Sunday, September 25, 2016

нравственное чувство тошноты/ Leo Tolstoy - Resurrection (1899)

Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем. Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети.

[становой, 50-летний старик, стал приставать к ней...]

Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой – рабскую покорность высшим себя начальникам.

С Нехлюдовым не раз уже случалось в жизни то, что он называл «чисткой души». Чисткой души называл он такое душевное состояние, при котором он вдруг, после иногда большого промежутка времени, сознав замедление, а иногда и остановку внутренней жизни, принимался вычищать весь тот сор, который, накопившись в его душе, был причиной этой остановки.

И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно все то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу. Никому из присутствующих не приходило в голову того, что все, что совершалось здесь, было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого все это делалось. Никому в голову не приходило того, что золоченый крест с эмалевыми медальончиками на концах, который вынес священник и давал целовать людям, был не что иное, как изображение той виселицы, на которой был казнен Христос именно за то, что Он запретил то самое, что теперь Его именем совершалось здесь. Никому в голову не приходило, что те священники, которые воображают себе, что в виде хлеба и вина они едят тело и пьют кровь Христа, действительно едят тело и пьют кровь Его, но не в кусочках и в вине, а тем, что не только соблазняют тех «малых сих», с которыми Христос отождествлял себя, но и лишают их величайшего блага и подвергают жесточайшим мучениям, скрывая от людей то возвещение блага, которое Он принес им.

Накануне был первый теплый весенний дождь. Везде, где не было мостовой, вдруг зазеленела трава; березы в садах осыпались зеленым пухом, и черемуха и тополя расправляли свои длинные пахучие листья, а в домах и магазинах выставляли и вытирали рамы.

[Только ближе подойдя к людям, точно как мухи насевшим на сахар, прилепившимся к сетке, делившей комнату...]

Когда Нехлюдов понял, что он должен будет говорить в этих условиях, в нем поднялось чувство возмущения против тех людей, которые могли это устроить и соблюдать. Ему удивительно было, что такое ужасное положение, такое издевательство над чувствами людей никого не оскорбляло. И солдаты, и смотритель, и посетители, и заключенные делали все это так, как будто признавая, что это так и должно быть. Нехлюдов пробыл в этой комнате минут пять, испытывая какое-то странное чувство тоски, сознанья своего бессилья и разлада со всем миром; нравственное чувство тошноты, похожее на качку на корабле, овладело им.

Всякому человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность важною и хорошею. И потому, каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею.

Войдя в его великолепную квартиру собственного дома с огромными растениями и удивительными занавесками в окнах и вообще той дорогой обстановкой, свидетельствующей о дурашных, то есть без труда полученных деньгах, которая бывает только у людей неожиданно разбогатевших, Нехлюдов застал в приемной дожидающихся очереди просителей.

[слышались те же, как и в тот раз]

...на него с особенной силой нашло то смешанное чувство любопытства, тоски, недоумения и нравственной, переходящей почти в физическую, тошноты, которое и прежде, но никогда с такой силой не охватывало его.

...в другом углу висел, – всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, – большой образ Христа.

Одно из самых обычных и распространенных суеверий то, что каждый человек имеет одни свои определенные свойства, что бывает человек добрый, злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и т. д. Люди не бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умен, чем глуп, чаще энергичен, чем апатичен, и наоборот; но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он добрый или умный, а про другого, что он злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно. Люди как реки: вода во всех одинакая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем непохож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки.

Погода была пасмурная. С утра шел тихий, без ветра, теплый дождичек, висевший капельками на листьях, на сучьях, на траве. В окне стоял, кроме запаха зелени, еще запах земли, просящей дождя.

[пришли в яблочный сад под яблони...
...потные, покрасневшие люди с одуренными лицами.
...то, что для того, чтобы делать то, что теперь одно занимало...]

...невольно поддавался тому легкомысленному и безнравственному тону, который царствовал в этом кружке. Он это испытал уже у тетушки Катерины Ивановны. Он уже нынче утром, говоря с нею о самых серьезных вещах, впадал в шуточный тон. Вообще Петербург, в котором он давно не был, производил на него свое обычное, физически подбадривающее и нравственно притупляющее впечатление: все так чисто, удобно, благоустроенно, главное – люди так нравственно нетребовательны, что жизнь кажется особенно легкой.

...он нашел в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчетливых и строгих. «Как их много, как ужасно их много, и какие они сытые, какие у них чистые рубашки, руки, как хорошо начищены у всех сапоги, и кто это все делает? И как им всем хорошо в сравнении не только с острожными, но и с деревенскими», – опять невольно думал он.

...все это было ничто в сравнении с тем, что я почувствовала, когда поняла, что я перестала быть человеком и стала вещью. Я хочу проститься с дочкой – мне говорят, чтобы я шла и садилась на извозчика. Я спрашиваю, куда меня везут, – мне отвечают, что я узнаю, когда привезут. Я спрашиваю, в чем меня обвиняют, – мне не отвечают. Когда меня после допроса раздели, одели в тюремное платье за номером, ввели под своды, отперли двери, толкнули туда, и заперли на замок, и ушли, и остался один часовой с ружьем, который ходил молча и изредка заглядывал в щелку моей двери, – мне стало ужасно тяжело.

Он вспоминал слова американского писателя Торо, который, в то время как в Америке было рабство, говорил, что единственное место, приличествующее честному гражданину в том государстве, в котором узаконивается и покровительствуется рабство, есть тюрьма.

