Wednesday, August 31, 2016

Друзья, поймите, что я вам — снюсь/ Tsvetaeva, poem

В огромном городе моем — ночь.
Из дома сонного иду — прочь
И люди думаю: жена, дочь, —
А я запомнила одно: ночь.

Июльский ветер мне метет — путь,
И где-то музыка в окне — чуть.
Ах, нынче ветру до зари — дуть
Сквозь стенки тонкие груди — в грудь.

Есть черный тополь, и в окне — свет,
И звон на башне, и в руке — цвет,
И шаг вот этот — никому — вслед,
И тень вот эта, а меня — нет.

Огни — как нити золотых бус,
Ночного листика во рту — вкус.
Освободите от дневных уз,
Друзья, поймите, что я вам — снюсь.

Марина Цветаева, 1916

* * *
И — гроба нет! Разлуки — нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть на свадебный обед,
Я — жизнь, пришедшая на ужин.

6 марта 1941,
из последнего дошедшего до нас стихотворения МЦ «Все повторяю первый стих…»

Sunday, August 28, 2016

Летопись своей судьбы. Свое самособытие./ Tsvetaeva, from diaries and notebooks

Марина Цветаева - Из записных книжек и тетрадей

[1918]
— Вы любите детей? — Нет. — Могла бы прибавить: «не всех, так же, как людей, таких, которые» и т. д.
Могла бы — думая об 11-летнем мальчике Османе в Гурзуфе, о «Сердце Анни» Бромлей, и о себе в детстве — сказать «да».
Но зная, как другие говорят это «да» — определенно говорю — «нет».

-
Не люблю (не моя стихия) детей, пластических искусств, деревенской жизни, семьи.

-
Почему я люблю веселящихся собак и не люблю (не выношу) веселящихся детей?!

-
Детское веселье — не звериное. Душа у животного — подарок, от ребенка (человека) я ее требую и, когда не получаю, ненавижу ребенка.

-
Люблю (выношу) зверя в ребенке, в прыжках, движениях, криках, но когда этот зверь переходит в область слова (что уже нелепо, ибо зверь бессловесен) — получается глупость, идиотизм, отвращение.

-
Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен.

-
Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствую отвращение, чуждость, никак не могу любить.

-
«Взрослые не понимают детей». Да, но как дети не понимают взрослых! И зачем они вместе?!

-
Июльское солнце я чувствую черным.

-
Из письма:
Женщине, если она человек, мужчина нужен, как роскошь, — очень, очень иногда. Книги, дом, забота о детях, радости от детей, одинокие прогулки, часы горечи, часы восторга, — что тут делать мужчине?
У женщины, вне мужчины, целых два моря: быт и собственная душа.

-
Тяготение к мучительству. Срываю сердце на Але. Не могу любить сразу Ирину и Алю, для любви мне нужно одиночество. Аля, начинающая кричать прежде, чем я трону ее рукой, приводит меня в бешенство. Страх другого делает меня жестокой.

Июль 1931 г.
…Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно, со мной бы в 1931 году по лесу гулял.

1931 г.
Не хотела бы быть ни Керн, ни Ризнич, ни даже Марией Раевской. Карамзиной. А еще лучше — няней. Ибо никому, никому, никогда — с такой щемящей нежностью:
Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя…
Ведь Пушкин (как вся его порода) любя презирал, дружа — чтил, только Гончарову не презирал (понятие жены!).

10 июля 1931 г.
Зубная боль сильнее (грубее) душевной. Но умирают — от душевной, от зубной — нет.
Сила еще не есть мерило вещи, это только — признак ее. И даже если от зубной боли пускают пулю в лоб — да, боль сильная, но и она и такая смерть — невысокого порядка.

Май 1936 г.
Мне нечего давать в С[овременные] З[аписки], потому что все стихи недописаны: в последнюю секунду уверенность, что можно — или отчаяние, что дóлжно — данную строку (иногда дело в слове) сделать лучше.

1930-е
Оставьте меня, потрясения, войны и т. д. У меня свои события: свой дар и своя обида — о, за него, не за себя.
Летопись своей судьбы.
Свое самособытие.
Войны и потрясения станут школьной невнятицей, как те войны, которые учили — мы, а мое — вечно будет петь.

[...] Итак, вчера, 28 апреля [1939], возвращаясь из Printemps [«Весна» — название фирменного магазина (фр.)], где два-три часа сряду видела из всех зеркал свою зеленую образину — в синем (самовязаном) берете и кожан‹ом› пальто...
...
Дело не в благодарности (беспамятности), благодарнее меня нет — a… в неуверенности ни в чем достоверном, в отродясь потерянном чувстве достоверности, в чувстве исправления, в неудивлении — чудесам: а если я вдруг, идя, полечу — не удивлюсь, а узнаю, что не может быть — раз все это есть — что нет того света: я сама уже тот свет, с его чувствами. Не может быть, — раз все это есть — не быть того света.

Записная книжка, [19 июня, понедельник] 1939 год
Утр<ом> проснулась, подумала, что годы — считанные (пот<ом> будут — месяцы…)
— Прощай, поля!
Прощай, заря!
Прощай, моя!
Прощай, земля!
Жалко будет. Не только за себя. П<отому> ч<то> никто этого — как я — не любил.

