Monday, November 27, 2017

А ты, значит, не патриот? В тебе нет подъема/ Russian soul - Panteleimon Romanov

Обед состоял из окрошки с квасом и щей, таких горячих и жирных, что от них даже не шел пар, и стояли они, как расплавленная лава. Жаркое потонуло все в масле.
– Что ж это вы делаете? – сказал Андрей Христофорович.
– А что? – испуганно спросил Николай.
– Да ведь это надо луженые желудки иметь, – жиру-то сколько.

...проснешься утром, так и сосет и томит, даже тошно. А слюни вожжой, вожжой.
– Что? как? – переспросил Андрей Христофорович.
– Вожжой, – сказал Николай.
– Умирала, совсем умирала, – сказала Липа, горестно глядя на Варю.
– Так это у нее и есть катар. Ей ничего жирного, ни кислого нельзя, – умереть можно.
– Нет, бог милостив, квасом с водкой отходили, – сказала Липа.

Ели все ужасно много и больше всех Липа. Так что даже девочки останавливали ее. – Бабушка, довольно вам, перестаньте, Христа ради.

После холодного кваса, который наливали по целой тарелке, по две, ели огневые жирные щи, потом утку, которая вся плавала в жиру, потом сладкий пирог со сливками. Потом всех томила жажда, и они опять принимались за квас. А Варя, наклонив горшочек с маринадом, нацеживала в ложку маринадного уксуса и пила.
– Ну, что вы делаете, Варя? – крикнул Андрей Христофорович. Варя испугалась и уронила ложку на скатерть.

– У вас день как распределяется? – спросил Андрей Христофорович.
Николай не понял.
– Как распределяется? Что распределяется?
– Ну, когда вы встаете, работаете, обедаете?
– Ага! Да никак не распределяется. Как придется. Живем неплохо и стеснять себя незачем. И ты, пожалуйста, не стесняйся. Я вот нынче встал в три часа: собаки разбудили, пошел на двор, посмотрел, а потом захотелось чаю, сказал Варе самовар поставить, а в 8 часов заснули оба. Так и идет.

Когда Николай вернулся, Андрей Христофорович не спал и, стоя поодаль от кровати, смотрел на нее, как будто там обнаружилось что-то живое.
– Что ты? – спросил с треногой Николай.
– Не знаю, как тебе сказать… У тебя тут столько клопов…
Николай освобождение вздохнул. – Фу-ты! Я уж думал, какая-нибудь неприятность… Что же, кусались? Ах, собаки! Нас что-то не трогают.
– Никогда, – подтвердила подошедшая Варя. – Это они на свежего человека полезли. А вот суток трое пробудете, они успокоются. Я их, пожалуй, помажу чем-нибудь.

– Да, – сказал Николай, – каждый день одеваться да чиститься, – это с тоски помрешь. Это ты, должно быть, за границей захватил.

Прямо перед домом было огромное пространство, слившееся с ржаными полями и уходившее в безграничную даль. Но его все досадно загораживали выросшие целой семьей какие-то погребки, свинарники, курятники, расположившиеся перед окнами в самых неожиданных комбинациях.

– Ну, а все-таки, что поделываешь?
– Да как сказать… мало ли что? Весной, еще с февраля семена выписываем и в ящиках сеем.
– Какие семена?
– Огурцы да капусту.
– Потом?
– Потом… ну, там сенокос.
– Подожди, как сенокос? Сенокос в июне, а от февраля до июня что?
– От февраля до июня?.. Ну, мало ли что, сразу трудно сообразить.
– А что ж не наверстаем, что ли? – сказал Николай, – придет вдохновение, и наверстаем.
– Нате орешка, – сказала Варя.
– Нет, спасибо. Зачем же ждать вдохновения?
– А без этого, голубчик, ничего не сделаешь, – сказал Николай, махнув рукой.
– Так его и ждать?
– Так и ждать.
– А если оно не придет?
– Ну, как не придет? Должно прийти. Это немцы корпят и все берут усилием, а мы, брат…
– Да, именно, нужно постоянное усилие, – сказал профессор, – усилие и культура.
– А душу-то, милый, забываешь, – сказал ласково Николай.

Здесь жили без всякого напряжения воли, без всяких усилий, без борьбы. Если приходили болезни, они не искали причины их и не удаляли этих причин, а подчинялись болезни, как необходимости, уклоняться от которой даже не совсем и хорошо. Зубы у них портились и выпадали в сорок лет. Они их не лечили, видя в этом что-то легкомысленное.
– Ей уж четвертый десяток, матушке, а она все зубки свои чистит, – говорила про кого-нибудь Липа.
– А уж мать четверых детей, – прибавлял кто-нибудь.
Если у них заболевали зубы, они обвязывали всю голову шерстяными платками, лезли на стену, стонали по ночам и прикладывали, по совету Липы, к локтю хрен.

– Против природы не пойдешь, – говорил, идя следом, Николай.
– Как не пойдешь? – сказал один раз Андрей Христофорович, возражая на подобное замечание. – Что ты вздор говоришь? Вот мне пятьдесят лет, а у меня все зубы целы.
У Николая на лице появилась добродушно-лукавая улыбка.
– А в сто лет у тебя тоже все зубы будут целы? Ага! То-то, брат. Два века не проживешь.

Николай, несмотря на свои 44 года, был совсем старик, с животом, с мягкими без мускулов руками, без зубов. И когда Андрей Христофорович по утрам обтирался холодной водой и делал гимнастику, Николай говорил:
– Неужели так каждый день?
– Каждый. А что?
– Господи! – удивилась Липа.
– И зачем вы себя так мучаете? – говорила Варя. – Смотреть на вас жалко.

И никто ни разу не спросил профессора о чужих краях, о его путешествиях. Только один раз племянница поинтересовалась узнать, правда ли, что в Италии живут на крышах.

Десять раз Авенир говорил Андрею Христофоровичу: – Ну-ка, расскажи, брат, как вы там, европейцы, живете. – Но с первого же слова перебивал брата и пускался рассказывать про себя.

– Наши аэропланы, брат, самые лучшие в мире. В три раза лучше немецких. У них неуклюжая прочность и только, а у нас!..
– Откуда ты это знаешь? – спросил Андрей Христофорович, которому хоть раз хотелось найти основания их суждений.
– Как откуда? Мало ли откуда? Это даже иностранцы признают. А ты, значит, не патриот?
– Кто же тебе это сказал?
– По вопросу, брат, видно, и вообще по холодности. В тебе нет подъема. Это нехорошо, брат, нехорошо.

– Ну, брат, – сказал Авенир (он даже опечалился), – тебя, милый мой, Европа, я вижу, подпортила основательно.
– Чем подпортила?
– Об удобствах уж очень заботишься.

Все комнаты, с низенькими потолками, оклеенными бумагой, были завешены сетями – рыболовными, перепелиными, западнями для мелких птиц, насаженными на дужки из ивовых прутьев. А над постелями – ружья и крылья убитых птиц. И везде валялись на окнах картонные пыжи, машинки для закручивания ружейных гильз. Нравы были несколько грубоваты. В особенности у старшего сына Петра, который травил деревенских собак и ел сырую рыбу.

И наступила тишина, как будто уехала толпа разбойников или людоедов.

И он на обеих ладонях разложил огромного карпа, который, лежа, загибал то хвост, то голову.

А земля-то: нигде такой земли не найдешь. Что ни посади, все вырастет. Захочешь дыни – дыни будут расти, винограду – и виноград попрет. – А у тебя и дыни есть? – Нет, только огурцы да капуста пока, а если б захотеть!.. Стоит только рукой шевельнуть!

– Ну, милый, одним простором не проживешь. Нужна работа. – Да над чем работать-то? – Как над чем?! Теперь и ты спрашиваешь, над чем работать?
[...] Я пол-Европы объехал, и никто даже не спросил меня ни разу, как и что там. А все отчего? – От самоуверенной косности.
[...] Ты живешь тут и ничего не видишь, не видишь никаких людей, никакой другой жизни и заранее ее отрицаешь. Все эти две недели мы только и делаем, что говорим и все ниспровергаем, а между тем я не могу добиться пустяка: послать в город.
[...] Вы не верите ни знаниям, ничему. Я приехал сюда, – слава богу, человек образованный, много видел на своем веку, много знаю, а я чувствую, что вы не верите мне. У вас даже не зародилось ни на минуту сомнения в правильности своей жизни…
когда оглянешься кругом и видишь, как вы тут от животов катаетесь, а мужики сплошь неграмотны, дики и тоже, наверное, еще хуже вашего катаются, каждый год горят и живут в грязи, когда посмотришь на все это, то чувствуешь, что каждый уголок нашей бесконечной земли кричит об одном: о коренной ломке, о свете, о дисциплине, о культуре.

Распечатали конверт. Там было короткое извещение: Липа умерла. Отчего – неизвестно. Пришла с пасеки, съела две тарелки окрошки, а к вечеру и померла. Все удивились. Катя перекрестилась и долго утирала слезы. И все вспоминали, какая была хорошая старушка – Липа. – Теперь без нее плохо будет Николаю, – сказал Авенир, – заболеет кто – лучше ее никто не знал, как помочь. – И отчего умерла, – сказала Катя, – хоть бы болезнь какая была… – Ну, да смерть окладное дело, все туда пойдем. А жаль, заговоров одних сколько знала.
А потом заговорили о другом и через полчаса уже забыли про Липу.

...Кланяйся, брат, Москве, скажи ей, что за нею стоит сила. Вот она! – И он с размаху ударил по плечу Петра, который даже не пошатнулся. – Уж она себя покажет в случае чего. А, Петух? Петр повернул свою огромную на толстой шее голову и вдруг, не удержавшись, усмехнулся так, что профессору стало жутко. Такая усмешка появлялась у Петра, когда Павел рассказывал про него, как он один с своим «Белым» травил десяток деревенских собак.

Пантелеймон Романов. Русская душа

**
Panteleimon Romanov's short stories are also on the horizon: 'A Russian Soul' should be required reading for everyone concerned with Russia but who would prefer to laugh than to weep. - source

Friday, November 24, 2017

эмигрантские серые дни.../ Sasha Chorny - articles (1922-1925)

На русском Парнасе уже давно творится неладное. «Язык богов» – прозрачный и мудрый – надолго и прочно оболванен самовлюбленной фиксатуарной слизью «поэз», звериным рыком маяковщины, полированной под палисандр, но дряблой внутри, как осина, брюсовщиной, мутно-кустарными откровениями новых скифов с Мало-Подьяческой (так хорошо изучившими словарь Даля) и бессчетным числом плетущихся в хвосте «имажинистов», или как там они еще себя кличут, – вяло и убого симулирующих эпилепсию своих более одаренных старших собратьев.

