой форме — положим самое простое — существа вроде человека в детстве; и пойду опять развиваться или находить то положение новое, ту форму, при к[оторой] проходила бы беспрепятственно сила Божия. Хорошо. Но потом думаю: но если и не буду помнить себя, как не помню прежней жизни, то я ли это буду? Не я. Да, зачем же мне быть тем же я. Всё, что будет, будет я. Только, может быть, свяжется опять часть этого я с какой-нибудь формой. Так что погибели, уничтожения, смерти нет. И прямо будийское отношение: не то, что как бы мне не умереть; а как бы мне опять не ожить? По мне ожить, т. е. связаться опять с формой, прекрасно и не ожить хорошо.

Лева приехал еще 3-го дня. Мне больно б[ыло] видеть, как он, придя с охоты, велел с себя снимать сапоги и еще бранил малого, что не так снимает. Я раздражился б[ыло], но потом решил, что надо как Бог, по Божью, любить и ласкать.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...