С ним случилось то, что всегда случается с людьми, обращающимися к науке не для того, чтобы играть роль в науке: писать, спорить, учить, а обращающимися к науке с прямыми, простыми, жизненными вопросами; наука отвечала ему на тысячи разных очень хитрых и мудреных вопросов, имеющих связь с уголовным законом, но только не на тот, на который он искал ответа. Он спрашивал очень простую вещь; он спрашивал: зачем и по какому праву одни люди заперли, мучают, ссылают, секут и убивают других людей, тогда как они сами точно такие же, как и те, которых они мучают, секут, убивают? А ему отвечали рассуждениями о том, есть ли у человека свобода воли, или нет. Можно ли человека по измерению черепа и проч. признать преступным, или нет? Какую роль играет наследственность в преступлении? Есть ли прирожденная безнравственность? Что такое нравственность? Что такое сумасшествие? Что такое вырождение? Что такое темперамент? Как влияют на преступление климат, пища, невежество, подражание, гипнотизм, страсти? Что такое общество? Какие его обязанности? и проч., и проч. Рассуждения эти напоминали Нехлюдову полученный им раз ответ от маленького мальчика, шедшего из школы. Нехлюдов спросил мальчика, выучился ли он складывать. «Выучился», – отвечал мальчик. «Ну, сложи: лапа». – «Какая лапа – собачья?» – с хитрым лицом ответил мальчик. Точно такие же ответы в виде вопросов находил Нехлюдов в научных книгах на свой один основной вопрос.

[Стояли тяжелые июльские жары.]

...ковать железо без любви; но с людьми нельзя обращаться без любви, так же как нельзя обращаться с пчелами без осторожности. Таково свойство пчел. Если станешь обращаться с ними без осторожности, то им повредишь и себе. То же и с людьми. И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой. Правда, что человек не может заставить себя любить, как он может заставить себя работать, но из этого не следует, что можно обращаться с людьми без любви, особенно если чего-нибудь требуешь от них. Не чувствуешь любви к людям – сиди смирно, – думал Нехлюдов, обращаясь к себе, – занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми.

Симонсон, в гуттаперчевой куртке и резиновых калошах, укрепленных сверх шерстяных чулок бечевками (он был вегетарианец и не употреблял шкур убитых животных), был тоже на дворе, дожидаясь выхода партии. Он стоял у крыльца и вписывал в записную книжку пришедшую ему мысль. Мысль заключалась в следующем: «Если бы, – писал он, – бактерия наблюдала и исследовала ноготь человека, она признала бы его неорганическим существом. Точно так же и мы признали земной шар, наблюдая его кору, существом неорганическим. Это неверно».

Там он составил себе религиозное учение, определяющее всю его деятельность. Религиозное учение это состояло в том, что все в мире живое, что мертвого нет, что все предметы, которые мы считаем мертвыми, неорганическими, суть только части огромного органического тела, которое мы не можем обнять, и что поэтому задача человека, как частицы большого организма, состоит в поддержании жизни этого организма и всех живых частей его. И потому он считал преступлением уничтожать живое: был против войны, казней и всякого убийства не только людей, но и животных. По отношению к браку у него была тоже своя теория, состоявшая в том, что размножение людей есть только низшая функция человека, высшая же состоит в служении уже существующему живому. Он находил подтверждение этой мысли в существовании фагоцитов в крови. Холостые люди, по его мнению, были те же фагоциты, назначение которых состояло в помощи слабым, больным частям организма. Он так и жил с тех пор, как решил это, хотя прежде, юношей, предавался разврату. Он признавал себя теперь, так же как и Марью Павловну, мировыми фагоцитами. Любовь его к Катюше не нарушала этой теории, так как он любил платонически, полагая, что такая любовь не только не препятствует фагоцитной деятельности служения слабым, но еще больше воодушевляет к ней. Но кроме того, что нравственные вопросы он решал по-своему, он решал по-своему и большую часть практических вопросов.

Во всех трех домах теперь светились огни, как всегда, в особенности здесь, обманчиво обещая что-то хорошее, уютное в освещенных стенах.

[уже пожилым 35-летним человеком]

О будущей жизни он тоже никогда не думал, в глубине души нося то унаследованное им от предков твердое, спокойное убеждение, общее всем земледельцам, что как в мире животных и растений ничто не кончается, а постоянно переделывается от одной формы в другую – навоз в зерно, зерно в курицу, головастик в лягушку, червяк в бабочку, желудь в дуб, так и человек не уничтожается, но только изменяется. Он верил в это и потому бодро и даже весело всегда смотрел в глаза смерти и твердо переносил страдания, которые ведут к ней, но не любил и не умел говорить об этом.

– Неверов – это был такой человек, которых, как наш швейцар говорил, мало земля родит… Да… это был весь хрустальный человек, всего насквозь видно. Да… он не то что солгать – не мог притворяться. Не то что тонкокожий, он точно весь был ободранный, и все нервы наружу. Да… сложная, богатая натура, не такая… Ну, да что говорить!..

...Нехлюдов часто видал на переходах. Другой был мальчик лет десяти; он лежал между двумя арестантами и, подложив руку под щеку, спал на ноге одного из них.