**
Зинаида Гиппиус. Стихи [Новости литературы. Берлин. 1922]
Но вопреки последней тоске и отчаянью, «Дневник» заканчивается непобедимым упорным призывом к самому себе в стихотворении «Будет»:
Ничто не сбывается, А я верю.
Везде разрушение, А я надеюсь,
Все обманывают, А я люблю…

**
«Собачья доля»
Не только чеховской или толстовской, но хотя бы андреевской или купринской силы в изображении четвероногих им не удалось достичь. Малоубедительны, маложизненны герои «собачьей доли», а оттого не производит должного впечатления ни их доля, ни попутно и в связи с их участью рисуемая судьба людей. И, может быть, если бы вместо неудавшегося проникновения в «собачий мир» авторы ограничились чисто внешними полуфотографическими изображениями рисуемых ими «происшествий», то рассказы много выиграли бы и в силе, и в художественной правде, и в красоте.

Примечания: Голос России (Берлин). 1922. 12 февраля. Подпись: А. Г-ъ. Отнесено к dubia.

Ирецкий В. Я. (наст. фамилия Гликман; 1882–1936) – прозаик, критик, журналист, заявивший о себе как беллетрист еще до революции. В годы гражданской войны заведовал библиотекой Дома литераторов в Петрограде, выпустил сборник рассказов «Гравюры», куда вошли тонкие сюжетные стилизации на темы старины. Осенью 1922 года был выслан из Советской России вместе с другими оппозиционно настроенными философами, учеными и писателями. Обосновался в Берлине, активно сотрудничал в эмигрантской печати, выпустил несколько книг прозы.

Лабуле де Л. (1811–1883) – французский публицист и сказочник. Наибольшую славу снискала его сказка-сатира «Принц-Собачка» (1868) – острый памфлет на Наполеона III, повествующий о принце, который умел превращаться в собачку и узнавать правду о бедствиях народа, о лицемерии и продажности придворных.

…чеховской или толстовской […] андреевской или купринской силы в изображении четвероногих. – По всей видимости, речь идет о ставших хрестоматийными рассказах о животных: «Холстомер» Л. Толстого, «Каштанка» и «Белолобый» А. П. Чехова, «Кусака» Л. Андреева, «Белый пудель» и «Изумруд» А. Куприна.

**
Передоновщина*
...но предпочитает книгам кинематограф и эмигрантские кабаки кабардинско-боярского стиля.

Примечания:
РГ. 1924. 6 ноября. Рецензия на книгу А. М. Ремизова «Кукха. Розановы письма». Берлин.
Категорическое неприятие эстетики и нравственных основ мира, созданного А. М. Ремизовым, – мира эксцентричного, игрового, юродивого – касается не только этой статьи Саши Черного. Вот что поэт писал в 1921 году А. И. Куприну: «Ремизовы, Белые – язык профессиональных юродивых, надменно-манерные периоды задом наперед, а внутри мыслишки ценою в дырку от бублика. Откуда они? И ведь талантливые люди, вот что обидно, но растягивать талант, как резинку, до гения – нельзя безнаказанно никому» (Куприна К. А. Куприн – мой отец. М., 1979. С. 217). Едва ли подобный подход с позиций здравого смысла давал возможность адекватно осмыслить такую противоречивую фигуру, как Ремизов, чьи эротические непристойности, религиозные кощунства, психологические откровения и словесно-стилистические «загогулины» располагались, по выражению Иванова-Разумника, «между Святой Русью и обезьяной».
М. И. Цветаева в своем эссе «Поэт о критике» уничижительно упомянула эту рецензию Саши Черного среди статей «непристойных». Впрочем, критический отзыв Саши Черного о Ремизове не помешал дальнейшим творческим контактам двух писателей – знатоков и ценителей народной словесности. Известно, что 27 мая 1928 года они провели совместный литературный вечер в Медоне. Саша Черный как составитель альманаха «Русская земля» привлек к участию Ремизова. Встречались они и в дружеской компании, собиравшейся в мастерской художника И. Билибина.

Передоновщина – выражение это, вошедшее в литературно-речевой обиход в начале XX века, образовано по фамилии героя романа Ф. К. Сологуба «Мелкий бес» (1907) – инспектора гимназии Передонова. Для современников в этом образе доносчика, мелкого пакостника и истязателя был воплощен, по словам А. А. Блока, «ужас житейской пошлости и обыденщины, а если угодно – угрожающий знак страха, уныния, отчаянья, бессилия. Этот ужас Сологуб окрестил „Недотыкомкой“» (Блок А. А. Собр. соч. Т. 5. М. – Л., 1962. С. 162).

Розанов В. В. (1856–1919) – необычайно интересная и противоречивая фигура в русской философии и публицистике конца XIX – начала XX века. С А. М. Ремизовым был близок и творчески связан многие годы. Примечательна запись, сделанная В. В. Розановым в дневнике: «Ремизов А. М. Один из умнейших и талантливейших в России людей. По существу, он чертенок-монашенок из монастыря XVII в. Весь полон до того похабного, что после него всегда хочется принять ванну» (Литературная учеба. М., 1989. № 2. С. 119–120). Об отношении Саши Черного к В. В. Розанову известно немного – в письме к А. М. Горькому (1912) поэт поместил в виде приписки эпиграмму, представляющую, по-видимому, отклик на книгу Розанова «Уединенное» (1912):
В уединенном месте на вокзале
Мне бросилась в глаза престранная строка:
«Халат-халат! Купи мои скрижали!»
Брат Розанов, не ваша ли рука?

**
«Роза Иерихона» [РГ. 1924. 29 ноября. Рецензия на книгу И. А. Бунина «Роза Иерихона»]
Художественная литература в лапах новых таперов. Неудачники и кустари вылезли из всех щелей. Одних поэтов хватило бы на население губернского города. Проза – вычурно-телеграфный код, с устремлением в зоологический натурализм фирмы Пильняк и К°, либо бульварно-циничная эренбурговщина, – семечки, товар дешевый и ходкий. Сотни сезонных гениев, сотни взаимно заушающих одна другую теорий.

...какое чуткое внимание к тихим дням человеческой жизни в их полноте и обреченности…

«Сны Чанга» из того же круга. Любовь зверя к человеку. Быть может, зверь слишком очеловечен. Упрекнем ли художника? Когда человек звереет, невольно обращаешь глаза к зверю: не научит ли хоть он?

**
«Вечерний день» (Н. А. Тэффи. Рассказы. Изд. «Пламя». 1924)

«Женщина-писательница» – сочетание этих слов не звучало гордо у нас в России, Аполлон был излишне жесток к прекрасному полу, и целая плеяда: Вербицкая – Нагродская – Чарская – Лаппо-Данилевская и пр. – приучили даже среднего читателя ухмыляться при виде женщины, берущейся за перо. Но обрушив на нас многотомный поток дамской беллетристики, строгий Аполлон сжалился и послал нам в награду Тэффи. Не «женщину-писательницу», а писателя – большого, глубокого и своеобразного. И новая «серьезная» Тэффи так же радует нас и пленяет, как и Тэффи – автор милых лукавых песенок и юмористических сочных набросков.

[Примечания:
РГ. 1924. 12 декабря. Жизненные и литературные пути двух писателей, причисленных к сатирическому цеху – Н. А. Тэффи и Саши Черного, – пересекались не раз. В России – это было сотрудничество в «Сатириконе», в эмиграции – совместное участие в литературных вечерах и благотворительных мероприятиях.
В период работы в редакции «Жар-Птицы» Саша Черный опубликовал рассказы Н. А. Тэффи «Соловки», «Анюта», «Поручик Каспар» и ее стихи. Однако данная рецензия едва ли не единственно непосредственное свидетельство того, что поэт с пристальным вниманием и симпатией относился к ее творчеству.
Что касается Тэффи, то известно лишь, что на вечере памяти Саши Черного в Париже 4 декабря 1932 года она выступила с чтением рассказа, посвященного поэту. Скудость сведений о взаимоотношениях двух писателей, чьи имена в литературе часто ставятся рядом, объясняется, по-видимому, тем, что, живя в Париже, они не были близки в чисто житейском плане, имея разные круги общения.
Вот что сказано о Тэффи в воспоминаниях А. Ладинского: «Она была вне нашей поэтической богемы, предпочитала ей буржуазное общество. В эмиграции Тэффи считалась русской Колетт и была кумиром русских дам из Пасси и Отей, где обосновались эмигранты побогаче, дельцы, „прокатчики фильмов“» (РГАЛИ, ф. 1337, оп. 4, ед. хр. 11).]

**
Тридцать пять лет
Величайшие мастера – Достоевский и Гейне в свое время сменяли кисть художника на шпагу публициста, повинуясь чувству гражданского долга. Глеб Успенский делал это в продолжение всей своей многострадальной жизни. Им, безотносительно от личного мастерства, было несоизмеримо легче: перед ними был человекообразный враг, с которым можно было обороняться одним оружием, не уподобляя слово крику вопиющего в пустыне. «Большевизм» – каменная, обрызганная кровью стена, от которой все человеческие слова отскакивают и распыляются в пространстве, и художник, обличающий красную ложь, неизбежно уподобляется Дон-Кихоту. Что ж: не напрасно мы так любим Дон-Кихота и так равнодушны к практическому благоразумию его слуги.

Все мы переживаем теперь четвертую жизнь. Первая протекала когда-то в России широко и беспечно, вторая тревожная и глухая – пришла с первых дней войны, третья – жалкое подобие жизни, которое мы влачили при большевиках, четвертая – эмигрантские серые дни…

**
«Опыты» Брюсова [РГ. 1925. 26 февраля]
…парнасский сноб, так умело имитировавший поэта. – Многие современники Брюсова были поражены несовпадением его личности как человека и притязанием на роль вождя символизма, великого знатока и безупречного мастера поэзии. Недаром отзывы и суждения о нем зачастую жестоко-нелицеприятны. Одно из них принадлежит Л. Н. Андрееву: «Он очень талантлив там, где он аппарат для писания стихов, искусный механизм, который на ночь разбирают, кладут в керосин, а утром смазывают из масленки. Там же, где он должен быть человеком, он просто скотина» (Литературное наследство. Т. 72. М., 1965. С. 309).

