Friday, October 06, 2017

Прекрасный жребий Робинзона лишь Робинзон не понимал/ Sasha Chorny, poetry, vol.2

Стихотворения, написанные в эмиграции и не входившие в прижизненные издания поэта (1920–1932)

...По базару вялым шагом, как угрюмые быки,
Шли в суконных шлемах чуйки, к небу вскинувши штыки.
Дети рылись в грудах сора, а в пустых мучных рядах
Зябли люди с жалким хламом на трясущихся руках.
«Возвратились?» – тихо вскликнул мой знакомый у ворот,
И в глазах его запавших прочитал я: «Идиот».
«Батов жив?» – «Давно расстрелян». – «Лев Кузьмич?» –
– «Возвратный тиф». –
Все, кого любил и знал я, отошли, как светлый миф...
Ветер дергал над Чекою палку с красным кумачом,
На крыльце торчал китаец, прислонясь к ружью плечом,
Молчаливый двор гостиный притаился, как сова,
Над разбитою лампадой – совнархозные слова...
На реке Пскове – пустыня. Где веселые ладьи?
Черт слизнул и соль, и рыбу, и дубовые бадьи...
Как небритый старый нищий, весь зарос навозом вал,
Дом, где жил я за рекою, комсомольским клубом стал.
Кровли нет. Всех близких стерли. Постоял я на углу –
И пошел в Галошах Счастья в злую уличную мглу.
...
На столе письмо белело, – потаенный гордый стон,
Под жилетною подкладкой проскользнувший за кордон.
Фея – вздор. Зачем датчанке прилетать в Passy ко мне?
Я, отравленный посланьем, в старый Псков слетал во сне.

Галоши счастья - Посвящается тем, кто мечтает о советской визе [1924] [См. также]

* * *
На углу обернулась: «Ах, Жорж?!» Подбегает поношенный морж,
Сизобритый, оттенка почти баклажана, Перетянут под мышками вроде жука,
Попугайский платок из кармана, А глаза – два застывших плевка
Посмотрите на Еву: Брови – вправо, ресницы – налево,
Бедра томно танцуют канкан, Рот – коварно раскрытый капкан…
Берегись, баклажан!..

* * *
Что касается «завоеваний революции»,
О которых невнятно бормочут иные Конфуции,
То скажу, как один пожилой еврей (Что, пожалуй, всего мудрей):
Революция очень хорошая штука, –
Почему бы и нет? Но первые семьдесят лет –
Не жизнь, а сплошная мука.
[1923]

* * *
Эмигрантское

О, если б в боковом кармане Немного денег завелось,–
Давно б исчез в морском тумане С российским знаменем «авось».
Давно б в Австралии далекой Купил пустынный клок земли.
С утра до звезд, под плеск потока, Копался б я, как крот в пыли…

Завел бы пса. В часы досуга Сидел бы с ним я у крыльца…
Без драк, без споров мы друг друга Там понимали б до конца.
По вечерам, в прохладе сонной, Ему б «Каштанку» я читал.
Прекрасный жребий Робинзона Лишь Робинзон не понимал

Потом, сняв шерсть с овец ленивых, Купил в рассрочку б я коров…
Двум-трем друзьям (из молчаливых) Я предложил бы хлеб и кров.
Не взял бы с них арендной платы И оплатил бы переезд,–
Пусть лишь политикой проклятой Не оскверняли б здешних мест!..

Но жизнь влетит, гласит анализ, – В окно иль в дверь ее гони:
Исподтишка б мы подписались Один на «Руль», другой на «Дни»…
Под мирным небом, как отрава, Расцвел бы русский кэк-уок:
Один бы стал тянуть направо, Другой налево, третий – вбок.

От криков пес сбежал бы в страхе, Поджавши хвост, в мангровый лес…
А я за ним, в одной рубахе Дрожа б на дерево залез!..
К чему томиться по пустыне, Чтоб в ней все снова начинать?
Ведь Робинзоном здесь, в Берлине, Пожалуй, легче можно стать…
[1923]

* * *
Пою зеленое Гресси, Усадьбу под Парижем:   
Пруд в раме мощных тополей, Разливы зреющих полей   
И сумрак липовых аллей, Пронзенных солнцем рыжим.
Пою дремучий огород, Укроп и сельдереи,
И завитой бобами вход, И ноготки-плебеи…   

* * *
По-русски горлинка урчит, По-русски дятел в ствол стучит,   
По-русски старый парк молчит, И пёс по-русски лает.
А за оградою кольцом Французская пшеница,
Часовня с серым петухом, С навозом колесница…  
Чужие, редкие леса, Чужого неба полоса,  
Чужие лица, голоса, –  Чужая небылица…

1924, июнь Château de Gressy

* * *
День воскресный

Ах, в буднях мало красоты!.. Ей-ей, не аппетитно
Шесть дней намасливать листы На фабрике бисквитной…   
Приходишь вечером в кафе, Протянешь ногу на софе  
И, вялый с ног и до волос, Сидишь, понурив нос.