1940 г.
Возобновляю эту тетрадь 5-го сентября 1940 г. в Москве. 18-го июня приезд в Россию. 19-го в Болшево, свидание с больным С‹ережей›. Неуют. За керосином. С‹ережа› покупает яблоки. Постепенное щемление сердца. Мытарства по телефонам. Энигматическая Аля, ее накладное веселье. Живу без бумаг, никому не показываюсь. Кошки. Мой любимый неласковый подросток — кот. (Всё это для моей памяти, и больше ничьей: Мур, если и прочтет, не узнает. Да и не прочтет, ибо бежит — такого.) Торты, ананасы, от этого — не легче. Прогулки с Милей. Мое одиночество. Посудная вода и слезы. Обертон — унтертон всего — жуть. Обещают перегородку — дни идут, Мурину школу — дни идут. И отвычный деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя. Болезнь С‹ережи›. Страх его сердечного страха. Обрывки его жизни без меня, — не успеваю слушать: полны руки дела, слушаю на пружине. Погреб: 100 раз в день. Когда — писать??
Девочка Шура. Впервые — чувство чужой кухни. Безумная жара, которой не замечаю: ручьи пота и слез в посудный таз. Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С‹ережа› бессилен, совсем, вo всем.
(Разворачиваю рану. Живое мясо. Короче:)
27-го в ночь арест Али. Аля — веселая, держится браво. Отшучивается.
Забыла: последнее счастливое видение ее — дня за 4 — на Сельско-хоз‹яйственной› выставке, «колхозницей», в красном чешском платке — моем подарке. Сияла. Уходит, не прощаясь.
Я: — Что же ты, Аля, тaк, ни с кем не простившись? Она в слезах, через плечо — отмахивается. Комендант (старик, с добротой): — Так — лучше. Долгие проводы — лишние слезы…

О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы — если это голова — так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня — в жизни. Никто не видит — не знает, — что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но его нет, п‹отому› ч‹то› везде электричество. Никаких «люстр»… Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть, я хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна… Но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!
Доживать — дожевывать
Горькую полынь —
Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено. Н‹иколай› Николаевич принес немецкие переводы. Самое любимое, что есть: немецкие народные песни. Песенки. О, как все это я любила!

Сентябрь 1940
…Тарасенков, например, дрожит над каждым моим листком. Библиофил. А то, что я, источник (всем листочкам!), — как бродяга с вытянутой рукой хожу по Москве: — Пода-айте, Христа ради, комнату! — и стою в толкучих очередях — и одна возвращаюсь темными ночами, темными дворами — об этом он не думает…
… — Господа! Вы слишком заняты своей жизнью, вам некогда подумать о моей, а — стоило бы… (Ну не «господа», — «граждане»…)

Сегодня, 26-е сентября по старому (Иоанн Богослов), мне 48 лет. Поздравляю себя: 1) (тьфу, тьфу тьфу!) с уцелением, 2) (а м‹ожет› б‹ыть›) с 48-ю годами непрерывной души.

Моя трудность (для меня — писания стихов и, м‹ожет› б‹ыть›, для других — понимания) в невозможности моей задачи. Например, словами (то есть смыслами) сказать стон: a — а — а. Словами (смыслами) сказать звук. Чтобы в ушах осталось одно a — а — а.
Зачем (такие задачи?).

Октябрь 1940 г.
Нынче, 3-го, наконец, принимаюсь за составление книги, подсчет строк, ибо 1-го ноября все-таки нужно что-то отдать писателям, хотя бы каждому — половину. (NB! Мой Бодлер появится только в январской книге, придется отложить — жаль.)
…Да, вчера прочла — перечла — почти всю книгу Ахматовой и — старо, слабо. Часто (плохая и верная примета) совсем слабые концы; сходящие (и сводящие) на нет. [...]
...Ну, ладно…
Просто, был 1916 год, и у меня было безмерное сердце, и была Александровская Слобода, и была малина (чyдная рифма — Марина), и была книжка Ахматовой… Была сначала любовь, потом — стихи…
А сейчас: я — и книга.
А хорошие были строки: …Непоправимо-белая страница… Но что она делала: с 1914 г. по 1940 г.? Внутри себя. Эта книга и есть «непоправимо-белая страница»…
...
Жаль.
Ну, с Богом, — за свое. (Оно ведь тоже и посмертное.) Но —
Et ma cendre sera plus chaude que leur vie. [И прах мой будет жарче их жизни (фр.)]

24-го октября 1940 г.
Вот, составляю книгу, вставляю, проверяю, плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и — почти уверена, что не возьмут, диву далась бы — если бы взяли. Нy, я свое сделала, проявила полную добрую волю (послушалась — я знаю, что стихи — хорошие и кому-то — нужные (может быть даже — как хлеб)).
Ну — не выйдет, буду переводить, зажму рот тем, которые говорят: — Почему Вы не пишете? — Потому что время — одно, и его мало, и писать себе в тетрадку — Luxe [роскошь (нем.)]. Потому что за переводы платят, а за свое — нет.
По крайней мере — постаралась.

26-го (кажется!) октября 1940 г. — перед лицом огромного стылого окна.
Я, кажется, больше всего в жизни любила — уют (securite [обеспеченность, гарантия (фр.)]). Он безвозвратно ушел из моей жизни.