[Примечания:
Такого Брюсова […] мы без сожаления и горечи можем отдать большевикам. – Метаморфоза, произошедшая с Брюсовым после революции, – вступление в партию большевиков, служба в советских организациях (Наркомпрос, Гукон) – многим казалась неожиданной и необъяснимой. «Часто сталкиваешься с обвинениями Брюсова в продаже пера советской власти, – писала М. Цветаева. – А я скажу, что из всех перешедших или перешедших-полу – Брюсов, может быть, единственный не предал и не продал. Место Брюсова – именно в СССР. А вспомнить […] его утопию „Город будущего“. Его исконную арелигпозность, наконец. Служение Брюсова коммунистической идее не подневольное: полюбовное» (Цветаева М. И. Об искусстве. М., 1991. С. 152).]

*
Примечания:
Аркадий Аверченко* РГ. 1925. 18 марта. На скоропостижную смерть А. Т. Аверченко, скончавшегося в Пражской городской больнице 12 марта 1925 года, откликнулись почти все печатные органы зарубежной России. В Париже состоялся вечер памяти Аверченко, устроенный 24 марта 1925 г. литературно-артистическим кружком, в котором в числе других писателей и артистов принял участие Саша Черный. В эти дни им было написано стихотворение «Сатирикон», посвященное А. Аверченко, и две статьи, опубликованные в РГ и ИР.

…никому неведомый харьковский провинциал. – Аверченко редактировал в 1916 году в Харькове сатирический журнал «Штык». Многие из тех, кто знал Аверченко, отмечали украинские истоки его юмора и характера: «в такую среду вдруг свалился, – откуда-то из харьковских бахчей, с какой-то станции Алмазной, из неторопливой, по-доброму хитрой и по-хитрому умной Хохляндии – какой-то молодой человек, с крепкими зубами, с голосом вкрадчивым и порой мягко (этот недостаток к нему „шел“) спотыкающимся» (Горный С. Аркадий Аверченко // Возрождение. Париж. 1926. 5 апреля).

Чуждый надрыва, далекий от всех интеллигентских «проклятых» вопросов, Аверченко сделал своим героем мелочи быта, а острая наблюдательность, четкое знание русской провинции, особое чувство смешного, – связанное, быть может, с его хохлацким происхождением, порой доходили до виртуозной игры в его коротеньких рассказах-анекдотах.

**
Памяти А. Т. Аверченко
...а вино в их быту было только легкой подробностью и никогда не заплетало веселых языков.

Люди, случайно сталкивавшиеся с Аверченко, когда он бывал вне круга своих – той же богемско-бесшабашной окраски лиц, помнится, не раз удивлялись: этот солидный, сдержанный человек – Аверченко? Да он вовсе не «смешной» – не острит, молчалив, вял… Они не понимали, что по той же причине прирожденные комические актеры в обыденной жизни также бывают нередко сдержанны и молчаливы. В силу, быть может, подсознательного оберегания своих сил

Еще за день до смерти, как писали об этом из Праги, он шутил и надеялся осилить свою болезнь, жить и работать… Судьба не улыбнулась на его последнюю шутку и сурово поставила точку.
[1925]

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Monday, November 20, 2017

ходил по лесам и знакомился сам с собой/ Sasha Chorny - articles (1909-1924)

Статьи и памфлеты

Опять… [Луч света. 1909. 20 января. В рубрике: «Дневник резонера»]
На днях вернулся из Финляндии. Жил в десяти километрах от Выборга, в сосновом доме со старинной мебелью, на берегу засыпанного снегом озера, две недели не читал ни одной строчки (как это было хорошо!), вставал рано, ходил по лесам и знакомился сам с собой.
Конечно, теплый сосновый дом был тут же под рукой, а мороз не опускался ниже 5 градусов, но оказалось, что лес, о котором я читал у Тургенева и Аксакова и который видел больше из окон железнодорожных вагонов, был мне таким близким и своим, как будто я родился зайцем или дятлом или вырос кустом черники под сосной…

Вся интеллигентность слетела радостно-легко и сразу, точно это была городская, служебная форма, тесная будничная, общеобязательная и потому надоевшая бесконечно.

Да, я знакомился сам с собой (в городе у меня не было для этого времени: всегда находилось что-нибудь более важное – дела, книги, знакомства, театр и пр.) и все не мог понять, откуда же появился этот новый лесной человек? Откуда эти навыки чутко воспринимать шумы ветра, странные формы древних камней и молчаливые краски бледного неба?

…А там в лесу – ни лес, ни снежное озеро, ни сильное, холодное небо не казалось декорацией, или строфами лирического стихотворения, или вообще обстановкой для того маленького «я», которое стояло на камне, жевало сухой стебель и смотрело, как заяц – уверяю вас! – как заяц, вверх на дорогу…
И, ей-богу, этот заяц ничего не украл у Гамсуна, ибо все зайцы любят лес, большие и маленькие.

Боже мой, я вернулся в Петербург!
Вернулся, да, потому что я все-таки не заяц и корой питаться не мог, а сосновый дом у озера не принадлежит мне – что мне больше осталось делать?

Уже в вагоне голова моя обратилась в кинематограф, и чем ближе к Петербургу, тем быстрее разматывал я ленту за лентой, сердце ощетинилось сразу – и непримиримо, с враждебным укором смотрел я в окно на бегущие леса…

Напротив сидел интеллигент, судя по тупому и вместе хитрому лицу – октябрист. Рядом с ним другой интеллигент чистил апельсин и корочки бросал на пол. За спиной, судя по голосу, тоже интеллигент, убежденно доказывал другому: «Вы говорите абсурд, дорогой мой!» – а другой не менее убежденно возражал: «Нет, это вы говорите абсурд!»

Потом, уже в Петербурге, когда я ехал на извозчике домой, – ветер, настоящий интеллигентный ветер, жаловался, визжал и, не зная, куда ему деваться, метался из стороны в сторону и все ныл, ныл, ныл…

Извозчик говорил что-то о Думе и о холере, но я его не слышал. Я думал о шумном, но скрытном лесном ветре, который то сгибал сильные сосны, то ласкался к ним. Я думал еще (ведь я был в Петербурге) о встречных вывесках, о пьяных отравленных людях, которых почти не было в Выборге, о красивых выборгских домах и нелепых петербургских, о сборнике «Знание», который я читал в вагоне, о завтрашнем дне и о многом другом.

Вечером я одел крахмальный воротничок (двойной) и пошел на Андрея Белого.
Вокруг меня сидело много интеллигентов (некоторые были без воротничков, в русских рубахах, но они тоже были интеллигенты) – и все мы слушали Андрея Белого.
У Андрея Белого оказались безукоризненные манжеты и жесты высокой выделки.
Андрей Белый сказал нам, что для него, чтобы определить, что такое искусство и какое его место в жизни, нужен целый ряд лекций, а так как времени у Андрея Белого нет, то он будет говорить кратко и просто, по-мужицки…
Дальше я ничего не понял. Сосед мой делал вид, что понимает, но притворство явно металось на его измученном лице.
О, никогда еще в жизни не слышал я, чтобы мужики выражались так темно и деликатно. Но потом я вспомнил, что в моей голове шумит еще финляндский лес и что это он мешает мне слушать. Тогда я встал и тихонько вышел, купил на улице «Биржевые» и, прижимаясь к домам, ежась и закрывая глаза, пошел с ужасом домой.
Боже мой, я вернулся в Петербург!
[1909]

**
«Хорошие авторы»
И вот здесь, за рубежом, сколько раз мы с вами тайно подымали глаза к знаменитым парнасцам-европейцам. Не к Лиге наций, корректно регистрирующей погромы и разгромы государств, идеологий и количество оторванных голов, не к конференциям дипломатов, притворяющихся, что тигр, если ему дать небольшой заем и сделать маникюр, станет настоящим вегетарианцем… Запах нефти заглушил запах крови – какая уж тут к черту сентиментальность!

Но знаменитые европейцы молчали. Мелкий шершавый эпизод с бурами* привлек в свое время к себе больше внимания, чем гибель колоссальной страны, родины Толстого и Достоевского («Толстоевского», по утверждению одного европейца-интеллигента).

Примиримся мы и с этим. Не клянчили, вырванных ноздрей не демонстрировали, ничего не просили ни для себя, ни даже для осиротелых русских детей. Обходились своими силами. Кто надорвался, кто сгорел, как Л. Андреев со своим «S. О. S.», другие – «там» в СССР молчали и молчат, сдавленные красным намордником.

Впрочем, не все евразийские парнасцы безмолвствовали. Уж лучше бы все! То один, то другой из них слетает на неделю в комфортабельном аэроплане в страну красной лучины, вставит розовый монокль в глаз и сразу все поймет и всему поверит. Электрификация, города-Афины, университеты для Катюш Масловых, крестьяне читают Уэллса в подлиннике, и в каждой избе девушки на серпах и молотах играют пролетарские гимны. Гид из породы Чуковских все это, разумеется, объяснит и даже не улыбнется, – привык уж.

А потом, вернувшись, в тиши своей барской виллы, семидневный Одиссей в поучение нам, бездомным, коренным русским гражданам, надменно ухмыляясь, напишет, что «Советы – лучшая власть в мире» (для нас, конечно, – не для него), что мы, слепые кроты, ничего не понимаем, что на его глазах ни разу никого не удавили, а он верит только «собственным глазам». С таким же успехом он должен был бы отрицать и татарское иго, и нашествие гуннов на Европу, и прекрасные дела Нерона, и сожжение Гуса, и многое другое, что он «собственными глазами» не видел.

Господи, до чего тошно писать об этом! Все ведь они, словно на подбор, тончайшие скептики, люди с рентгеновским, проницающим насквозь зрением. Отчего же наши – Тургенев, Глеб Успенский, Толстой и иные, попадая за границу, не слепли, не пресмыкались, становились еще зорче и сдержаннее? А ведь СССР – грубо размалеванный лубок в сравнении с той Европой, которую большим русским людям приходилось видеть.