Знать, что где-то далеко одни люди мучают других, подвергая их всякого рода развращению, бесчеловечным унижениям и страданиям, или в продолжение трех месяцев видеть беспрестанно это развращение и мучительство одних людей другими – это совсем другое. И Нехлюдов испытывал это. Он не раз в продолжение этих трех месяцев спрашивал себя: «Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?» Но люди (и их было так много) производили то, что его так удивляло и ужасало, с такой спокойной уверенностью в том, что это не только так надо, но что то, что они делают, очень важное и полезное дело, – что трудно было признать всех этих людей сумасшедшими; себя же сумасшедшим он не мог признать, потому что сознавал ясность своей мысли. И потому постоянно находился в недоумении.

– Никакой веры у меня нет. Потому никому я, никому не верю, окроме себе, – так же быстро и решительно ответил старик.
– Да как же себе верить? – сказал Нехлюдов, вступая в разговор. – Можно ошибиться.
– Ни в жизнь, – тряхнув головой, решительно отвечал старик.
– Так отчего же разные веры есть? – спросил Нехлюдов.
– Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят. И я людям верил и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться. И староверы, и нововеры, и субботники, и хлысты, и поповцы, и беспоповцы, и австрияки, и молокане, и скопцы. Всякая вера себя одна восхваляет. Вот все и расползлись, как кутята слепые. Вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино.

– Как Христа гнали, так и меня гонят. Хватают да по судам, по попам – по книжникам, по фарисеям и водят; в сумасшедший дом сажали. Да ничего мне сделать нельзя, потому я слободен. «Как, говорят, тебя зовут?» Думают, я звание какое приму на себя. Да я не принимаю никакого. Я от всего отрекся: нет у меня ни имени, ни места, ни отечества, – ничего нет. Я сам себе. Зовут как? Человеком. «А годов сколько?» Я, говорю, не считаю, да и счесть нельзя, потому что я всегда был, всегда и буду. «Какого, говорят, ты отца, матери?» Нет, говорю, у меня ни отца, ни матери, окроме Бога и земли. Бог – отец, земля – мать. «А царя, говорят, признаешь?» Отчего не признавать? он себе царь, а я себе царь. «Ну, говорят, с тобой разговаривать». Я говорю: я и не прошу тебя со мной разговаривать. Так и мучают.

И с Нехлюдовым случилось то, что часто случается с людьми, живущими духовной жизнью. Случилось то, что мысль, представлявшаяся ему сначала как странность, как парадокс, даже как шутка, все чаще и чаще находя себе подтверждение в жизни, вдруг предстала ему как самая простая, несомненная истина. Так выяснилась ему теперь мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтобы люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому не способными ни наказывать, ни исправлять других людей.

Лев Толстой «Воскресение»

Sunday, September 18, 2016

It's my body, my choice: Why millennials refuse to have kids

When it comes to the once-expected joy of parenthood, many millennials are shrugging and lackadaisically saying "NOPE."
"NOPE NOPE NOPE."
After all, long gone are the days when sex was reproductive; where the natural progression after marriage is 2.5 thankless spawn and a white picket fence in suburban hell.

Today's copulating post-youths are much more interested in their careers and life goals than they are in raising from a larval stage a human money suck, and as a result, our [US] nation's birth rates are declining.

According to data from the Urban Institute, birth rates among women in their 20s have declined 15 percent between 2007 and 2012, and research from Pew uncovered a longer-term trend of people skirting parenthood — the number of blissfully child-less couples has doubled since 1970, with only about half of women ages 15-44 squeezing some out.

This trend worries some people, like your grandma, in part because there's still a undying taboo around with people (particularly women) who chose not to procreate. [No wonder: we live in an extremely pronatalist culture] Ladies who choose not to violently blast forth from their uteri a living person have been referred to as "shallow" and "self-absorbed cat ladies," and even the cool pope has said the decision not to reproduce is fundamentally "selfish."

Too bad millennials don't give a flying shit what the cool pope says, even if he did release a rap album.

So, in an effort to find out why so many of us are saying "piss off" to parenthood, we solicited some responses from our readers and friends. These responses are from all genders and sexual identities, and reveal that there's quite a plentiful grab-bag of reasons why none of us want little poop machines anymore.

1. We're poor as hell.

In case you haven't noticed, you have no money.
That would be because millennials are the highest-educated, worst-paid generation ever. We can't even crawl, bruised and bloody, out of our student debt holes, so how are we supposed to afford the lifetime of cash hemorrhaging having children entails?

In fact, many people we talked to specifically named their student loans as a reason for not being able to afford kids — a trend that doesn't seem to be going anywhere, if the total student debt of the Class of 2015 is to be believed.

2. Traffic and high rents make life miserable for the people that already exist.

The world's population is already out of control. Why add to the symptoms of overcrowding and environmental concerns? Adding more humans to the equations will only put further pressure on cities, the earth and worse — traffic, and we'd rather not be directly responsible for that. We'd rather be part of the solution, by learning to live with cleaner carbon footprints, sourcing food locally and using recycled materials, than be part of the problem.

"There are too many unwanted kids on the planet as is, and many of them are starving, underprivileged and have no resources. I don't want to contribute to that. I'd rather help kids that are already in need. I'm adopting if I ever decide I want kids. People don't understand how bad having a large population is."
- Aimee, 27

"I have to say my commitment to the environment is greater than my commitment to humanity. Without an environment, there can be no humanity. So, I'm keeping my pussy shut." - Heather, 24

"I think we need more motivated innovators compared to mindless repopulaters. There are enough people as it is. Look at Denver. You can't even get a studio apartment for less than $1,000. If I can't afford to live my life because overpopulation increases demand and therefore prices, what's my kid gonna do?" - Dante, 28

3. Pregnancy is ... not ... hot.

Even with all the medical technology we have, childbirth is a strenuous, excruciating, expensive physical ordeal. A huge amount of women just aren't into the idea of using their uteruses as an "incubator," and they don't want to be a food source for something that lives inside them. The idea seems parasitic in nature and altogether kind of gross.