25-го декабря 1940 г. …Иду в Интернациональную, в коридоре… встречаю Живова — мил, сердечен — чуть ли не плачу. — «Вас все так любят. Неужели это — только слова?» И в ответ на мой рассказ, что моя книга в Гослитиздате зарезана словом (Зелинского, я всегда за авторство) формализм: — У меня есть все Ваши книги, — наверное, больше, чем у Вас, и я объявляю, что у Вас с самого начала до нынешних дней не было и нет ни одной строки, которая бы не была продиктована… (Я: — Внутренней необходимостью) какой-нибудь мыслью или чувством.
Вот — аттестация читателя.
-
Поэт (подлинник) к двум данным (ему Господом Богом строкам) ищет — находит — две зaданные. Ищет их в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифм — тех, Господом данных, являющихся — императивом.
Переводчик к двум данным (ему поэтом) основным: поэтовым богоданным строкам — ищет — находит — две заданные, ищет в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифмы — к тем, первым. Господам (поэтом) данным, являющимся — императивом.
Рифмы — к тем же вещам — на разных языках — разные.
-
Что нам дано в начале каждой работы и в течение каждой ее строки: полное сознание — не то, то есть неузнавание настоящего: этого берегись (звучащего слова, образа), берегись: заведет! и каждое то сопутствуется радостью узнавания: та — строка — эта из всех человеческих лиц — то самое, да чтo лица — в лицах ошибаешься, в строках — нет! (А здесь работа с неудачным подстрочником Этери…) Мы должны бороться с зафиксированными (в звуках и в образах) неудачами автора.

Октябрь — декабрь 1940 г.
…Да, мысль:
Одиноко — как собака…
— гарантия поэта… oко — aка…
— может быть, наводящее (и никогда не случайное) созвучие, настойчивость созвучия, уже дающее смысл: одинoко — как собaка — ведь эта строка — уже целая поэма, и, может быть, правы японцы и тысячелетия, дающие — первые — и оставляющие — вторые — только одну строку, всё в одной строке — и представляющие дальнейшее — тебе…
Может быть, наше малодушие — дописывать — то есть богоданной строке (чаще двум) приписывать — начало, достигнутой цели — дорогу? (уже пройденную внутри, может быть, в течение всей жизни (она и была — дорога!), может быть — в молнию сна…)

Я, любя природу, кажется, больше всего на свете, без ее описаний обошлась: я ее только упоминала: видение дерева. Вся она была фоном моей душе. Еще: я ее иносказывала: Березовое серебро! Ручьи живые!
-
Во мне — таинственно! — уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением — изумлением и доверием. Для меня всякий — хорош (а плохой — больной)

Январь 1941 г.
Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике.
Не большой — целиком пропадает: распадается на случайности рифм и созвучий.

27-го января 1941 г., понедельник.
Мне 48 лет, а пишу я — 40 лет и даже 41, если не сорок два (честное слово) и я, конечно, по природе своей — выдающийся филолог, и — нынче, в крохотном словарчике, и даже в трех, узнаю, что ПАЖИТЬ — pacage — пастбище, а вовсе не поле, нива: сжатое: отдыхающее — поле. Итак, я всю жизнь считала (и, о ужас м‹ожет› б‹ыть› писала) пажить — полем, а это луг, луговина. Но — вопреки трем словарям (несговорившимся: один французский — старый, другой — советский, третий — немецкий) все еще не верю. Пажить — звучит: жать, жатва.

Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставит меня сдать рукописи до последней проставленной точки, а срок этой точки — известен только Богу.
— С Богом! (или:) — Господи, дай! — так начиналась каждая моя вещь, так начинается каждый мой, даже самый жалкий, перевод (Франко, напр‹имер›).
Я никогда не просила у Бога — рифмы (это — мое дело), я просила у Бога — силы найти ее, силы на это мучение.
Не: — Дай, Господи, рифму! — а: — Дай, Господи, силы найти эту рифму, силы — на эту муку. И это мне Бог — давал, подавал.

— Какая на сердце пустота
От снятого урожая!
И это мне — от Бога — в награду за старание. Удача — (сразу, само приходящее) — дар, а такое (после стольких мучений) — награда.

[февраль 1941]
Я отродясь — как вся наша семья — была избавлена от этих двух ‹понятий›: слава и деньги. Ибо для чего же я так стараюсь нынче над… вчера над… завтра над… и вообще над слабыми, несуществующими поэтами — так же, как над существующими, над ‹Кнапгейсом?› — как над Бодлером?
Первое: невозможность. Невозможность иначе. Привычка — всей жизни. Не только моей: отца и матери. В крови. Второе: мое доброе имя. Ведь я же буду — подписывать. Мое доброе имя, то есть: моя добрая слава. — «Как Цветаева могла сделать такую гадость?» невозможность обмануть — доверие.
(Добрая слава, с просто — славой — незнакома.) Слава: чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили — плохого. Добрая слава: один из видов нашей скромности — и вся наша честность.
Деньги? — Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их — нет. Есть — естественно, ибо есть естественно (ибо естественно — есть). Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну — и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останется? Если взять эту мою последнюю спокойную… радость.
Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги.