Кое-кто из крупных европейских имен, слава Богу, начинает прозревать и остывать. Но Уэллс и Бернард Шоу сочли нужным на днях лишний раз вписать свои имена в книгу знатных гостей на роскошном советском рауте в Лондоне. Большинство дипломатических представителей не приехали, командировав на раут мелких чиновников. Кто командировал Уэллса и Б. Шоу – неизвестно. Мировая совесть, носителями которой они являются? Двумя буревестниками во фраках стало больше.

Итог мы подведем сами. Карамзин когда-то утверждал категорически: «Я уверен, что дурной человек не может быть хорошим автором».

Мы тоже были в этом уверены. Даже слишком. До того, что весь свой интеллигентский иконостас сверху донизу увешали хорошими авторами-человеками от Горького до грошового Тана-Богораза включительно.

Но сегодня мы с душевным прискорбием утверждаем столь же категорически: хороший автор может быть никаким человеком, может быть даже общественно-отвратительным человеком, – слепым, тупым и ничтожным. Никому не возбраняется.

В той же мере, как и любой хороший пианист, хороший живописец и хороший балетмейстер. Ибо словесно-каллиграфический талант, даже самый блестящий, – одно, а талант чуткого и справедливого сердца – совсем иное. Вот собаки, например, последним талантом обладают зачастую, хотя ни романов, ни повестей не пишут.

И раз навсегда запомним: у негров была своя Бичер-Стоу, белая женщина, всколыхнувшая своей книгой немало тупых, заплывших нефтью душ. Для нас такой Бичер-Стоу в Европе не нашлось.

[Примечания: РГ. 1924. 13 ноября.

…эпизод с бурами. – Имеется в виду война Великобритании против южноафриканских республик Оранжевого свободного государства и Трансвааля в 1899–1902 годах. Борьба буров с английскими колонизаторами имела резонанс во всем мире, в том числе и в России.

Но знаменитые европейцы молчали. – Реакция крупнейших писателей Запада на произвол, творившийся в советской России, не раз вызывала возмущение эмигрантской прессы. Так негодовал И. А. Бунин: «…Четыре года реками, морями текла кровь в России, и давно ли сама Чека опубликовала, что по ее подсчету – только по ее подсчету! казнено около двух миллионов душ. Гауптман, друг пролетариата, „несущего в мир новую, прекрасную жизнь“, не проронил ни словечка. <…> Гауптманы молчали и только кивали головой на уверения „русской демократии“, что все это пустяки по срав нению с величием „великой русской революции“ и что надо „верить в великий русский народ и его светлое, демократическое будущее…“» (Бунин И. А. Голубь мира // Слово. Париж. 1922. 31 июля).

…сгорел, как Л. Андреев со своим «S.O.S.». – За полгода до смерти, в феврале 1919 года, Л. Н. Андреев опубликовал в газете «Общее дело» памфлет «S.O.S.». Он призывал правительства США, Англии и Франции не входить ни в какой альянс с большевиками и прийти на помощь России, гибнущей под властью большевиков.

…гид из породы Чуковских все это, разумеется, объяснит. – Язвительная реплика Саши Черного в адрес К. И. Чуковского едва ли справедлива. Активное участие Чуковского в первые годы Советской власти в культурной жизни Саша Черный объяснял приспособленчеством. Разъяснение на этот счет содержится в открытом письме К. И. Чуковского. «Одна дама сказала мне: как можно читать для советских детей. Я всем существом ощущал, что советских детей нет, а есть русские дети, точно так же, как нет советских солдат, советских моряков, а есть плохие или хорошие русские люди. Потому то я был фактическим врагом саботажа в области культурной работы: читал лекции красноармейцам, матросам и радовался, узнавая их ближе» (Голос России, Берлин. 1922. 16 июля).

…Уэллс и Бернард Шоу... – Знаменитые английские писатели с интересом следили за революционными процессами, происходившими в России, приветствовали экономические и общественные преобразования. Публичные их высказывания не оставались не замеченными в печати зарубежной России: «Но, признаюсь, удивил нас своим покровительственным уклоном в симпатии к большевизму замечательнейший из современных писателей Бернард Шоу. Ему ли, думалось, обладающему скептическим умом, необыкновенной точностью и остротой мысли, ему ли проницательному смелому насмешнику – ему ли навязать себе роль арбитра в той чертовой трагикомедии, которую до сих пор не понимают: ни ее авторы, ни ее исполнители, ни миллионы статистов-жертв» (Куприн А. Прозревают // РГ. 1924. 18 декабря).

«Я уверен, что дурной человек, не может быть хорошим автором» - из статьи Н. М. Карамзина «Что нужно автору».]

**
Знакомый мой, высланный в свое время за неподходящее выражение глаз из пределов СССР...

*
Читал статьи иностранных корреспондентов, контрабандные письма из России… Читал и советскую стряпню: иногда и ложь показательна, если привыкаешь к языку шулеров.

*
Искусство, как известно, аполитично. И большевики, высокие покровители свободных художеств, у себя дома всемерно проводят этот принцип. Перекраивают на псевдопролетарский фасад старые оперы, книгу, вплоть до детской азбуки, сделали орудием самой низкопробной пропаганды, и даже в балете, – на что уж аполитична Терпсихора, – дряблыми и толстыми ногами Дункан наглядно изображала торжество мировой революции.

*
А мелочь, левые мазилки, конечно, ставку свою сделали не зря. Ведь раздолье какое… Ни знания, ни таланта, ни своеобразия. Приложись только верноподданно к красной туфле М. Ф. Андреевой, опусти раскаявшиеся глаза к советскому подножию и вмиг из недоучки, полуголодной богемы попадешь в привилегированную касту советских гениев. Заслуга ведь немалая: здесь, в сердце Европы, на показательной культурной выставке помочь своим новым господам создать советские декорации. Пусть полуграмотно, пусть коряво, – корявость, то есть зачастую просто неумелость, прикрытая кое-каким новаторством, – давно ведь стала новым декоративным стилем.

*
...отвратительных еженедельников из угловых лавочек.

*
Они живут рядом с нами – русские дети, маленький народ, не знающий России. […] Так комнатная, родившаяся в клетке белка, никогда не видавшая своей лесной родины, жадно внюхивается в каждую хвоину брошенной ей еловой ветки. Всмотритесь пристальнее: пройдет минута, и в каждом движении перед вами заправский лесной зверек.

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Saturday, November 18, 2017

окопный солдат вроде как святой/ Sasha Chorny - Soldiers' tales (1930s)

Солдатские сказки

Ослиный тормоз [Заря (Харбин). 1931. 12 апреля]
– Никак нет… Ослы поют. Погонщик через переводчика сказывает, будто они завсегда в полнолунную ночь в восторг приходят, кто кого перекричит. Занятие себе такое придумали, Ваше Сиятельство… – Ишь ты, скажи на милость.

Чего делать? Приказать им в мешки морды завязать? За что ж тварь мучить, погонщика обижать… Поколеют, не солдат же в дышла впрягать. И животная полезная, из жил тянется, в гору ли, с горы, – ей наплевать. Соломы дадут – схряпает, не дадут – солдатскую пуговку пососет. Экая оказия!..

**
Кавказский черт
В тую пору одинокий кавказский черт по-за тучею пролетал, по сторонам поглядывал. Скука его взяла, прямо к сердцу так и подкатывается. Экая, думает, ведьме под хвост, жисть! Грешников энтих, как собак нерезаных, никто сопротивления не оказывает, хочь на проволоку их сотнями нижи. Опять же, кругом никакого удовольствия: Терек ревет, будто верблюд голодный, гор наворочено до самого неба, а зачем неизвестно… Облака в рот лезут, сырость да серость, – из одного вылетишь – ныряй в другое…

Маленький начальник страшней сатаны.

Министр, жидкий старичок в густых эполетах...

Кавалерию, особливо легкую, – мыльное войско, – начисто срежу… Только пыль от них да горничные пухнут.

Государство наше, поди, поболее Турции, а живем кисло. Голова в золоте, тело в коросте. Дворцы да парады, кумпола блестят, в тиатрах арфянки гремят, гостиные дворы финиками-пряниками завалены, – а у нас в деревне кругом шестнадцать. Леший в дырявом лапте катается, сороковкой погоняет, онучей слезы утирает…

...свои бросили, чужой пожалел, водой попоил.

**
Мирная война
Пришел солдатик, смотреть не на что: из себя михрютка, голенища болтаются, фуражка вороньим гнездом, – даром что сам мастер. Однако бесстрашный: в тряпочку высморкался, во фронт стал, глаза, как у кролика, – ан смотрит весело, не сморгнет.
– Как звать-то тебя?
– Лукашкой, ваша милость. «Трынчиком» тоже в швальне прозывают, да это сверхштатная кличка. Я не обижаюсь.
– Фуражки шьешь?
– Так точно. Нескладно, да здорово. А в свободное время лечебницу для живой твари содержу.
– Какую еще лечебницу?
– Галчонок, скажем, из гнезда выпадет, ушибется. Я подлечу, подкормлю, а потом выпущу…
– Скажи, пожалуйста… Добрый какой.
– Так точно. Веселей жить, ежели боль вокруг себя утишаешь.
...
– Ладно. Однако смотри, Лукашка… Ежели на смех меня из-за тебя, галчонка, подымут, – лучше бы тебе и на свет не родиться.
– Не изволь пужать, батюшка. Раз уж родился, об чем тут горевать…

...
Кликнули к себе короли в павильон Лукашку.
– Что ж, молодец, дело свое ты справил. Чем тебя наградить, говори, не бойся. На красавице женить, альбо дом с точеным крыльцом построить?
Высморкался Лукашка в тряпочку, во фронт стал, отвечает:
– Дом у меня везде. Где я нужен, там и мой дом. Красавицы мне не надо, из себя я мизерный, ей будет обидно. Да и мне она, человеку кроткому, не с руки. Соблаговолите лучше, Ваше Здоровье, приказ отдать по обоим королевствам, чтоб ребята птичьих гнезд не разоряли. Боле ни о чем не прошу.
Ухмыльнулись короли, обещали, отпустили его с миром. Блаженного дурака и наградить нечем…
[1930] Париж

**
Сумбур-трава
Вечер пал. Дневальный на стульчике у двери порядок поддерживает, – храпит, аж пузырьки в угловом шкапчике трясутся. Сестра вольную шляпку вздела, в город на легких каблучках понеслась, – петухов доить, что ли… Тоже и ей не мед солдатское мясо от зари до зари пеленать. Под зеленым колпачком лампочка могильной лампадкой горит, вентиляция в фортке жужжит, – солдатскую обиду вокруг себя наворачивает.