Зато воскресный день – ого! В окне кочуют тучки.
С утра – в квартире никого, Щенок и тот в отлучке.   
Завяжешь галстук пузырем, Почистишь плащ нашатырем,   
И вниз через ступеньку вскачь – На улицу, как мяч…

В Булонский лес? Спаси, Аллах! Суп из воскресных ближних
И лес бензином весь пропах Вплоть до дорожек нижних…   
Я не аскет и не злодей, Но раз в неделю без людей –   
Такая ванна для души! Где ж нет людей? В глуши.

– Где ж эта глушь? – Какой вокзал?.. Для вас ли, друг нескромный,
Я под Парижем разыскал Зеленый клок укромный?  
За старой мельницей лужок, Кольцо платанов, бережок…   
Сказать, – так дней чрез пять иль шесть Там негде будет сесть.

– Один?.. Ужель средь тихих нив Я заведу романы?
Смотреть, как на плаще средь ив, Она жует бананы?   
Вести ее в кино и в клуб, Щеку измазать краской губ,  
А в час тащить ее домой По улице немой?! Нет!

Лучше с удочкой лежать В тени над лужей синей…
Клюет ли, нет ли, наплевать! Плывет гусак с гусыней…   
А вдоль шоссе шатры вершин, Зудит пчела, и ты один…   

Бисквитной фабрики уж нет,– В воде закатный свет.
Под вечер встанешь и пойдешь На свет огней вокзальных.
У низкой станции галдеж И сотни пар двухспальных.   
В вагон протиснешься угрем, Мелькнут каштаны за бугром,   
Поля – огни – дома – мосты… Намасливай листы!
[1925]

* * *
За час от шального Парижа – Сто метров зеленой земли!
У желтой калитки теленок, В кустах контрабасят шмели.   
Подсолнух дежурит у входа, В столовой складная постель,   
На грядках капуста в кудряшках… Цыпленок клюет каротель…    

Женился б на беженке Кате, Кота бы завел…     
Она бы валялась в кровати, А он бы ей кофе молол.
По мудрым канонам природа, – Когда седина в бороде,–
Невольно влечет человека Сидеть на своей борозде…   

*
...Вставал он, как зяблик, легко...

* * *
Нацедив студеной влаги В две пузатые баклаги,
Я следил у водоема, Как, журча, струилась нить.
Потный мул в попоне гладкой Мордой ткнул меня в лопатки:
Друг! Тебя заждались дома, – Да и мне мешаешь пить!..

* * *
Есть белое и красное киянти. Какое выпить ночью при луне,
Когда бамбук бормочет в вышине И тень платанов шире пышных мантий?
Пол-литра белого, – так жребию угодно. О виноградное густое молоко!
Расширилась душа, и телу так легко. Пол-литра красного теперь войдет свободно.

* * *
Олеандра дух тягучий – Как из райского окошка,   
А над ним в помойной куче Разложившаяся кошка.   
Две струи вплелись друг в друга… Ах, для сердца не отрада ль:   
Олеандр под солнцем юга Побеждает даже падаль.
[1923]

* * *
В гостинице «Пьемонт» средь уличного гула
Сидишь по вечерам, как воробей в дупле.   
Кровать, комод, два стула И лампа на столе.
Нажмешь тугой звонок, служитель с маской Данте
Приносит кипяток, подняв надменно бровь.   
В душе гудит andante, Но чай, увы, – морковь.
На письменном столе разрытых писем знаки,
Все непреложнее итоги суеты:   
Приятели – собаки, Издатели – скоты.

* * *
Дома-шкатулки – стильные комоды Бездарно врезались в кудрявый сон холмов.
Все гуще человеческие всходы, Все больше надо улиц и домов

* * *
Заколочены все двери. Вилла – старый склеп.
Боги – в язвах, люди – звери. Разве ты ослеп?
[1925]

* * *
Эй, воробьи, не драться! Мне триста лет сегодня,
А может быть, и двадцать, А может быть, и пять.
[1928]

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. // Том 2. Эмигрантский уезд

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...