источник

Tuesday, August 23, 2016

меня — все меньше и меньше.../ Tsvetaeva, letters to Vera Merkurieva

Марина Цветаева, из писем к В. Меркурьевой

[Вера Александровна Меркурьева (1876—1943) — русская поэтесса и переводчица]

20-го февраля 1940 г. Голицыно, Дом отдыха писателей

— Я редко бываю в Москве, возможно реже: ледяной ад поездов, и катящиеся лестницы, и путаница трамваев, — и у меня здесь в голицынской школе учится сын, от которого я не уезжаю, а — отрываюсь, и я как вол впряглась в переводную работу, на которую уходит весь день. И первое желание, попав в Москву — выбраться из нее. (У меня нет твердого места, есть — нора, вернее — четверть норы — без окна и без стола, и где — главное — нельзя курить.)

(Кусково, 1941 год. Слева вверху – МЦ, справа внизу – Георгий Эфрон/ Мур)

Москва, 30-го августа 1940 года

Для меня нет чужих: я с каждым — с конца, как во сне, где нет времени на предварительность.

Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь. Вчера ушла с ул. Герцена, где нам было очень хорошо, во временно-пустующую крохотную комнатку в Мерзляковском пер.

Обратилась к заместителю Фадеева — Павленко — очаровательный человек, вполне сочувствует, но дать ничего не может, у писателей в Москве нет ни метра, и я ему верю. Предлагал загород, я привела основной довод: собачьей тоски, и он понял и не настаивал. (Загородом можно жить большой дружной семьей, где один другого выручает, сменяет, и т. д. — а тaк — Мур в школе, а я с утра до утра — одна со своими мыслями (трезвыми, без иллюзий) — и чувствами (безумными: якобы-безумными, — вещими), — и переводами, — хватит с меня одной такой зимы.)
Обратилась в Литфонд, обещали помочь мне приискать комнату, но предупредили, что «писательнице с сыном» каждый сдающий предпочтет одинокого мужчину без готовки, стирки и т. д. — Где мне тягаться с одиноким мужчиной!
Словом, Москва меня не вмещает.
Мне некого винить. И себя не виню, п. ч. это была моя судьба. Только — чем кончится??
Я свое написала. Могла бы, конечно, еще, но свободно могу не. Кстати, уже больше месяца не перевожу ничего, просто не притрагиваюсь к тетради: таможня, багаж, продажи, подарки (кому — чтo), беганье по объявлениям (дала четыре — и ничего не вышло) — сейчас — переезд… И — доколе?

-
У меня есть друзья, но они бессильны. И меня начинают жалеть (чтo меня уже смущает, наводит на мысли) — совершенно чужие люди. Это — хуже всего, потому что я от малейшего доброго слова — интонации — заливаюсь слезами, как скала водой водопада. И Мур впадает в гнев. Он не понимает, что плачет не женщина, а скала.
…Единственная моя радость — Вы будете смеяться — восточный мусульманский янтарь, который я купила 2 года назад, на парижском «толчке» — совершенно мертвым, восковым, обогретым плесенью, и который с каждым днем на мне живеет: оживает, — играет и сияет изнутри. Ношу его на теле, невидимо. Похож на рябину.

-
С переменой мест я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня — все меньше и меньше, вроде того стада, к[оторо]ое на каждой изгороди оставляло по клоку пуха… Остается только мое основное нет.

-
Еще одно. Я от природы очень веселая. (М. б. это — другое, но другого слова нет.) Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол. Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. — Всё. — И вот — чтобы это несчастное счастье — тaк добывать, — в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна — радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого — идет счастье. От меня — шло. Здoрово шло. Я чужими тяжестями (взвaленными) играла, как атлет гирями. От меня шла — свобода. Человек — вдруг — знал, что выбросившись из окна — упадет вверх. На мне люди оживали как янтарь. Сами начинали играть. Я не в своей роли — скалы под водопадом: скалы, вместе с водопадом падающей на (совесть) человека… Попытки моих друзей меня растрагивают и расстраивают. Мне — совестно: что я еще жива. Тaк себя должны чувствовать столетние (умные) старухи…

-
(NB! Вот куда завела — «комната».)
Моя беда в том, что для меня нет ни одной внешней вещи, всё — сердце и судьба.

-
Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы — душу отдала — за такую няню и такого кота.

14 сентября 1940 года

Отец и мать — те, без к[отор]ых меня бы не было. Хорош — туман!
То, что я, всё, что я — от них (через них), и то, что они всё, что они — я.
Даже Гёте усыновил своего маниакального отца:
Von Vater hab ich die Statur,
Des Lebens ernstes Fuhren,
Von Mutterchen die Fohnatur
Und Lust zu fabulieren.
[Отцу я обязан ростом,
Серьезной в жизни целью,
‹От матушки — любовь моя
К рассказам и веселью.› (Пер. с нем. Н. А. Холодковского)]
А Марк Аврелий — тот просто начинает:
Отцу я обязан… — и т. д.
Без этой обязанности отцу, без гордости им, без ответственности за него, без связанности с ним, человек — СКОТ.