**
«Лебединая прохлада»
Зимой белые шмели над трубой попархивают, в ставне у купеческой вдовы красное сердечко мерцает. Тишина кругом до чрезвычайности. Дальний лес в мутном молоке дремлет… Дура-ворона сбоку на крышу подсядет, слепит домовой снежок да в зад ей пальнет, – лети, милая, не загащивайся!.. И летом не плохо: звезды, Божьи глаза, над кровельным коньком играют. Сопрет домовой из колодца бутылку пива. Пьет, ногой по желобу стучит. Остатки дворовому псу на башку сплеснет, – не смотри, обормот, на луну, не для тебя выплыла… В саду сторож у шалаша груши-опадки печет. Чуть глаза заведет, домовой свою порцию свистнет, с руки на руку перекидывает и к себе на чердак. Знатно жил, что и говорить… Особливо ж он весну обожал. Черемуха округ всей крыши кольцом цветет, миндальным мылом ноздри лоскочет. Соловьи над малинником гремят, звонкий раскат-пересвист из сада того густо наплывает, что не то что домовой – бревно разомлеет.

Спаси, Господи, помилуй флейтиста Данилу, сонным неводом затяни, на заре перышком встряхни! [//Платон Каратаев]

...в теплое гнездо под собственное одеяльце чижиком безвинным забился.

А это домовик, не иначе. Вы его тихой жизни лишили, он и озорует… Уж вы и не супротивляйтесь, – он вас доест. И молебен никакой не поможет…
[1932]

**
Пошарил он по лавке, по подлавочью, – хоть бы алтын ему король за выпитое бросил. Чин королевский, а поступки цыганские…

Пошел с бабой в избу, да так, и не ужинавши, огня не вздувши, и взобрались на полати… Спиной друг к дружке, двуглавым орлом сонные пузыри пускать.

Секрет при всех, как снег на базаре: по каблукам грязью разойдется…

**
Штабс-капитанская сласть
Сидит это он как-то летом один, скворца хромого пьяным хлебом кормит, – оммакнет в рюмку, да птичке и поднесет. Все же веселее, будто и не один пьешь. Скворец у него крепкий оказался; гусей пьяными вишнями споил, – облопались, в одночасье подохли… Собака благородной масти, Штопор по прозванию, сбежала. Кажный сбежит, не только благородный, ежели ему в глотку чистый спирт без закуски капать.

– А как же. Да вы не тревожьтесь. Я честно. Вы вот счет путаете. Я рюмки лишней не прибавлю. Однако ж, у вас послужной список подмок густо…
– Что так?
– Животных спаиваете. Да и не я вас подбивал, – хочь и бес, а до такой азиатчины не дошел… Позавчерась невинной козе картофельную шелуху перцовкой вспрыснули… А у нее дите. Нехорошо, сударь, поступаете. Лучше уж дохлых мух на табачке настаивать, да в гитару с ложечки лить. Оченно против пьяной одури развлекает.

– Подполковника интендантского не видал, который живую тварь вином спаивал?
Посерел Овчинников, будто пеплом ему личность натерли…
– Никак нет… А разве за это особо полагается?
– А вот ты полюбуйся.
Видит штабс-капитан, – сидит на карусели, на горячей терке хлипкий, припаянный старичок. А в середке, где механику крутят, – скворцы, гуси, собачки, всякая пьяная живность… Как налегли они на железную ось, да как стало старичка встряхивать, да качать, да подбрасывать, да вокруг себя в двойной пропорции вертеть, – хочь и не смотри! Мутит его, корежит, кишки к горлу подступают, а сблевать, между прочим, не может. Ну, а зверье, конечно, радо: верещит, лает, гогочет, – передышку на малый миг сделают, старичку на плешь монопольным сургучом покапают – и еще пуще завертят. Давится прямо подполковник, до того ему тошно, а облегчиться нельзя.

**
Поймал старичок таракана, лапки оборвал, отпустил, – жалостливый был, гадюка.

**
Денщик полоскательной чашкой постукивает, хрустальный стакан в руках пищит.

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Wednesday, November 15, 2017

Повседневный ад тихих шумов/ Prose satire (1921-1931)

Сатира в прозе (1921–1931)

Узаконенное любительство
Бог ее знает, что она такое – эта самая декламация. Воет? Может быть, это новая школа выявления скрытых в стихах подсознательных эмоций. Бубнит? Почему же и не бубнить… Пропускает двенадцать букв из общепринятого алфавита? А может быть, и это какой-нибудь позавчерашний уклон с завитушками, нео-сюсюканье, примечательное для трактовки данной музы. Мы, русские современники, захватили еще полосу подчеркивающей, приподнято-пафосной декламации. Любые стихи в такой передаче казались точно сплошь написанными курсивом. Поэт улыбается – разъяснитель-декламатор хохочет, поэт вздыхает – тот рыдает, поэт становится на цыпочки – этот взлезает на ходули, поэт намекает – господин во фраке бьет себя ладонью в манишку и шипящим шепотом подчеркивает… Такая обывательско-актерская манера привилась особенно в необъятной русской провинции, где редкая губернская и уездная вечеринка обходилась без «Сумасшедшего» Апухтина, «Портного» Никитина, «Сакия-Муни» Мережковского, «Белого покрывала» и прочих окинжаленных вещей.

И наряду с декламацией помните ли вы ближайшую родственницу этой незаконнорожденной музы – мелодекламацию? Бедные кости Апухтина и Надсона, кротких и скромных поэтов, не раз переворачивались в гробах, когда до них долетали обескровленные убого-монотонные аккорды, покрытые завываньем потерявших смысл и краски лирических строчек. Не один здоровый человек, даже из числа вежливо аплодирующих, уходил домой после таких сеансов с таким ощущением под ложечкой, точно он наелся глицерину с мыльной пеной, обильно политой малиновым сиропом…

Допустим, что в программе вечера стоит очередная громогласная порча стихов
[1921]

*
...посмотрел на багровое от вина, похожее на плевательницу лицо мужчины...

...чулки цвета грудного младенца.

*
Тихие шумы*
(Записки впечатлительного человека)
Конечно, грохот большого города укорачивает жизнь… Заболевший острой неврастенией воробей улетает в пригородную рощу, а человек – куда же он денется? Короткая цепочка дел, службы и семейной повинности держит крепко – хочешь не хочешь, а ежедневно городскую порцию надо глотать целиком…

Рев автомобилей! Вой пароходных сирен! Лязг трамваев! Скрежет карусельных шарманок! Над вами, под вами, с боков – сиплая чехарда радио и граммофонов, домашних певиц и семейных вечеринок…

И если во времена Буало не было ни автомобилей, ни граммофонов, ни трамваев, то, видите ли, знаменитому сатирику мешали спать… парижские влюбленные кошки и грохот утренних телег… О нежные рулады кошачьих серенад, о усыпительная музыка кованных железом колес по добрым старым булыжникам!

Не знал Буало ни безмолвного крика плакатов, ни пестро-мигающего ада электрических реклам… Мыло-какао-слабительные пилюли-аперитивы и гениальные клоуны. В метро, на заборах, на стенах, на Эйфелевой башне и на вашей пивной кружке!

Нервный человек горит, как свеча, с двух концов: пылают мозги, горят и подкашиваются ноги… И если бы не благодетельная забота начальства, которое пытается все эти шумы причесать и притушить, и, наложив на них регулирующую сурдинку, довести их до нежного рокота Эоловой арфы, – если бы не эти благодетельные меры, жутко подумать, с какой бы быстротой догорал с обоих концов наш размягченный огарок.

Но есть и иные шумы. О них не говорят, о них не пишут в газетах, но они опаснее и неотразимее любой городской какофонии…
Вот об этих тихих, незарегистрированных шумах позвольте в припадке отчаянья кое-что рассказать вам, мои дорогие сомученики и сомучители. Кажется, еще от сотворения мира еще никто к этой страшной теме не прикасался.

Каждое утро приходит к вам разноликий дурак в гости. Тихим жестяным голосом журчит он о Достоевском (юбилейная дата!), о вчерашнем футбольном матче, о фильме, который собрался посмотреть его знакомый, о лекции «Мы и не мы» (предложение изложения по сегодняшней утренней газете), об «Обрыве» Гончарова, который он впервые случайно прочел позавчера ночью… Достоевский уменьшается до размеров вашего гостя, футбольный матч вырастает в мировое событие…
Тихий шум лопающихся пустых слов нудно забирается под кожу…

*
В дверь стучится жилица: – Можно?
У нее в комнате натирают пол. Она культурный человек, она когда-то, до Рождества Христова, окончила Психоневрологический институт. Она молча берет «Голос минувшего на чужой стороне» или «Руководство по заочному разведению шелковичных червей» – садится к окну и читает. Читает, конечно, культурно – про себя. И вдруг начинает… хрустеть пальцами. Выламывает палец за пальцем сначала на левой руке, потом на правой. Потом сложным аккордом на обеих сразу… О, этот звук! Лязг груженных рельсами грузовиков кажется щебетаньем ласточек в сравнении с неумолимым хрустом ее пальцев…
С тихим отчаяньем смотрю я на ее интеллигентное вялое личико и напряженно произношу про себя слова заклинания:
– О культурное животное! Перестань… Заклинаю тебя твоим детством, твоей молодостью, твоей первой любовью, твоей золотой медалью, тишиной лунного неба, безмолвием Северного полюса и молчанием неродившихся детей… Перестань, перестань!
Но она толстокожая. Она смотрит на меня вскользь своими вылинявшими психоневрологическими глазами и начинает хрустеть еще громче. И я терплю…

