Friday, August 04, 2017

человек, это дезертировавшее из зоологии животное.../ Cioran - The Temptation to Exist

Самонадеянность современного человека беспредельна: мы считаем себя просвещеннее и проницательнее всех живших в минувшие столетия людей, забывая о том, что учение, например Будды, поставило проблему небытия перед миллионами живущих на земле существ. Мы же вообразили, что открыли эту проблему сами, поскольку сформулировали ее в новых терминах и приправили крохами эрудиции. Хотя какой мыслитель Запада выдержит сравнение с буддийским монахом? Мы теряемся среди текстов и терминов: медитация — понятие неведомое современной философии.

...человечество всегда всё знало, по крайней мере о том, что касается наиболее Существенного; современная философия ничего не добавляет ни к древнекитайской философии, ни к древнеиндийской, ни к древнегреческой.

То, что мы называем истиной, является недостаточно прочувствованным, еще не исчерпанным, недостаточно обветшалым, новым заблуждением, которое ждет, когда его новизна будет подвергнута сомнению.

Подлинное знание сводится к бдению во тьме: только совокупность наших бессонниц отличает нас от животных и от себе подобных.

День враждебен мыслям, солнце их затемняет; они сияют лишь темной ночью... Вот вывод ночного знания: всякий, кто приходит к утешительному выводу о чем бы то ни было, обнаруживает либо свою глупость, либо свою притворную снисходительность. Разве можно найти хотя бы одну радостную истину, которая соответствовала бы действительности? А кому довелось спасти честь интеллекта дневными разговорами? Блажен тот, кто может сказать себе: «Знание мое печально».

Посмотрите на полемику в любом столетии: она не покажется вам ни обоснованной, ни необходимой. А ведь она определяла лицо того или иного столетия. Кальвинизм, квиетизм, Пор-Рояль, Энциклопедия, Революция, позитивизм* и так далее — какая череда нелепиц... которые должны были возникнуть, какая бестолковая, но при этом роковая трата энергии!

[*Кальвинизм — протестантское вероучение, основателем которого был Жан Кальвин (Calvin; 1509— 1564); основу его составляет учение об абсолютном предопределении, согласно которому Бог еще до сотворения мира предопределил одних людей к спасению, других — к погибели, и этот приговор Бога неизменен.
Квиетизм (от лат. quies — покой) — религиозно-этическое учение, проповедующее созерцательность, бездейственность, безучастное отношение к окружающему, полное подчинение божественной воле.
Пор-Рояль — женский монастырь, основанный около Парижа в 1204 г.; в 1625 г. от него отделился монастырь, обосновавшийся в Париже, — Пор-Рояль де Пари; оставшийся в старом здании монастырь стал называться Пор-Рояль де Шан; оба монастыря стали значительными центрами французской литературы и философской мысли. С монастырем Пор-Рояль де Шан были тесно связаны крупные философы, ученые, писатели: Б. Паскаль, Ж. Расин, А. Арно и др.; во второй половине XVII в. Пор-Рояль был центром янсенизма — неортодоксального течения во французском и нидерландском католицизме, толчком к возникновению которого послужила публикация в 1640 г. труда голландского теолога Корнелиуса Янсения (Jansenius; 1585— 1638) об августинизме; в духе Августина Янсений утверждал: человеческая природа порочна; свободы воли не существует; спасение человека зависит не от дел его, а от искупляющей силы божественной благодати; спасутся только те, кто предопределен к спасению.
Энциклопедия — речь идет, как представляется, об «Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел», изданной в 1751— 1780 гг., в создании которой приняли участие передовые философы, ученые, писатели, инженеры, которых объединяли стремление к преодолению консервативных устоев феодального общества, неприятие клерикальной идеологии, потребность в обосновании рационалистического мировоззрения; сыграла важную роль в подготовке Великой французской революции.
Позитивизм — философское направление, признающее единственным источником истинного знания конкретные («позитивные») науки и отрицающее познавательную ценность философского исследования.]

Совокупность истин неминуемо превращается в секты, которые, подвергаясь нападкам и гонениям, разделяют судьбу загубленного Пор-Рояля. Ну а потом проходит время, руины, украшенные нимбом мученичества, становятся святынями и превращаются в места паломничества...

Идея небытия несвойственна людям трудолюбивым: у тех, кто занят делом, нет ни времени, ни желания взвешивать собственный прах; они смиряются перед жестокостью или нелепостью судьбы; они надеются: надежда является добродетелью рабов.

Да и сам Будда, мудрец из мудрецов, был всего лишь фатом на божественном уровне. Он открыл смерть, собственную смерть, и, оскорбленный, отрекся от всего и навязал свое отречение другим.