Начнем с общего. Человек, раз он родился, имеет право на каждую точку земного шара, ибо он родился не только в стране, городе, селе, но — в мире.
Или: ибо родившись в данной стране, городе, селе, он родился-то распространению — в мире.
Если же человек, родясь, не имеет права на каждую точку земного шара — то на какую же единственную) точку земного шара он имеет право? На ту, на к[отор]ой он родился. На свою родину.
Итак я, в порядке каждого уроженца Москвы, имею на нее право, п. ч. я в ней родилась.

-
Я — вселенной гость,
Мне — повсюду пир.
И мне дан в удел —
Весь подлунный мир!
И не только подлунный!
МЦ.
14 сент. 1940 г. (NB! чуть было не написала 30 г. А — хорошо бы!)

источник

см. также: Попала в тупик...

Friday, August 12, 2016

A five-year-old running around in a forty-year-old frame

source: Essential Secrets of Psychotherapy - The Inner Child

Destructive behavior takes various forms: from subtle self-sabotage and self-defeating patterns to passive hostility to severe self-destructive symptoms, violent aggression and, sometimes, evil deeds. Commonly, destructive behavior in adults bears the impetuous, impulsive quality of childish petulance or narcissistic temper tantrums.
Or an infantile neediness, dependency, and dread of abandonment.
Or an irresponsibility and angry refusal to be an adult: the "Peter Pan syndrome," or what Jungians refer to as a puer or puella complex. The archetypal Jungian notion of the puer aeternus (male) or (female) puella aeterna — the eternal child — provides the basis for what has come in pop psychology and self-help movements to be known as the "inner child."

To begin with, the inner child is real. Not literally. Nor physically. But figuratively, metaphorically real. It is — like complexes in general — a psychological or phenomenological reality, and an extraordinarily powerful one at that. Indeed, most mental disorders and destructive behavior patterns are more or less related to this unconscious part of ourselves. We were all once children, and still have that child dwelling within us. But most adults are quite unaware of this. And this lack of conscious relatedness to our own inner child is precisely where so many behavioral, emotional and relationship difficulties stem from.

The fact is that the majority of so-called adults are not truly adults at all.
We all get older. Anyone, with a little luck, can do that. But, psychologically speaking, this is not adulthood. True adulthood hinges on acknowledging, accepting, and taking responsibility for loving and parenting one's own inner child. For most adults, this never happens.

Instead, their inner child has been denied, neglected, disparaged, abandoned or rejected. We are told by society to "grow up," putting childish things aside. To become adults, we've been taught that our inner child — representing our child-like capacity for innocence, wonder, awe, joy, sensitivity and playfulness — must be stifled, quarantined or even killed. The inner child comprises and potentiates these positive qualities. But it also holds our accumulated childhood hurts, traumas, fears and angers. "Grown-ups" are convinced they have successfully outgrown, jettisoned, and left this child — and its emotional baggage — long behind. But this is far from the truth.

In fact, these so-called grown-ups or adults are unwittingly being constantly influenced or covertly controlled by this unconscious inner child. For many, it is not an adult self directing their lives, but rather an emotionally wounded inner child inhabiting an adult body. A five-year-old running around in a forty-year-old frame. It is a hurt, angry, fearful little boy or girl calling the shots, making adult decisions. A boy or girl being sent out into the world to do a man's or woman's job. A five or ten-year old (or two of them!) trying to engage in grown-up relationships. Can a child have a mature relationship? A career? An independent life? Yet this is precisely what's happening with us all everyday to some degree or another.
And then we wonder why our relationships fall apart. Why we feel so anxious. Afraid. Insecure. Inferior. Small. Lost. Lonely.
But think about it: How else would any child feel having to fend for themselves in an apparently adult world? Without proper parental supervision, protection, structure or support?

If we can recognize this problem for what it is, we can begin dealing with it, by choosing to become psychological — not just chronological — adults. How is this accomplished?

First, one becomes conscious of his or her own inner child. Remaining unconscious is what empowers the dissociated inner child to take possession of the personality at times, to overpower the will of the adult.

Next, we learn to take our inner child seriously, and to consciously communicate with that little girl or boy within: to listen to how he or she feels and what he or she needs from us here and now. The often frustrated primal needs of that perennial inner child — for love, acceptance, protection, nurturance, understanding — remain the same today as when we were children. As pseudo-adults, we futilely attempt to force others into fulfilling these infantile needs for us. But this is doomed to failure. What we didn't sufficiently receive in the past from our parents as children must be confronted in the present, painful though it may be. The past traumas, sadness, disappointments and depression cannot be changed and must be accepted. Becoming an adult means swallowing this "bitter pill": that, unfortunately for most of us, certain infantile needs were, maliciously or not, unmet by our imperfect parents or caretakers. And they never will be, no matter how good or smart or attractive or spiritual or loving we become. Those days are over. What was done cannot be undone. We should not as adults now expect others to meet all of these unfulfilled childhood needs. They cannot. Authentic adulthood requires both accepting the painful past and the primary responsibility for taking care of that inner child's needs, for being a "good enough" parent to him or her now — and in the future.