"I'm in med school and I'm fine around blood and guts, but when it comes to labor and childbirth, I feel lightheaded and nauseous. I just can't. Not for me. I'd consider a test tube baby if I could afford it, but like I said, medical school." - Adelaide, 27

4. We'll fuck them up with terrible parenting.

Not all women are preprogrammed with maternal instincts, and not all men have an urge to spread their seed. Some of us are self-admittedly shitty human beings, and the worst thing we can imagine doing is repopulating society with mini versions of ourselves.

What's more, some of us don't even like kids. Cool parents, amiright?

"I have personally have never felt the "motherly instinct" that women speak of. I've never felt my "biological clock" ticking. I have had multiple encounters with children throughout life and it is always awkward and uncomfortable. If I feel that way, and I always do, I probably shouldn't raise one." - Brandy, 28

"Children always have irritated me to no end. You know that thing they do when they stare at you from over a restaurant booth or on the plane? I can't. The only time I enjoy children is when they are quiet, humble, intelligent beings, which is basically only when they're sleeping. I'm not charmed by them, so for me, the logical solution is to not have any of my own. My absolute biggest pet peeve is when other people expect me to think their shitty kid is cute. They look exactly the same as all other kids." - Ryan, 29

5. The world kinda sucks now.

Sometimes the decision to not be a parent is as simple as wanting to spare a child from having to live in a world of jerks and terrorism and disease and our increasingly shitty ways of communication. There are many times that we ourselves regret being born into the time we were, and we don't really see the global situation improving enough to want to raise our kids in it.

"Have you watched the news lately? That's exactly why I don't want kids." - Taylor, 23

"As I grow up myself, I realize more and more the kinds of shitty things people are capable of. Kidnapping and rape and bullying and terror and stalking and identity theft and ... I could go on. Having experienced a couple of these things myself, it would break my heart knowing I was bringing an innocent child into a world where all that was possible. I feel like I'd have a really hard time not sheltering them or not being overprotective." - Cammie, 26

"I'd rather spend my energy, time and money helping people that are already alive than spend those things on someone who doesn't exist yet." - Rachel, 32

6. We want careers. So sue us.

New research suggests the idea of "having it all" — both a family and your dream career — is an unattainable, bullshit myth. So, unsurprisingly, a ton of people we talked to cited the whole career vs. kids thing as a reason not to grow a human life inside their bodies. Many people worried children would keep them from achieving their highest potential.

"Every single person I know that's had kids in their 20s has given up their lives and careers to become a housewife or househusband. Even if both parents are working, one person always has to work less, or has to focus less on themselves and their dreams and aspirations. I've worked so hard to get where I am and given up so much to reach my goals that the idea of giving up even more to stay at home and reroute my life in a different direction for the next 18 years doesn't do it for me." - Kathryn, 28

7. Because these days, people have kids for selfish reasons.

Ever hear a person say "I want kids to see if I've really learned everything I've learned" or "I just want to see what kind of person I'd make"?
That's bullshit. Those are selfish, self-absorbed reasons to have a dependent human pupa.

Kids aren't personal experiments. They're not mirrors we can admire ourselves in. They're their own living, breathing people and they'll look how they look, learn what they learn, and be who they are regardless of us. If you can't accept that and you're only in it to see what part of yourself would be transmitted to a new human, please, wear a condom.

"People say it's selfish not to have kids, but I think it's selfish to have them. Think of all the overcrowding and disease and depleted resources we're already facing. To bring them into the world just so you can see what the hybrid of you and your partner would look like is so dumb." - Fiona, 24

"I think these days, with social media and selfie culture, people are so self-obsessed that they see children as another mirror they can see their own reflection in, or even as an accessory they can use to get Instagram likes. They're almost like cute little status symbols, but I don't ascribe to those beliefs. I don't think people are thinking about the future needs and wishes of their kids as much anymore ... instead they're thinking about what kind of self-image having kids will portray to others." - Gabe, 30

8. Because they're not going to fix anything.

So many idiotic people have kids because they're bored, their marriages have gone stale, or because they think it'll award them some sort of arbitrary social status. But kids're not going to fix your marriage or make you a better person, and again, those are selfish reasons to have a child.

"One of my friends just had a baby because she thought it'd make her boyfriend marry her. That's fucking crazy." - Tyler, 27

"My family has been putting so much pressure on my fiance and I to have kids because they're 'worried about what people will think if we don't.' I don't care what other people think. Other people are not going to dictate what I do with my body and what comes screaming and crying out of it. If my family, or society for that matter, rejects me because I don't conform to the life path they expect me to, then they're not people I care to associate with anyway." - Natasha, 25

9. We don't even need a reason; we just don't want them, so stop asking!

It's like if someone put a tuna fish sandwich in front of your face and was like "Here, ya want this?!"
Maybe. Some people love tuna. Others don't. Neither needs a reason why.

What we do with our bodies, careers and money are personal choices and no one's required to provide an explanation for why one way or the other.