Эпитафия
В памяти его стерлись названия вещей. Он смотрел, не видя, слушал, не слыша; запахи и ароматы улетучивались, приближаясь к его ноздрям и небу. Собственные чувства и желания были его единственными рабами, поэтому он почти ничего не чувствовал и почти ничего не желал. Он забыл о счастье и несчастье, о страхах и жажде. А если ему и случалось вспоминать о них, он не утруждал себя называнием их, не желая опускаться до надежды или сожаления.

Музыка стала обращаться к людям лишь после Бетховена — до него она поддерживала диалог только с Богом. Баху и великим итальянцам неведомо это соскальзывание к «человеческому», неведом ложный титанизм, который после Великого Глухого исказил это самое чистое искусство.

Бах — космогоническое томление; лестница слез, по которой карабкаются наши желания Бога; здание наших слабостей; позитивный и очень возвышенный распад нашей воли; низвергающееся в Надежду небо; единственный способ потерять себя, не погибая, и исчезнуть, не умирая...

«Я обнаружил в себе столько же зла, сколько и во всех остальных людях, но я ненавижу действие — мать всех пороков — и потому никому не причинял страданий*. Не будучи ни агрессивным, ни алчным, ни энергичным и наглым настолько, чтобы противостоять другим, я предоставляю сему миру быть таким, каким он был до меня.
Остановив свой выбор на флегматичности идиота и апатии ангела, я отстранился от поступков, а поскольку доброта не совместима с жизнью, я разложился, чтобы стать добрым».

[*Ср. это и ниже «откуда в них столько бодрости?» с Веничкиным:
о, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы также ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом — как хорошо было бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам. «Всеобщее малодушие» —  да ведь это спасение ото всех бед, эта панацея, этот предикат величайшего совершенства! А что касается деятельного склада натуры...]

Возьмем, например, любовь: можно ли придумать более благородное излияние чувств, в котором не заподозришь ничего низкого? Ее трепет соперничает с музыкой, спорит со слезами одиночества и экстаза: это нечто возвышенное, но возвышенное, неотделимое от мочевыводящих путей; это мистическое исступление, соседствующее с испражнениями; это небо внутренней секреции, святость, осеняющая телесные отверстия... Достаточно секунды внимания, чтобы это опьянение отбросило вас в физиологические нечистоты; достаточно мига утомления, чтобы констатировать, что от любого любовного пыла остается только немного вещества, похожего на сопли.

Мышление является такой же ложью, как и любовь или вера. Ибо истина — это подлог, а страсти — это запахи; и в конечном счете у нас есть выбор лишь между ложью и вонью.

Будучи фактором одиночества, порок дает тому, кто им отмечен, преимущество в виде обособленной жизни. Посмотрите на гомосексуалиста — он возбуждает противоречивые чувства: отвращение и восхищение; его несчастье ставит его одновременно и выше, и ниже других. Терзаемый то стыдом, то гордыней, он не мирится сам с собой, каждую минуту оправдывается сам перед собой, выдумывает разные отговорки. А тем временем мы, приверженцы дурацкого стремления продолжить свой род, бредем в общем стаде.

Не успеваем мы родиться, а нас уже ждет тот или иной пост: наши карьеры готовятся для нас еще в материнских утробах. Живя в официальном мире, мы должны занимать в нем какое-то место. Тут действует бесперебойный механизм судьбы, который дает сбой только в пользу безумцев, не обязанных разделять какое-нибудь верование, примыкать к определенной организации, защищать какую-то идею, осуществлять какое-либо начинание. С тех пор как существует общество, все, кто желал от него отгородиться, подвергались преследованиям и поруганию. Вам простят все при условии, что у вас есть ремесло, этот довесок к вашему имени, этот штамп на вашем небытии.

Лень притупила мои восторги, ослабила мои желания, истощила мой азарт. Тот, кто не потворствует своей лени, кажется мне чудовищем; я напрягаю все свои силы, обучаясь безволию, и упражняюсь в безделье, противопоставляя собственным прихотям устав Искусства Загнивания. Повсюду люди, которые чего-то хотят... парад лицемеров, устремляющихся к мелочным или смутным целям. Переплетающиеся воли — и каждый хочет, и толпа хочет, и тысячи тянутся неизвестно к чему. Я не могу брать с них пример, а уж тем более бросать им вызов; я не перестаю удивляться: откуда в них столько бодрости?* Поразительная подвижность: в таком маленьком кусочке плоти столько энергии и истерии! Никакие сомнения не успокоят этих непосед, никакая мудрость не утихомирит, никакие огорчения не обескуражат...