At least in the sort of psychotherapy I practice, the adult part of the personality learns (and this, like much of therapy, is a learning process) to relate to the inner child exactly as a good parent relates to a flesh-and-blood child, providing discipline, limits, boundaries and structure. These are all — along with support, nurturance, and acceptance — indispensable elements of loving and living with any child, whether metaphorical or actual. By initiating and maintaining an ongoing dialogue between the two, a reconciliation between inner child and mature adult can be reached. A new, mutually beneficial, cooperative, symbiotic relationship can be created in which the sometimes conflicting needs of both the adult self and inner child can be creatively satisfied.
* * *
Thich Nhat Hanh - Healing the Child Within; extracts

When we speak of listening with compassion, we usually think of listening to someone else. But we must also listen to the wounded child inside us. Sometimes the wounded child in us needs all our attention. That little child might emerge from the depths of your consciousness and ask for your attention. If you are mindful, you will hear his or her voice calling for help.

With practice, we can see that our wounded child is not only us. Our wounded child may represent several generations. Our mother may have suffered throughout her life. Our father may have suffered. Perhaps our parents weren’t able to look after the wounded child in themselves. So when we’re embracing the wounded child in us, we’re embracing all the wounded children of our past generations. This practice is not a practice for ourselves alone, but for numberless generations of ancestors and descendants.
Our ancestors may not have known how to care for their wounded child within, so they transmitted their wounded child to us. Our practice is to end this cycle. If we can heal our wounded child, we will not only liberate ourselves, but we will also help liberate whoever has hurt or abused us. The abuser may also have been the victim of abuse. There are people who have practiced with their inner child for a long time who have had a lessening of their suffering and have experienced transformation. Their relationships with their family and friends have become much easier.

The energy of mindfulness contains the energy of concentration as well as the energy of insight. Concentration helps us focus on just one thing. With concentration, the energy of looking becomes more powerful and insight is possible. Insight always has the power of liberating us. If mindfulness is there, and we know how to keep mindfulness alive, concentration will be there too. And if we know how to keep concentration alive, insight will also come. The energy of mindfulness enables us to look deeply and gain the insight we need so that transformation is possible.

* * *
7 Things to Heal and Nurture Your Inner Child - by Lucy Chen

* * *
If you have been raised by less than ideal parents, the loss is there, but it does not have to be forever. You can mend it by re-parenting yourself.
Your parents may have been young, unprepared for parenthood, overwhelmed, insecure, stressed, depressed, anxious, unhappy, angry, unloved, or too burdened.
They may have been too strict, too permissive, too indulgent, overprotective, or dysfunctional.
They may have repeated their parents’ ineffectual style and may have even been disadvantaged as children as well.
Whatever their issues may have been, as their child you were the product of their misguided parenting.

The more mature and healthy parents are, the better able they are to undertake positive child-rearing practices. However, even the best parents are likely to make some mistakes in the upbringing of their children.

Children’s self-esteem is profoundly impacted by the attitudes, behaviors and treatments they receive from their parents. Children, who are discounted, unsupported, shamed, ignored, rebuffed, ridiculed, belittled or accused, may end up feeling shamed and unloved. These young people may also fail to attain an appropriate sense of self-worth, which is initially provided by parental inputs.

Each generation’s parenting norms also determine the treatments children receive. Some old beliefs labeled too much affection and love as risks in “spoiling” a child. Infants in some generations were fed only by schedule, not by hunger needs. Spanking was seen as a positive method of discipline and praise was considered harmful to children. Due to these attitudes many people, who are now adults, were deprived of the more solid, research-based practices of parenting that are now the standards for childcare.
If you are an adult who for these or other reasons received less than ideal parenting, you can restore yourself to a healthier level of esteem and functioning by giving yourself that which was absent for you in your childhood.

These are three areas of common childhood deprivations that cause recurring difficulties throughout life: destructive messages, lack of parental support and absence of certain positive experiences.

Destructive messages about worth and performance are ways by which some parents knowingly or unknowingly inflict pain upon their children.
Here is a sample of these comments: “You are worthless like your father”. “You will never amount to anything”. “How can you be so stupid?” “Nobody can love a person like you”. “You can’t even do the simplest thing well”. “With your talents, you’ll be lucky if anyone ever hires you”. “You are a liar and can not be trusted”.

These and other horrific messages may haunt children into their adulthood. They may interfere with the adult children’s ability to live up to their potential unless they heal themselves from these recurring toxic hurdles.

If you suffer from these or similar pre-programmed defeating messages that interfere with your effective adult life:

• Imagine what you would say to a child who told you that he was exposed to these messages and asked your opinion about him.
• Recognize your abilities and recite them to yourself with pride.
• Encourage your spouse to highlight your positive characteristics and behaviors.
• If you are a parent, tell your children the opposite of what was said to you and also hear it about yourself.

Adults who recall the following experiences remember lacking parental support: “My parents never attended any of my games, award ceremonies, or even my graduation”. “I got straight A’s and my father never said a word of praise.” “I felt that no matter how hard I tried, I never seemed to please them.” “I was a star athlete and was reprimanded for not doing well enough, or making errors.”

If you experienced this as a child, it is imperative that you:

• Invite people to share with you your current milestones. Throw a party for yourself, have others celebrate with you.
• Marry a supportive, positive and admiring spouse.
• Surround yourself with good friends who value you.
• Ask for positive feedback when you accomplish a noteworthy task.
• Affirm yourself by saying; “I am very pleased with my efforts and success”.