"I can't really explain why. It just doesn't feel right. It doesn't feel like me, so why would I do it?" - Kyle, 27

"I don't want kids because I just don't. I shouldn't have to explain my reasoning, or even have a reason at all: it's my body, my choice." - Jalise, 31

- source
via Population Matters;
cartoon by Dan Piraro

Friday, September 02, 2016

История людей есть история всех недоразумений, что вышли у них с господом/ José Saramago - Cain

...нельзя со всей определенностью установить, какой же именно язык имелся в виду — то ли подвижный влажный мускул, болтающийся в ротовой полости, а порою и за ее пределами, орган болтания или же оно само, иначе называемое речью, даром что ее-то даром, к величайшему сожалению, господь и позабыл наделить чад своих...

Правда, что нет-нет, а вернее, да-да, то есть с очень высокой частотностью, да и говаривал адам еве: пошли спать, но рутина супружества, в данном случае осложненная и усугубленная неопытностью и незнанием новых позиций и положений, уже тогда оказалась гибельна, как вторжение жучков-древогрызов, подтачивающих стропила и балки. Поглядеть снаружи — лишь струйки пыли вытекают из крохотных, почти незаметных глазу отверстий, но внутри идет совсем другой процесс, и дайте срок — разрушится и рухнет то, что казалось незыблемым. Есть мнение, что рождение ребенка в подобных случаях может оказать благотворно одушевляющее действие если не на силу влечения, пресловутое либидо, каковое есть нечто химически значительно более сложное, нежели искусство пеленки менять, то, по крайней мере, на чувства, что, впрочем, тоже очень даже немало.
Что же касается господа и его спорадически наносимых визитов, то первый был предпринят с целью убедиться, что адам и ева сумели обустроить и наладить свой быт, второй — понять, удалось ли извлечь какую-либо пользу из сельского бытия, а третий — предупредить, что, мол, скоро не ждите, предстоит совершить обход других раёв, имеющихся в небесном пространстве. Он и в самом деле появился лишь много времени спустя, в тот неотмеченный летописями день, когда несчастную чету поперли из эдема за гнусное преступление, выразившееся в том, что супруги вкусили плода с древа познания добра и зла. Так никогда и не получил толкового объяснения этот эпизод, благодаря которому впервые было введено в обиход неведомое до тех пор понятие первородного греха. Во-первых, даже находящийся в самом зачаточном состоянии интеллект без труда поймет, что осведомленным быть — куда лучше, чем несведущим, особенно в таких тонких материях, как добро и зло, где всякий, сам того не зная, рискует поплатиться вечными муками ада, который, кстати, еще только предстоит изобрести. Во-вторых, буквально вопиет к небесам непредусмотрительность господа, ибо не захоти он, чтобы вкушали от сего плода, легко нашел бы средство противодействия, либо просто-напросто вообще не сажая дерево, либо посадив его где-нибудь в другом месте, либо обнеся изгородью из колючей проволоки. Ну а в-третьих, адам и ева познали свою наготу вовсе не потому, что нарушили божий запрет. Голее, как говорится, голого, в чем, хочется да нельзя добавить, мать родила, отправлялись они, с позволения сказать, спать, и ежели господь не обращал внимания на столь явное бесстыдство, виновата в этом та порой неисцелимо слепая родительская любовь, которая не дает нам заметить, что наши дети в сущности не лучше и не хуже всех прочих. Реплика по порядку ведения.

...вдобавок и голос у него сел и вставать не собирался.

Насчет того, что господь может, а чего не может, не нам с тобой судить. Но если так, надо заставить его объясниться и в первую очередь понять, по какой причине он нас сотворил, какую при этом цель преследовал. Ты с ума сошла.

Я думал, вы уже далеко отсюда. А куда ж нам идти, кругом пустыня, которую мы не знаем, дороги не видно, и за все эти дни не попалось нам ни одной живой души, спим в какой-то норе, едим траву, как и предрек господь, и нас с нее несет. Куда несет, удивился страж. Да не куда, а откуда, в лексиконе, которым снабдил нас господь, есть еще такие слова, как понос и расстройство желудка, может, тебе они больше придутся по вкусу, а значат они все, что человек не в силах удержать внутри себя всё дерьмо, что есть в нем.

На небесах тоже улыбаются, и много, но всегда — кротко, благостно и с легчайшим оттенком виноватости, словно просят извинения за свое блаженство, если к тамошнему времяпрепровождению можно применить это слово.

Говоришь как пишешь, заметил херувим, и адам возгордился похвалой, ибо никогда ничему не учился.

Зачем же господь сотворил нас, если уже имеются на свете другие люди. Ты ведь уже вроде должна была понять, что пути господни неисповедимы, но если я верно уловил смысл его недомолвок, это нечто вроде эксперимента. Как — вроде эксперимента, опять вскричал адам, над чем эксперимента, над нами, что ли.

Я желал испытать тебя. А кто ты такой, чтоб испытывать тех, кого сам же и создал. Я полновластный хозяин всего.

...уверяю тебя, будь я богом, твердил бы неустанно и ежедневно: Блаженны те, кто избирает мятеж, ибо их есть царство земное. Святотатствуем. Может быть, но не больше, чем ты, позволивший авелю умереть. Это ты его убил. Да, это правда, но я был лишь орудием, карающей десницей, приговор же вынес ты. Эта кровь не на мне, каин вправе был выбирать меж добром и злом, а если выбрал зло, заплатит за это. Тот, кто обчистил виноградник, виноват не больше того, кто стоял на стреме, сказал каин.