Потом приходит кроткое дитя, живущее в квартире визави, – дверь против двери. Дитя знает, что вы обожаете детей, и после каждого домашнего жестокого шлепка по мягкой части тела летит к вам отдыхать душой.
Сегодня оно притащило с собой жестяной органчик. Видали ли вы когда-нибудь этот музыкальный инструмент величиной с небольшую жестянку из-под сгущенного молока, с тремя пликаюшими, паршивыми нотками внутри?
Вы слышите у правого виска: – Плик, плик-плик!..
Потом у левого. Потом под затылком: это дитя взобралось на спинку вашего стула и забавляется.
И когда оно заметило, что вы человек немузыкальный, что вы содрогаетесь от темени до каблуков, дитя становится беспощадным. Пликает вам в нос, в глаза, в уши и бегает вокруг вас, быстро-быстро вертя рукояткой, пока вся комната не наполнится скрежетаньем взбесившихся кузнечиков.
Не поможет вам ни книжка с картинками, ни блюдце с засахаренным вареньем… А шлепнуть маленького гостя вы не смеете, потому что за этот именно органчик его дома только что и нашлепали… Но дома ребенок молчал, – а у вас, у человека, обожающего детей, подымет такой рев, что лучше вам его и не трогать.
И вы совершаете подлость.
– Ах, какая интересная музыка! Дай-ка мне поиграть…
Незаметно отламываете вы пальцем стальные палочки и возвращаете музыку ребенку.
– Нет, ничего у меня не выходит.
И дитя с ревом возвращается домой, а вы дрожащей рукой расстегиваете свой вспотевший воротничок…

И вот наступает час обеда. Мирный час, когда люди, собравшись за круглым столом, в благодушной неторопливости и христианской любви друг к другу принимают пищу.
Столовник наш, милейший, с высшим филологическим образованием человек, Василий Аркадьевич, потирает руки и по-старомодному завертывает уши салфетки на затылке.
Говорит он на пяти языках, но за обедом все его пять языков, слава Богу, отдыхают. Бережно он отправляет ложку перлового супа в рот… и раздается звук плохо смазанного насоса…
Почему на филологическом факультете не учат, как надо есть?! Истории древней философии можно не знать, но есть должен уметь каждый!.. Я сижу перед нетронутой тарелкой и всей кожей до кончиков ушей слушаю, как ходят и скрипят его челюсти, как хлюпает и всасывает в его горло клейкий суп, как медленно вращаются его проснувшиеся кишки… Какой рев пароходных сирен сравнится с этой нечеловеческой симфонией?

А ночью в моей комнате расположился на кушетке приехавший погостить из Риги дядя. Около часа я просыпаюсь… Сена ли поднялась и ворчит под окном? Или домовой давится в камине бараньей костью?..
Зажигаю огонь. Сажусь на постель, вслушиваюсь. Это мой дядя храпит… Какое у него, в сущности, отвратительное лицо! А ведь днем он показался мне таким симпатичным. Как покойная тетя могла с человеком, издающим по ночам такие звуки, жить сорок лет? А я ведь только десять минут его слушаю.
…Больше выдержать я не могу. Я одеваюсь и иду на улицу. Грохот последних трамваев успокаивает и освежает меня. Какая ласковая, спокойная мелодия! И как бы устроить так, чтобы дядя хоть раз в жизни услышал, как он храпит? Записать в фонограф… Но разве он поверит?
И вот возвращаюсь… Потому что холодно, потому что, черт возьми, не для того я снимаю квартиру, чтобы шляться по ночам по улицам.
Усаживаюсь на кухне у столика. Достаю из шкафика гусиное сало и хлеб. Раскрываю наугад номер позапрошлогодней газеты… Боже мой, какая тишина!

Но, увы. Из крана капает вода. Капля за каплей, с противным шлепаньем, – словно падает мне на темя. Кап-кап… И через десять секунд: кап-кап…
Третий месяц хожу я на поклон к водопроводчику и умоляю подвинтить кран. Ни-за-что.

1931, Париж
[См. также статью о мисофонии]

**
Наблюдения интуриста [Сатирикон (Париж). 1931]
Купил на госфарфоровом заводе на память советскую чашку (серия для интуристов): красным серпом бреют золотого барашка, а вокруг на голубой ленточке надпись – «деньги ваши будут наши».
Непонятно, но сделано с большим вкусом.

**
Наглядное обучение [1931]
Своих гениев ни в Южной Америке, ни в Австралии почему-то нет. Климат, должно быть, неподходящий. Директора рыщут по Европе…

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Monday, November 13, 2017

переименование улиц, площадей, мостов и прочих городских принадлежностей/ Sasha Chorny - prose satire (1913-1925)

Человек построил Хеопсову пирамиду, вычислил расстояние до солнца, прорыл Панамский перешеек. Мудрено ли, что Кирилл добился того, что его первые стихи были наконец напечатаны в «Еженедельном Пегасе для легкого трамвайного чтения»? В первый раз ради курьеза, потому что автор не был ни на кого похож, во второй раз потому, что он уже печатался, и потому, что стихотворение было короткое, а гонорар минимальный, в третий – потому, что он уже печатался два раза, и т. д.

Прошел год. Настала весна.
Легкоокрыленный Кирилл ходил по стогнам столицы, сочувственно слушал щебетанье воробьев в Летнем саду и, покачиваясь на площадках трамваев, с радостной улыбкой косился на пассажиров. В руках одного из них был «Еженедельный Пегас», у другого – «Наш Зодиак», у третьего – «Счастье читателя», во всех этих органах из недели в неделю печатались его радостно-волнующиеся строчки, но никто из пассажиров еще не знал его, никто не знал, что автор стоит тут же, в дверях площадки, смотрит сквозь зеркальные стекла на кудрявые облака и видит то, чего никто не видит…
Элегическая сатира в прозе [1913]

**
Бумеранг
Независимый двухнедельник сатиры и юмора под редакцией профессора Фаддея Симеоновича Смяткина (1925)
Детские вопросы (Вместо передовой)
На днях знакомый семилетний мальчик-эмигрант в беседе с нами задал нам несколько вопросов, на которые мы могли ответить только пожатием плеч. Ввиду общего интереса этих вопросов, позволяем себе поделиться ими с нашими взрослыми читателями.
«Почему изобретателей новых разрушительных газов не сажают в сумасшедший дом, а, наоборот, платят им сумасшедшие деньги, чтобы они могли производить еще более сумасшедшие опыты?»
«Почему на фильмах все молодые женщины такие красивые и ездят всегда в автомобилях, а в жизни они так себе и большей частью ходят пешком?»
«Почему каждая партия считает, что она одна умная и симпатичная, а все остальные вроде последних учеников? Разве дураки и разные пакостники не равномерно распределены между всеми партиями?»

**
Происшествия [1925]
Вышел в свет и поступил в продажу знаменитый романс знаменитого автора знаменитых печальных песенок г. Пьерро-дон-Сиропо: «Ваши пальцы пахнут дьяконом».
Продажа во всех парикмахерских и лимонадных киосках.

**
Письмо, ошибочно попавшее в редакцию «Бумеранга» [1915]
Дорогие товарищи!
Прочитав в «Красной газете», что ленинградский совет собирается переименовать еще 300 улиц, площадей, мостов и прочих городских принадлежностей [как актуально!], вношу свою лепту как сознательный младший полотер совпосольства в Париже. Причем за каждое мое название назначаю по таксе, по скромной расценке, с больших улиц по пять франков, с переулков по три. Даром не могу, ввиду дороговизны женского пола в Париже и расходов в соседнем бистро на представительство.

Улицы: Совнаргоголя, Компушкинская, Красиностровский проспект, Левобезбожная набережная, Каинский бульвар, Совполотерный бульвар, набережная Красномойки, Мандатная линия.
Переулки: Средняковский, Сыпняковский, Молодняковский, Лицом-к-деревне, Красноводочный, Малюты Скуратова, Пугачевский.
Мосты: Пулеметный, мост Зиновьевской Трудовой Мозоли, мост Пролетарской Справедливости, мост Красных Семечек.
Сады: Хамрический (б. Таврический), Ленинсандровский (б. Александровский) и Комсометний сад.
Острова: Комсильевский (б. Васильевский), Чертовский (б. Крестовский) и Абортный (б. Аптекарский).
Площадь: Кожаной Куртки (б. Исакиевская).
Когда придумаю еще, пришлю дополнительной бандеролью полный комплект по той же таксе. Вышлите только спешно новейший ленинградский план с перечнем. Чума вас знает, что вы уже там переделали? Может, только зря работал. В случае надобности могу переименовать срочно все памятники, вокзалы, реки, моря и озера. Само собой не за пять франков.
С совпосольским приветом, известный вам
Ефим ЯДРЕНЫЙ

**
русский эмигрант среднего ума и образования (так называемый обыватель)...

Вопросы, заданные вами, сложны и, извините, сбивчивы, как застарелый белорусский колтун.

Эмигрант, говорящий по-французски с легкостью консьержки (до 200 слов в минуту)...

**
Домашние афоризмы и мысли проф. Ф. С. Смяткина [1925]

• Эмигранты-беженцы, флиртующие с «завоеваниями революции», происходят по прямой линии от тех земгусар, которые, окопавшись в тылу, убеждали некогда рязанских мужиков воевать «до победного конца».

• Лучше камни в почках, чем опечатки в стихах.

• Драка в парламенте столь же нелепа, как словесная дискуссия боксеров.

• Женщина, увлекающаяся политикой, подобна бешеной канарейке.

• Иван Иванович находит, что чтение бульварных романов лучшее средство для отдохновения мозгов. Не поймешь только, зачем ему это нужно. Ведь мозги у него и так всю жизнь отдыхают.

• Старые танцы способствовали увеличению браков. Новые – способствуют увеличению разводов.

• Самое легкое и самое трудное искусство – политика: все за нее берутся, и никто в ней ничего не смыслит.

**
Кинохроника
Португальская звезда Нелли Анчоус купила для своей болонки на Корсике виллу в 750 000 франков.

**
Объявления [1925]

Окраска глаз, применительно к цвету пальто. Дамам, представившим четыре купона с заголовками «Бумеранга», представляется 10% скидка.

Гадалка Офелия фон-Люкс
Предсказываю с ручательством на три года прошедшее, настоящее и будущее. Вызываю у себя и на дому у клиентов тень фараона Тутанхамона. Ввиду большого количества заказчиков, просят записываться заблаговременно. Покупаю также просроченные ломбардные квитанции и старые челюсти, даже и без золота.
Poste-restante. О. L.