Some people’s childhood lacked certain experiences about which they feel a loss. It may be about small issues like having been deprived of sweets in childhood, or toys, or the desired birthday gifts, or a party with a clown, or nice clothes. It may be about greater issues such as not having been read to, the absence of family vacations or not having a peaceful loving environment at home.

Whatever you may have lacked in childhood, recreate for yourself today:

• Read to yourself aloud or have your partner indulge you with this intimate activity.
• Buy and eat (in moderation) what you yearned for and missed in childhood.
• Throw yourself a birthday party.
• Treat yourself to fine items that make you feel nurtured.
• Take yourself and your family on a vacation to places you may have enjoyed as a child, frolic and have fun.
• Create the loving environment in your home that eluded you in your family of origin.

Though you can not recoup the losses of childhood fully, a close approximation of self-nurturing, self-respect, self-appreciation, fun and loving contact with your family today- can go a long way in re-parenting yourself and becoming a happier adult.
source

Wednesday, August 10, 2016

People who don't have children benefit our environment

The global population is growing rapidly, while the resources we depend on to live are dwindling. If you consider the footprint each person makes on the world – in terms of food and water consumed, electricity and gas used, and waste produced – the challenge of improving living standards while protecting natural resources and the environment is striking. The question of human population size is fundamentally one of sustainability, and in that so is the choice to have children.

Rather than being taboo, being childfree is something that should be celebrated and valued. The childfree do more for our environment than any campaign. Finite resources mean we must consider our consumption now, what living standards are acceptable, and how to maintain the ecosystems on which we depend and how many of us there are.

Of course, having a family will always be a central part of life for many. The people who wish to have children but cannot need our empathy and support. But society should also acknowledge that those who choose not to have children are making a valuable contribution to a sustainable future.

Our numbers have doubled in the last 50 years, transforming Earth into a ticking time bomb. Climate change is one devastating symptom of this surge. Population growth increases the number of wealthy carbon emitters and poorer climate change victims, while hampering mitigation and adaptation efforts.

Beyond environmental concerns, political instability, civil conflict and mass migration are an inevitable consequence. Young populations, high birth rates and rising life expectancy mean that, for instance, Africa’s population alone is expected to rise from one to four billion this century. While a global response is needed, industrialised countries like Britain, which consume more than their fair share of resources, must lead by example.

With the steady erosion of the childfree taboo, it is time to reopen the debate surrounding population growth and sustainability, educate young people about mindful consumption, and advocate improvements to family planning, sex education and women’s rights.

source

Saturday, August 06, 2016

паралич индивидуальности, уподобление всех всем/ Alfred Shnitke about pop song/ hit

Сегодня шлягерность и есть нaиболее прямое в искусстве проявление зла. Причем зла в обобщенном смысле. Потому что зло имеет локальную окраску. Общим для любой локальности является стереотипизация мыслей, ощущений. Шлягерность — символ этой стереотипизации. Это — как консервы или таблетка с безошибочным действием: шлягер. И это и есть самое большое зло: паралич индивидуальности, уподобление всех всем. Причем шлягер является и продуктом, и причиной всего этого. Существует обратная связь между происхождением шлягера и влиянием его нa порождение новых шлягеров, на дaльнeйшyю стереотипизaцию. Конечно, какая-то механическая положительность в шлягерах есть: под аэробику крутят шлягеры, и это, наверное, хорошо (крутить Баха было бы плохо).
Но в принципе шлягер в развитии искусства — это символ зла.

Теперь о другом. Естественно, что зло должно привлекать. Оно должно быть приятным, соблазнительным, принимать облик чего-то легко вползающего в душу, комфортабельного, приятного, во всяком случае — увлекающего. Шлягер — хорошая маска всякой чертовщины, способ влезть в душу. Поэтому я не вижу другого способа выражения зла в музыке, чем шлягерность.

Изображение негативных эмоций — разорванная фактура, разорванные мелодические линии, которые выражают состояние несобранности, взвинченности, скачущие мысли, — это тоже, конечно, отображение некоего зла, но зла не абсолютного. Это — зло сломанного добра. Разорванная душа — она, может быть, и хорошая. Но она — разорвана и от этого стала плохой. Выражение истеричности, нервозности, злобы есть выражение болезни, а не причины. А вот шлягерность — ближе к причине. Это — зло, которое посылается как наваждение, как испытание. Бороться с ним очень трудно.

Ты говоришь о шлягерности в моей музыке. А я с удивлением слушаю, потому что если я подсчитаю количество шлягеров в моих сочинениях и их хронометраж, то получится не так уж много. Но это — „торчит“, потому что это — яркая „зараза“.

Можно задать вопрос: „Ну а почему не выражать добро?“ Дело в том, что некосвенное, непосредственное выражение добра в музыке — это и есть самое трудное, а порой просто невозможное. Вспомним Фауст-симфонию Листа. Что в ней самое неинтересное? „Райский“ финал — он постный и догматический. Но, может быть, Лист — особый композитор, склонный к сатанизму в музыке, — тот человек, который по-настоящему и ввел сатанизм в музыку.

Если вспомним, и в современной музыке позитивное не связано с наиболее яркими страницами. У Шостаковича, например, если взять Седьмую или Восьмую симфонии, относительно блеклые позитивные страницы зло не перевешивают».