У адама с евой еще оставалась возможность родить сына взамен убитого, но поистине печальна участь людей, не имеющих в жизни иной цели, как воспроизводство потомства неведомо зачем и для чего. Чтобы род продолжить, возразят нам иные, те, кто верит в конечную цель, в последний резон, но малейшего понятия не имеют, каковы будут они, цель эта и резон, и никогда не спрашивают себя, во имя чего бы роду этому продолжаться, словно он и есть единственная и окончательная надежда вселенной.

Вопреки пословице, плакать над пролитым молоком — дело не столь уж бесполезное, а в известной степени даже и поучительное, ибо показывает нам, сколько легкомыслия содержится в тех или иных поступках человеческих, хотя, конечно, если уж разлили молоко, так тут ничего не попишешь, остается лишь затереть лужу...

Останусь здесь, вслух по своей привычке сказал каин, словно бы для того, чтобы успокоиться немного, хотя никто ему в эту минуту не угрожал...

Ночью не снилось ему кошмарных — да и никаких иных — снов, спал он так, как должен был бы по его представлениям спать камень, не наделенный совестью, ответственности своей не признающий и вины за собой не знающий, но первое, что сказал каин, пробудившись, было все же: Я убил своего брата. Будь на дворе иные времена, он, вероятно, принялся бы стенать, рыдать в отчаянии, быть может, колотить себя кулаками по голове и в грудь, но поскольку мир был таков, каков был, и торжественное открытие его состоялось, в сущности, совсем недавно, а потому очень многих слов, чтобы предпринять хотя бы первые попытки высказать, кто мы, еще не хватало, а какие были, оказывались не вполне удачны и уместны, то каин ограничился тем лишь, что принялся снова и снова повторять слова уже сказанные и повторял до тех пор, пока они, утратив всякий смысл, не превратились в набор нечленораздельных звуков, в бессвязное бормотание.

...все в свое время придет, ход прогресса, как будет признано несколько позднее, неудержим и фатально неизбежен как смерть. Или как жизнь.

...если судьба поджидает его здесь, то, сколь бы горькой ни оказалась она, а узнáется это, когда изменить что-либо уже слишком поздно, остается лишь встретить ее лицом к лицу.

Установилось молчание, которое, казалось, можно было потрогать руками.

...ложь — наихудший вид трусости.

Дорога идет то вверх, то вниз, и осел, который, по всему видно, незаслуженно носит это имя, обозначающее глупое упрямство, движется зигзагами, то туда, то сюда, и, можно предположить, он перенял этот гениальный трюк у мулов, превзошедших в совершенстве всю науку альпийских восхождений. Еще несколько шагов — и подъем окончен.

Но вот уж если кто рад по-настоящему, так это осел. Его, рожденного и взлелеянного на засушливых землях, вскормленного соломой и колючками, вспоенного строго отмеренными порциями воды, зрелище, явившееся очам, трогает до глубины души. И поистине жаль, что некому во всей округе истолковать движения его ушей, которыми он машет, как матрос — флажками, благо свод сигналов дарован ему природой, и в блаженстве своем даже не помышляет животное, что придет день, когда захочется изъяснить неизъяснимое, а оно, как всем известно, есть именно то, для чего средств выражения еще не придумано.

Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, исаака, и пойди в землю мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе. Да-да, вы прочли правильно, господь приказал аврааму принести в жертву собственного сына, и так обыденно и просто, как просят стакан воды, когда захотелось попить, из чего следует, что подобное вошло у него в привычку и, можно сказать, укоренилось. В соответствии с естественной человеческой логикой аврааму надлежало бы немедля послать его куда подальше, но этого не произошло. И наутро бесчеловечный отец встал пораньше, заседлал осла, наколол дров для жертвенного костра и отправился туда, куда было сказано господом, а с собой взял двух слуг и сына исаака.

И, придя на место, о котором сказал ему господь, авраам устроил там жертвенник, разложил дрова. Потом связал сына своего и положил его на жертвенник поверх дров. А потом достал нож, чтобы принести бедного мальчика в жертву, и уже собрался было перерезать ему горло, но тут почувствовал, как кто-то удержал его руку, и тотчас услышал чей-то голос: Что ж ты делаешь, сволочь старая, родного сына собрался убить да сжечь, дело известное, начинается с агнца, а кончается тем, кого ты должен любить больше всего на свете.

Поздно, повторил каин. Лучше поздно, чем никогда, ответил ангел надменно и так, будто изрекал неоспоримую истину. Ты ошибаешься, никогда — это не противоположность поздно, противоположность поздно — слишком поздно, возразил каин.

...и я, признаться, не понимаю, как будут благословлены все народы земли за то лишь, что авраам повиновался нелепому приказу.

...вопрошает исаак: Скажи, отец, что плохого я тебе сделал, что ты хотел убить меня, сына твоего, единственного твоего. Ничего плохого ты не сделал. За что ж тогда ты собирался перерезать мне глотку, как годовалому ягненку, и не случись поблизости тот человек, дай бог ему здоровья, что удержал твою руку, ты бы сейчас вез домой мое бездыханное тело. Замысел принадлежит господу, который желал испытать. Что испытать. Крепок ли я в вере, покорен ли его воле. Да что же это за господь, который приказывает отцу убить родного сына. Это наш с тобой господь, господь наших предков, господь, что уже был здесь, когда мы появились на свет. А если у него будет сын, он что, его тоже пошлет на смерть, осведомился исаак. Будущее покажет, ответил на это авраам. Стало быть, он способен на все, на хорошее, на дурное и на совсем ужасное. Выходит, что так. А не ослушайся ты приказа, что было бы. Ну, обыкновенно он или насылает болезнь или разорение, как когда. Стало быть, он злопамятен. Думаю, что да, отвечал авраам тихим голосом, словно боясь, как бы не услышал господь, для него ведь невозможного нет. Ни ошибки, ни преступления, спросил исаак. Прежде всего ошибки и преступления. Отец, что-то я не могу понять эту веру. Придется понять, сын мой, другого выхода нет...