Только что получены из Сов. Рос. новые книги:
1. Письма К. Маркса к Ленину.
2. А. Н. Толстой. Руководство для начинающих плагиаторов.
3. Дем. Бедный. «Дурак красному рад» (193-й том краснобасен).
4. Крупская. Исправл. и дополнен, собрание сочинений А. С. Пушкина.
5. Чичерин. Правила хорошего тона для полпредов.
6. Семашко. Популярный лечебник для селькоров.

**
Почтовый ящик [1925]
«Давайте пить и веселиться, Довольно нюни разводить!»

Аполлону Халяве. – Пишущую машинку можете приобрести в рассрочку у нашего секретаря. В ней, правда, сломаны все гласные буквы (за исключением ы и э), но, быть может, это обстоятельство натолкнет вас на создание еще одной теории нового стихосложения.

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Thursday, November 09, 2017

«Пусть лилии молчат»/ Sasha Chorny - prose satire (1909-1913)

Саша Черный - Сатира в прозе (1909-1913)

Смена [Утро. 1909. 2 января]

Новый год, лысый и желтый младенец с большой головой и серьезным лицом, вылезает из часов, садится на маятник и медленно качается на нем взад и вперед.
...1909. (Озадаченный.) То есть, как это вы можете сравнивать? Вы, можно сказать, уже разлагаться начали, а я полон сил и рвусь в бой…
1908. (Насмешливо.) С кем?
1909. Вообще рвусь, дело не ваше. (Пауза.) Умирай, что ли. Что ты на сундуке место занимаешь!..

(Уныло.) Ты, дедушка, хоть присоветуй что-нибудь.
1908. Что тебе, дураку, советовать? Слышал ты о законе наследственности?
1909. (Качается и почти спит.) Нет…
1908. Раз я мертвый, дед полумертвый, а предки были алкоголики и рохли, то значит…
1909. (Просыпаясь.) Вовсе не значит. Не все были рохли.
1908. (Передразнивая.) Не все… А ты будешь!
1909. (Хнычет.) Не хоцу! Хоцу назад…
1908. Некуда, брат, назад. Ишь, чего захотел! Ты, может быть, и в Европу хочешь?
1909. А там лучше?
1908. Лучше.
1909. (Хнычет.) Хоцу в Европу.
1908. Туда такого сопляка не пустят. Там Новый год – на тринадцать дней раньше тебя родился. На автомобиле уже ездит и на шести языках разговаривает.
1909. (Завистливо.) Ишь ты! (Опять засыпает.)

Часы. Тишь-шиш, тишь-шиш, тишь-шиш.

**
Присуждение Пушкинских премий в 1911 г.
[Сат. 1909. № 46.С. 5. Подпись: С-a Ч-й. В 1881 году под председательством академика Я. К. Грота была создана под эгидой Императорской Академии наук Комиссия для учреждения премий А. С. Пушкина в области словесности. Премии присуждались каждые два года. После 1899 года, когда Академию наук возглавил Великий князь Константин Константинович Романов, писавший стихи под псевдонимом К. Р., состав премированных авторов во многом определялся его обветшало-косными вкусами и личными пристрастиями.]

2) Вера Рудич. Сборник стихотворений «Птичечки и цветочечки». 100 р. и малая золотая медаль.

3) Владимир Ленский. Сборник плагиатов под названием «Руками и ногами». Первый почетный отзыв имени А. С. Пушкина.

4) Оскар Норвежский. «Из носа в рот», сборник критических статей. Избран в потомственные почетные академики с изъявлением почетной благодарности от имени А. С. Пушкина.

5) Брешко-Брешковский. «Бумага все стерпит», «Не любо, не слушай», «Мухи-слоны» и пр., и пр., и пр. 3 рубля и большая бронзовая медаль, с правом ношения поверх пальто и в бане.

**
Руководство для гг. приезжающих в Москву
13. В Третьяковскую галерею иди утром, пока ты трезв и не сыт. Увидев учителя, объясняющего ученикам картины, – пережди в уборной, пока он уйдет, – тогда наслаждайся.

**
Руководство для флирта в квартире [1910]
Пересядь поближе и, пряча грязные ногти, спроси желудочным шепотом: «Вы любите Пана?»

**
Глупость
• Есть ум скептический, критический, практический, иронический и т. д. Глупость – только одна.

• Глупого мужчину всегда можно узнать по глупым глазам. Но женские глаза… Черт их знает! Не то глубина – не то томность; не то мысль – не то любопытство… и вдруг дура!

• Глупость все ценности превращает в карикатуры: вместо гордости у нее – наглость, вместо общественности – стадность, вместо искусства – любительство, вместо любви – флирт, вместо славы – успех…

• Если дурак написал 100 литературных или научных прейскурантов, перевел 100 ненужных книг и изучил 100 живых и мертвых языков – его по всей справедливости не следует называть за это «маститым».
[1910]

**
Наивные слова (посв. гг. пишущим)
• Бархатный пиджак не делает писателя.

• Если ты напечатал два рассказа в вечерних газетах и одно стихотворение в «Ниве» – не торопись выпускать в свет «Полного собрания» своих сочинений.

• Профессионал-писатель – как Будда, поступивший в коммивояжеры.

• Во многих редакциях есть специалисты, которые подбирают чужие лирические окурки и докуривают их до ваты. Пусть бы докуривали, но у многих после этого самый вид стихов вызывает чувство брезгливого равнодушия.

• Не собирай газетных вырезок о себе, ибо каждое утро кофе твой будет, как желчь.

Снимайся возможно реже: ты не двухголовый теленок, и не давай в прессу сведений о том, сколько у тебя родимых пятен… «Реклама – двигатель торговли», но разве ты торгуешь мазью от прыщей или галошами?

• Если ты бездарен, отруби себе руки. На всякий случай вырежь и язык, чтобы не мог диктовать.

• Не потрафляй, даже если ты можешь рассчитывать на восемнадцать изданий.

• Расписывать, как у верблюда в ноздрях растут финики, – еще не значит быть оригинальным.
[1911]

**
Новейший самоучитель рекламы (для гг. начинающих и «молодых»)

В наше зоологическое время одно только искусство высоко держит свое знамя и неустанно опрокидывает на головы вялых современников собрание сочинений за собранием, альманах за альманахом… Невероятное количество начинающих поэтов пишет почти как Пушкин. Невероятное количество начинающих прозаиков пишет почти как Толстой. Сооружаются поэтические академии, цехи поэтов, лиги взаимного печатания и восхваления и проч., и проч.

В недалеком будущем все страховые общества, банки и конторы по найму прислуги должны будут прекратить свои операции, так как ни один клерк не захочет сидеть над презренным сведением балансов: все займутся составлением собраний сочинений – занятием легким и приятным, не требующим ни особых способностей, ни каких-либо предварительных знаний. [// Кундера]

Но книг с каждым днем все больше, ибо авторов все больше: читателей же все меньше, так как многие, дойдя до полного равнодушия, продолжают по инерции выписывать «Ниву» и этим ограничиваются.

Как быть? Как выделиться из массы? Как схватить за волосы читательское равнодушие и, не давая читателю прийти в себя, заставить его если не прочесть, то хоть купить книгу?

Как навязать свое имя толпе, чтобы оно, как «тарарабумбия», преследовало ее и в бане и во сне, в самые тихие минуты бытия? Все эти вопросы и составляют область сложной науки, которая называется рекламой и является, как известно из всех объявлений, «главным двигателем торговли».

Автору этих строк удалось в течение нескольких последних лет собрать по этому вопросу кое-какой материал. Материалом этим он и хочет поделиться с теми малоопытными начинающими (по большей части провинциалами) и так называемыми «молодыми», которые невинность уже потеряли, но капитала еще не приобрели. Итак:

§ 1. Обложка – душа книги. Если прохожий заметит в книжной витрине на другой стороне улицы пятно цвета раздавленного попугая и неудержимо потянется к нему, как к зарезанной автомобилем на площади лошади, – значит, обложка удовлетворительна.
Заглавие должно быть не менее выразительно: «Четыре пуговицы. Книга для крокодилов», «Кто и что?». Для сборника стихов предпочтительнее что-нибудь узывное и тугопонятное: «Пусть лилии молчат», «Филь», «Арфы из шарфов» или «Шарфы из арф» (по вкусу). Имя автора следует печатать такими крупными и необыкновенными буквами, чтобы все соседние вывески поблекли от зависти.

§ 2. Печатать на обоях и оберточной бумаге уже старомодно. Следует искать нового материала: все издание, напр[имер], на березовой коре, а сто экземпляров на ослиной коже с рыжим обрезом (для любителей).

§ 3. Не считаясь с устарелым мнением Гоголя, высказанным им в «Завещании» (п. 7), и с его старомодной скромностью, к каждой книжке, независимо от ее размера, необходимо прилагать свой портрет. Если лицо недостаточно умно и выразительно, следует во время позирования придавать своим чертам ту общую неопределенную напряженность, которая легко может сойти за работу мысли и чувства.

§ 4. Предисловия бывают двух сортов: личные – от лица автора и в виде рекомендательных писем от лиц, получающих не менее 500 рублей с листа. Вторые выгоднее, ибо многие грубые читатели склонны видеть в авторских предисловиях то нервное интересничанье и «беспокойную ласковость взгляда», которые ассоциируются с известной вульгарной поговоркой о гречневой каше. Если же автора рекомендует какое-нибудь солидное и маститое лицо, читатель, не желая показаться нечутким самому себе и своим друзьям и родственникам, зачастую начинает видеть на голом короле платье.

§ 5. На каждой сотне экземпляров не лишне ставить цифру нового издания, причем с пятого или шестого издания можно начать печатать в объявлениях и в конце каждой книги:
Издание шестое только что вышло и поступило в продажу.
Седьмое печатается.
Восьмое готовится к печати.
Девятое готовится к приготовлению к печати и т. д.

§ 6. Посвящать книги лучше не ближайшим родственникам, как чаще всего делают, а лицам, значение которых в искусстве более или менее установилось: «Светлой памяти Гомера», «А. Пушкину». Можно и современникам: «Учителю – Анатолю Франсу». Франс далеко, русского языка не знает, да и уголовной ответственности автор за такие посвящения по закону не подлежит. Свидетельствуя о хорошем вкусе автора, посвящения эти сразу вводят его в избранное общество и намекают на неограниченные возможности в будущем. Можно посвящать и стихиям.
На титульном листе полезно напечатать какой-нибудь эпиграф на санскритском языке или древнебретонском наречии.