Альфред Шнитке. Из разговора с Александром Ивашкиным - источник

Monday, August 01, 2016

Ложка снега на укус хлеба/ Elie Wiesel - Night

«Жертвы больше и глубже страдали от равнодушия свидетелей, чем от жестокости палачей. Жестокость врага не могла бы сломить узников, их поражала в самое сердце более подлая, более утонченная жестокость – молчание тех, кого они считали своими друзьями. Рассчитывать больше не на кого… и это отравляло желание жить. Если таков мир, в котором мы родились, то к чему за него цепляться? Если таково человеческое общество, откуда мы вышли, – к чему в него возвращаться?
Противоположность любви – не ненависть, а безразличие. Противоположность красоты – не уродство, а безразличие. Противоположность веры – не ересь, а безразличие. И противоположность жизни – не смерть, а безразличие и к жизни, и к смерти...»
- Эли Визель

В один страшный день — в один из многих страшных дней — мальчик присутствовал при том, как вешали (да, вешали!) другого ребенка, — как он пишет, с лицом печального ангела. — И вот кто-то позади простонал: «Где же Бог? Где Он? Да где же Он сейчас?». И голос внутри меня ответил: «Где Он? Да вот же Он — Его повесили на этой виселице!»

Участь евреев Сигета — городка в Трансильвании — их ослепление перед судьбой, которой еще можно было избежать, непостижимая пассивность, с которой они сами ей отдались, глухие к предупреждениям и мольбам очевидца; он сам едва спасся от уничтожения и рассказал им о том, что видел собственными глазами, а они не хотели верить и считали его безумным…

Я сам нашел себе Учителя — Моше-Сторожа. Однажды в сумерках, когда я молился, он заметил меня.
— Почему ты плачешь, когда молишься? — спросил он, словно мы были давно знакомы.
— Не знаю, — ответил я, сильно взволнованный. Я никогда об этом на задумывался. Я плакал, потому что… потому что нечто во мне требовало слез. Больше я ничего не знал.
— Почему ты молишься? — спросил он еще через минуту.
Почему я молюсь? Странный вопрос. Почему я живу? Почему дышу?
— Не знаю, — сказал я, еще более взволнованный и смущенный. — Не знаю.
После того дня мы с ним часто виделись. Он с большой горячностью объяснял мне, что всякий вопрос обладает такой силой, которой в ответе уже нет.
— Человек поднимается к Богу с помощью вопросов, которые он Ему задает, — любил он повторять. — Это и есть истинный диалог. Человек спрашивает, а Бог отвечает. Но мы не понимаем этих ответов. Их невозможно понять, потому что они исходят из глубины души и остаются там до самой смерти. Настоящие ответы, Элиэзер, ты найдешь лишь в самом себе.
— А ты почему молишься, Моше? — спросил я.
— Я молю Бога, который во мне, чтобы Он дал мне силы задавать Ему правильные вопросы.

Никогда мне не забыть эту первую ночь в лагере, превратившую всю мою жизнь в одну долгую ночь, запечатанную семью печатями. Никогда мне не забыть этот дым… Никогда мне не забыть эти лица детей, чьи тела на моих глазах превращались в кольца дыма на фоне безмолвного неба. Никогда мне не забыть это пламя, навсегда испепелившее мою веру. Никогда мне не забыть эту ночную тишину, навсегда лишившую меня воли к жизни. Никогда мне не забыть эти мгновения, убившие моего Бога и мою душу; эти сны, ставшие жаркой пустыней. Никогда мне не забыть этого, даже если бы я был приговорен жить вечно, как Сам Бог. Никогда.

В тот вечер [в концлагере] варшавский дантист сорвал мою коронку с помощью ржавой ложки.

Валил густой снег. Нам запрещалось садиться и вообще двигаться. Снег лежал на наших одеялах толстым пластом. Нам выдали хлеб, обычную пайку. Мы жадно набросились на него. Кому-то пришло в голову утолить жажду, глотая снег. Другие тут же последовали его примеру. Поскольку нам не разрешалось наклоняться, все достали ложки и стали есть снег, лежавший на спине соседа. Ложка снега на укус хлеба. Наблюдавшие это зрелище эсэсовцы смеялись.

Когда же наконец на горизонте забрезжил серый свет, я увидел в первых утренних лучах клубок скорченных человеческих тел с втянутыми в плечи головами; громоздившиеся друг на друга люди походили на груду запыленных надгробий. Я попытался понять, кто из них жив, а кто уже умер. Но разницы не было.

Нас не кормили. Мы питались одним снегом: он заменял нам хлеб.
Десять дней, десять ночей в пути.

В последний день пути задул ужасный ветер, а снегопад всё не прекращался. Мы почувствовали: приближается наш конец, настоящий конец. Мы не сможем долго выносить этот ледяной ветер, этот шквал.

Когда мы входили в этот вагон, нас было сто человек. А вышла из него дюжина. В том числе и мы с отцом. Мы прибыли в Бухенвальд.

Став свободными людьми, мы прежде всего набросились на еду. Ни о чем другом мы не думали. Ни о мести, ни о родных. Только о хлебе. И даже когда мы наелись, о мести никто не думал. На следующий день несколько молодых ребят отправились в Веймар в поисках картошки и одежды, а потом — к девицам.

Эли Визель «Ночь»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...