...я до сих пор вижу, как лежу, связанный, на дровах, а ты заносишь надо мною руку с ножом. Да ведь это был не я, будь я в своем уме, никогда бы не сделал такого. Хочешь сказать, господь лишает людей рассудка, спросил исаак. Да, очень часто, едва ли не всегда, ответил авраам.

...неужели повелевает нами такой вот господь, что жестокостью не уступит ваалу, пожирающему своих детей. Где ты слышал это имя. Приснилось, отец.

До чего ж он все-таки ревнив, нет чтоб возгордиться своими детьми, а он дает волю зависти, теперь уж ясно — не выносит господь вида счастливого человека. Столько трудов, столько поту пролито — и все впустую.

...уже очищенном от продерзостных соперников господа, возомнивших себя равными ему и за это рассеянных по миру, благо общего языка — во всех смыслах — не найти им отныне было, хоть тресни, а стало быть, и объединиться невозможно.

...правда же в том, что господь в гордыне своей не дал нам достроить вавилонскую башню. История людей есть история всех недоразумений, что вышли у них с господом, ибо ни он нас не понимает, ни мы его.

Что же касается лотовой жены, то она, нарушив запрет, все же обернулась и сейчас же превратилась в соляной столп. И по сию пору никто так и не смог толком объяснить, за что же выпала ей такая кара, ведь это же вполне естественное человеческое желание — узнать, что творится у тебя за спиной. Может быть, конечно, что господь решил покарать ее любопытство, как смертный грех, но и в этом случае возникают сомнения в его мудрости...

...поныне пребывали бы они оба в райском саду и томились неотъемлемой от того места скукой.

...повторяя устоявшееся народное мнение, скажем, что обманывать — то же, что есть или чесаться, только начни — и не остановишься.

И все это слышал каин, который, собрав воедино отдельные слова, клочья реплик, лоскутья диалогов, начал мало-помалу понимать не столько суть происходящего перед ним, сколько ход предшествующих событий.

Евреи уже тогда говорили много — может быть, даже чересчур много.

Мало было содома и гоморры, сожженных дотла, теперь и здесь, у подножия горы, получил он неопровержимое свидетельство того, сколь злобен господь — три тысячи погибло оттого лишь, что он разгневался на умопостигаемого соперника, явленного в фигурке золотого тельца: Я всего-то убил брата своего, однако понес за это кару, а теперь хотел бы посмотреть, кого покарает господь за эту вот резню, подумал каин и тотчас продолжил мысль так: Люцифер знал, что делал, поднимая мятеж против бога, и ошибется тот, кто подумает, будто зависть была причиной этому, нет, просто он знал, с кем имеет дело.

И вот однажды старшая его дочь сказала младшей: Отцу нашему недолго осталось, он скоро умрет, а здесь во всей округе нет никого, кто взял бы нас в жены, а потому, знаешь ли, что я придумала — давай напоим отца и потом переспим с ним, чтобы получить от него потомство. Так и было сделано, причем лот не заметил, ни как всходила старшая к нему на ложе, ни как покидала его, и то же повторилось на следующую ночь с младшей, и опять же прошло все нечувствительно для лота. Обе дочери забеременели, но каин, большой дока по части эрекции и эякуляции, что подтвердила бы лилит, первая его и доселе единственная любовница, сказал, выслушав эту историю: У мужчины, упившегося до того, что даже не сознает, где он и кто с ним, попросту не встанет, а раз не встанет, то он и не вставит, а не вставит, значит, никого и не обрюхатит. А что господь допустил кровосмешение, принял его как нечто обыденное и не заслуживающее кары по меркам и законам им же созданного стародавнего общества, так это нас удивлять не должно, ибо природа тогда еще не была снабжена моральными кодексами и главной своей целью ставила продолжение рода то ли по неумолимым требованиям поры, течки, охоты, называйте это как хотите, то ли ради утоления простого сексуального аппетита, а то ли, как будут выражаться позднее, отчего ж не дать, если просят, авось не смылится. Сам же господь, заповедав: Плодитесь и размножайтесь, не уточнил, не определил, не ограничил, кому с кем можно, а кому нельзя. Вполне вероятно также, хотя бы пока на правах рабочей гипотезы, что подобная широта господних взглядов на делание детей зиждется на необходимости как-то возмещать убыль убитыми и ранеными в армиях своих и чужих, как повелось от века и, можно не сомневаться, будет и впредь.

Как видно, война — это выгоднейшее предприятие, может быть, даже самое выгодное из всех, если судить по той легкости, с какой приобретены — ну, правда, не столько приобретены, сколько силой взяты, притом военной силой, но это неважно — были все эти богатства, все эти тысячи и тысячи быков, овец, ослов, женщин, не знавших ни ложа, ни мужа, и этому господу пристало бы назваться когда-нибудь богом бранных сил, не вижу я в нем иного прока, думал каин и, как выяснилось, не ошибался.

После ожидания, которое, как всем показалось, безбожно затянулось, стало известно, что господь наконец возговорил иисусу...