Родившийся после собственной смерти, я вспоминаю о Времени как о ребячестве или как о безвкусице.

Крайняя изношенность
Существует нечто соревнующееся в своей гнусности с самой гнусной шлюхой, нечто грязное, избитое, обанкротившееся, приводящее в ярость, доводящее ярость до пароксизма, нечто являющееся разменной монетой: это слово, всякое слово, и прежде всего то, которым мы пользуемся. Вот я говорю: дерево, дом, я, великолепный, глупый; я мог бы говорить все, что угодно, и жду, когда же явится, наконец, убийца всех существительных и прилагательных, всей этой почтенной отрыжки. Порой мне кажется, что они умерли и никто не желает их хоронить. Из трусости мы считаем их пока еще живыми и продолжаем вдыхать их вонь, не зажимая носа. А ведь их уже, собственно, и нет, они больше ничего не выражают. Когда подумаешь обо всех ртах, сквозь которые они прошли, обо всех загрязнивших их дыханиях, обо всех случаях, когда они были произнесены, можно ли пользоваться хотя бы одним-единственным из них, не пачкаясь?

Чтобы освежить язык, человечеству следовало бы перестать говорить: ему полезно было бы прибегнуть к знакам или, еще лучше, к молчанию.

При этом словесная грязь остается и на том, что слова обозначают, и даже смысл деградирует под влиянием повторений.

Я завидую абсолютным кретинам, зимней спячке сурка и медведя, невозмутимости мудреца, я охотно променял бы на их бесчувственность собственное подергивание потенциального убийцы, мечтающего о преступлениях, но не переносящего вида крови.

Подобно слезе слепца, я отдаюсь на милость пространства.

Поскольку направленность наших мыслей не совпадает с порывами наших сердец, мы тайно вынашиваем влечение ко всему, что топчем.

Ядовитость Ларошфуко или Шамфора* — это их реванш за то, что мир оказался скроенным по меркам скотов. Всякая горечь скрывает в себе месть и переводится на язык системы: пессимизм — это жестокость побежденных, не простивших жизни собственных обманутых ожиданий.
[*(La Rochefoucauld) Франсуа де (1613 — 1680) — французский писатель-моралист; в сочинении «Размышления, или Моральные изречения и максимы» (1665) описывает нравы французской аристократии своего времени. (Chamfort, Sebastien Roch Nicolas; 1740 — 1794) — французский писатель]

...жизнь бывает только там, где нет внимания к жизни.

Были времена, когда женщины принимали постриг ради того, чтобы скрыть от мира самих себя: свое старение, появление морщин, постепенное уменьшение привлекательности... а мужчины, утомившись от славы и роскоши, покидали Двор, чтобы пойти по стезе набожности... Мода обращаться к религии из деликатности ушла в прошлое вместе с эпохой Людовика XIV: тени Паскаля и его сестры Жаклин [по всей вероятности, речь идет о Жаклине Арно, матери Анжелике, аббатиссе Пор-Рояля] осеняли своим незримым престижем даже самого ничтожного из придворных, даже самую пустейшую из красоток. Но Пор-Рояль разрушили, и вместе с монастырем разрушили место, больше чем что-либо другое подходившее для уединенной меланхолии.

Пока мы молоды, мы ищем себе героев: у меня были свои: Генрих фон Клейст*, Каролина фон Гюндероде, Жерар де Нерваль**, Отто Вейнигер... Восторгаясь их самоубийствами, я был уверен, что только они достигли последнего рубежа, что в смерти они обрели справедливое завершение своей несчастной или же счастливой любви, показали силу своего надломленного духа, подведя итог своим философским судорогам.

[*(Kleist) Генрих фон (1777— 1811) — немецкий писатель и поэт; вместе со своей возлюбленной совершил двойное самоубийство.
**(Nerval; наст. фам. Лабрюни, Labrunie) Жерар (1808— 1855) — французский писатель, поэт, литературный критик; покончил с собой.]

Я обнаружил у людей столь ничтожно малую толику возвышенной решимости и столь большую снисходительность к собственному старению, что, отвернувшись от них, я принял решение покончить с собой до того, как мне исполнится тридцать лет. Но годы шли, и я терял свою юношескую гордыню: каждый день, подобно уроку смирения, напоминал мне, что я еще жив, что продолжаю общаться с прогнившими от жизни людьми, я предаю свои грезы.

«Нет избранных, — повторял я себе, — кроме тех, кто предает себя смерти». Даже теперь я больше уважаю повесившегося консьержа, чем живого поэта.

Чоран (Сиоран) «Искушение существованием» (1956)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...