А иисус высказал тогда вот такую угрозу: Проклят пред господом тот, кто восставит и построит город сей иерихон; на первенце своем он положит основание его и на младшем своем поставит врата его. А в ту пору проклятия были истинными шедеврами словесности как по силе намерения, так и по емкой безупречности формы, в которую заключены, и не будь иисус навин столь безмерно жесток — а как не будь, когда именно что был, — мы смогли бы счесть его инвективы образцом стилистического мастерства, по крайней мере — в том разделе риторики, где приведены слабо востребованные современностью проклятия разного рода.

Вопреки тому, как принято считать, будущее уже записано, просто мы не умеем прочитать страницу с этой записью, ответил каин, спрашивая сам себя, откуда это взялась у него в голове такая дерзновенная мысль.

Видела бы ты, что видел я, вот хоть младенцев из содома, обугленных небесным огнем, тоже едва ли осталась бы прежней. Что это за содом такой, спросила лилит. Город, где мужчины предпочитали женщинам мужчин. И из-за этого погибло так много людей. Не так много, а все, все до единого, ни один не выжил, ни одна душа не спаслась. И женщины, которыми пренебрегали эти мужчины, тоже, осведомилась лилит. Да. Бедные женщины, вечно у них в чужом пиру похмелье. Да, знаешь ли, невинные уже привыкли платить за грешных. В самом деле, господь странно понимает справедливость. Понимает как тот, кто никогда не имел ни малейшего понятия о том, каково может когда-нибудь стать человеческое правосудие. А ты имеешь, спросила лилит. Я всего лишь каин — тот, кто убил брата и за это преступление несет кару.

...правосудие для бога — звук пустой, а теперь ради какого-то пари примется мучить иова, и никто не потребует с него отчета. Потише, каин, ты чего-то разошелся не в меру и говоришь лишнее, господь ведь все слышит и рано ли, поздно — накажет. Господь не слышит, господь глух, отовсюду летят к нему мольбы: Помоги, господи, мы сиры, убоги, несчастны, все молят о средстве спасения, в котором мир отказал им, а он поворачивается спиной и, начав с того, что заключил союз с евреями, продолжил пактом с дьяволом, и для всего этого нет смысла иметь бога.

...для каина уже никогда не будет никакой радости, каин — тот, кто убил брата, тот, кто был рожден, чтобы увидеть невыразимое словами, тот, кто ненавидит бога.

Вопреки устоявшемуся и весьма распространенному мнению, ослы — народ очень разговорчивый, достаточно лишь посмотреть, как они на тысячу ладов ревут или фыркают, как бесконечно разнообразно машут хвостом, просто надо непременно учитывать, что не всем, кто сидит у них на спине, внятен ослиный язык, отчего и случаются порой совершенно необъяснимые положения, когда осел замирает посреди дороги — и ни с места, хоть ты что с ним делай. В таких случаях и говорят, что, мол, уперся как осел, а на самом-то деле нарушилась коммуникабельность, что сплошь и рядом бывает и среди двуногих.

Большой корабль для больших бурь строится, гласит поговорка, а следовало бы сказать — для страданий неимоверных, о чем со всей очевидностью свидетельствует история иова. Как подобает замыслившему побег, каин держался поодаль, не приблизился...

Славное место, промолвил он, но ответ получил мало того что с задержкой, но еще и с наивозможнейшей обобщенностью, выраженной в безразличной, безучастной, неприветливой, не располагающей к продолжению беседы утвердительной частице.

...я наделен совестью столь гибкой и подвижной, что она неизменно соглашается со всем, что бы я ни делал.

Собрав лоб в морщины, чтобы лучше думалось, господь покумекал над проблемой так и эдак...

...скажите вы мне, ангелы мои, откуда, из чьей головы взялась и пошла бродить по свету идея, что богу уже в силу одного того, что он — бог, позволительно управлять личной жизнью верующих в него, устанавливать правила, каноны, законы, запреты и прочий вздор, спросил каин. Этого мы не знаем, сказал один ангел, а второй добавил, словно жалуясь: Нам о таких делах не говорят почти ничего, нас, по правде тебе сказать, используют только на тяжелых работах...

Заполнявшие трюмы сотни, если не тысячи животных, из коих многие были весьма крупногабаритными, гадили непрестанно и так обильно, что просто мое почтение. Мыть это все и ежедневно выгребать тонны экскрементов было тяжелейшим испытанием для четырех женщин, испытанием в первую очередь их физических сил, ибо бедняжки поднимались наверх совершенно измочаленными, но также и для чувствительности, поскольку нестерпимый смрад пропитывал, казалось, их насквозь, въедался в самую кожу. И вот в однажды, когда шторм разыгрался с особенной силой и ковчег швыряло из стороны в сторону, а животные бились друг об друга, женщина эта, жена хама, поскользнулась на влажном полу и обрела гибель под ногами слона. Ее выбросили за борт такую, как есть — всю в крови и кале, жалкие, бренные человеческие останки, лишенные чести и достоинства. Почему сначала не обмыли покойницу, спросил каин, и ной ответил ему: Море обмоет, там воды хватит. С этой минуты и уже навсегда, до самого конца этой истории каин возненавидит его смертельно. Принято считать, что нет последствий без причин и причин без последствий, а потому кажется, что отношения между тем-то и тем-то должны быть в каждую минуту не только очевидны, но и во всех своих аспектах объяснимы.

Жозе Сарамаго «Каин»

Переводчик: Александр Богдановский

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...