§ 7. Теперь о самом главном. Книга выпущена. Изумленные народы толпятся перед витринами и у прилавков. Книга куплена. Надрезана. Огорченный читатель с прискорбием вздыхает о потерянном рубле и времени и злорадно ожидает отзыва. Что делать? Если автор холост, лучшее, что можно посоветовать ему, это жениться на тетке секретаря, либо швейцара одного из наиболее ходких периодических изданий. Психология родства обязывает – оценщики, состоящие при этом издании, становятся близкими знакомыми, вместе закусывают, сравнивают автора с Шекспиром и доброжелательно хлопают его по плечу. Вытянет ли он от многописания себе жилу на руке, купит ли новые подтяжки, – об этом будет сообщено миру в специальных отделах: «Наш даровитый вытянул себе жилу», «Наш даровитый купил новые подтяжки».
В том случае, когда с автором ничего не случится, – и об этом доведут до общего сведения: «С нашим даровитым от такого-то числа по такое-то ничего не случилось».
Если же автор женат, тогда труднее указать определенную линию поступков, так как все зависит от того, насколько автор обладает талантом общественности (умение играть на бильярде и переходить на «ты» со второй встречи, умение посетить в один вечер три ресторана, две премьеры и один литературный кружок) и насколько он ласков.

§ 8. При рассылке даровых экземпляров критикам следует избегать одинаковых надписей, так как критики ходят друг к другу в гости и могут, пересматривая новые книги, случайно натолкнуться на знакомую надпись. Если одному пишешь: «Самому чуткому», второму можно написать: «Самому умному», третьему: «Самому талантливому» и т. д.
Вот несколько более оригинальных надписей: «Кто горячее вас ненавидит бездарность, дорогой Иван Иванович? – Подпись», «Если бы я не был собой, я бы хотел быть вами. – Подпись», «Маяку Красоты и Правды. – Подпись».

§ 9. Так как, благодаря приложенному к книге портрету, автора начнут узнавать в трамваях, в театрах, в парикмахерских и прочих общественных местах, то ему следует для облегчения читателя придумать себе какую-нибудь гениальную внешность. Мягкие галстуки в виде слоновых ушей, бархатные куртки, длинные волосы, плащи, бурки, папахи и иные экзотические предметы пора сдать в архив, ибо все это давно уже стало достоянием провинциальных суфлеров, псаломщиков, таперов при кинематографах и прочих пасынков русской жизни.

В наши пестромигающие, ярмарочные, орущие дни надо прибегать к более смелым средствам: можно, например, сбрить брови и отрастить волосы в носу, можно носить красные очки со своим именем на каждом стекле или сшить из собственных обложек сюртук, а подкладку сделать из своих портретов. Можно вытатуировать на своем теле все заглавия своих рассказов или стихотворений, адрес и фамилию издателя и условия подписки на собственное собрание сочинений, что сослужит автору прекрасную службу в бане, в морских купаниях, при занятиях спортом и т. д. Можно… мало ли что можно? Надо только быть бесстрашным и отрешиться, наконец, от смешных шаблонов, которые давно уже стали чем-то вроде формы телеграфистов.

Полезно также завести какую-нибудь поговорку – повторять, например, через каждую фразу: «Три пупа, батенька». Поговорка, конечно, глупая, а в ушах останется – и можно быть уверенным, что с такой поговоркой вас ни один издатель, ни один редактор ни с кем другим уже не смешает.

§ 10. Не мешает завести приятельские отношения с каким-нибудь карикатуристом и художником-портретистом: карикатуры печатаются в периодических изданиях, а портреты выставляются на выставках. Если же подходящего знакомства нет, то надо, по крайней мере, возможно чаще сниматься. Лучше одному, но можно и с дочкой (щекой к щеке) или с собакой (символ одиночества); собаку, если нет своей, можно одолжить у дворника.

Снимки на группах требуют известной сноровки: надо уметь оттереть плечом соседей и попасть в центр группы, – что всегда несколько затруднительно, так как соседи стремятся к тому же. Составом группы отнюдь не следует смущаться; наоборот, если фигура автора мелькнет и на воздухоплавательном банкете, и на съезде вольнопожарных дружин, и на балетной репетиции, и в отдельном кабинете, и в тесном семейном кругу, общество только приятно удивится разносторонности автора и широте его духовных переживаний.

Относительно снимков для кинематографа всякие указания излишни, так как кинематографы обращаются только к тем авторам, которые получают не менее 500 рублей с листа. Мы же имеем здесь в виду исключительно молодых и начинающих.

§ 11. Могучим средством для захвата поля зрения читающей публики являются выступления на литературных вечерах и чтение так называемых лекций. Нищета содержания и органические недостатки речи (пришепетывание, шепелявость, заикание и проч.) не должны служить препятствием, так как бородавки автора, его манеры, костюм и заикание часто интересуют публику больше, чем то, что он читает.

Что касается лекций, то лучше выбрать для них такие темы, которые, с одной стороны, не требуют знаний, превышающих словарь иностранных слов («Sic transit…» «Momento mori!»), с другой – дают неограниченный простор импрессионизму жеста и слова. Таковы темы, правда уже несколько обглоданные: Пол, Бог, Смерть, Любовь, Антихрист, Красота. Из неиспользованных тем можно рекомендовать: «О рекламе будущего», «Долой Пушкина», «О влиянии здорового смеха на открытие новых ресторанов», «Апология неонаглизма». Лучше всего, конечно, отбросить ложный стыд и читать о самом себе.
За неделю до лекции необходимо разослать в родственные периодические издания заметки, видоизменяя их изо дня в день в следующем порядке:
«Такой-то готовится прочесть лекцию. Захватывающий интерес!»
«Через три дня прочтет…»
«Послезавтра прочтет…»
«Завтра прочтет…»
«Уже! Сегодня! Читает! Захватывающий интерес! Билеты распроданы!»
После лекции опять заметка: «Такой-то прочел лекцию. Браво, бис-браво! По настойчивому желанию публики, лекция будет повторена тогда-то, тогда-то и тогда-то».

§ 12. Необходимо посещать все вернисажи и премьеры. Рекомендуется нанять двух прилично одетых восторженных юношей, которые ходили бы по пятам и все время громко говорили: «Кто это?» – «Где?» – «Вон там, у колонны, такое необыкновенное одухотворенное лицо?» – «Как, ты не знаешь? Это автор полного собрания сочинений Черепахин». – «Черепахин?! Неужели? Боже мой, подойдем поближе, может быть, он что-нибудь скажет…»
И опять сначала: «Кто это?» – «Где?» И т. д.

§ 13. Изредка полезно печатать раздраженные «письма в редакцию» о заимствовании авторского сюжета каким-нибудь португальским писателем (португальскую фамилию придумывать поправдоподобнее: Гварильянос, Лопо-де-Сильва и т. п.).

§ 14. Общее правило: надо напоминать о себе по крайней мере раз в неделю. Средств для этого немало: в любой вторник можно, например, сообщить о себе в третьем лице, что автор такой-то занят в настоящее время обдумыванием плана предисловия к своему новому роману «Женщина как таковая». В следующий вторник можно дать подробное изложение предисловия, а через неделю напечатать письмо автора в редакцию по поводу неполноты изложения и опечатки в третьей строке сверху.
Время от времени можно просто сообщать: «Автор такой-то собирается написать книгу: „Название, тема и число страниц пока неизвестны“».

§ 15. Можно указать еще некоторые устарелые способы привлечения к себе внимания: 1) Пятилетние юбилеи. 2) Воспоминания о Толстом и Чехове, с описанием главным образом собственных привычек и времяпрепровождения. 3) Интервью (обои в передней автора, взгляды его на искусство в пределах собственного собрания сочинений) и т. д., и т. д., и т. д.

§ 16. В заключение не мешает остеречь неопытных начинающих и молодых от некоторых слишком интенсивных приемов рекламы: меланхолические русские мужики, расхаживающие гуськом в лиловых пальто и со щитами на спинах по Невскому, никоим образом не должны их обслуживать, потому что даже в наше зоологическое время такая реклама, кроме убытков и неприятностей, ничего авторам не принесет.
[1913]

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Tuesday, November 07, 2017

«Ничего нового» / Sasha Chorny - prose satire (1904-1908)

Житомирец на карман туг – и дальше платонического сочувствия редко идет. Пошленькая, прикладная мудрость всегда выручит: всем, мол, не поможешь, а паллиативы (любят у нас это слово) не должны иметь место в здравомыслящем обществе.

Маленькое и такое простое это слово – «ничего», а сколько в нем обидного! «Ничего нового» – это незаметная, но неотразимая, как смерть, судьба человека, который еще, по-видимому, живет, рассуждает, ходит в гости, сплетничает, но человек этот мертв и заражает все, к чему ни прикоснется его бессильная, дряблая рука. Может быть, это слишком сильно… но когда день за днем только одно безотрадное, голое «ничего», – жутко как-то становится!..

Настроения и сомнения… Вот двигатели нашей жизни. Мы слишком ленивы для труда, слишком неподвижны для поддержания связи между «словом и делом», слишком трусливы для собственных убеждений. Отсюда вечный разлад между «внутренним» и той благообразной куклой, которую мы выводим в свет под своей фирмой.

**
Сегодня, кажется, пожаловаться нельзя – жарко, солнце светит «во все лопатки» – у прохожих от жары совсем разваренный вид – даже лошади (на что уж выносливый скот!) – и те понурили головы…
Иду по улице с опаской – выбежит чего доброго из-за угла какой-нибудь сбесившийся обыватель и искусает…

Положим, кусают не только бешеные, иной «писатель» только тем и занят, что ищет кого бы укусить – но этот народ все больше беззубый – не страшно…
Жарой доволен разве только трамвай…
Возить себе целый день потные туши житомирцев к Тетереву – глядишь, пятак да пятак – целый рубль набежит…
Но Тетерев от жары не спасает – вода мутная, теплая, да и воды-то самой «как кот наплакал»…
Жаль Тетерева! С каждым годом он все больше мелеет… и плешивеет.
Обнажаются камни, разоряют красивые берега – и от «картинности» (этих берегов) скоро одно звание останется. Приезжие дачники, наслышавшись о живописных тетеревских берегах, удивляться будут. Какой же это Тетерев – это «мокрая курица», а не Тетерев…
На днях как-то соблазнился хорошей погодой, взял лодку (верней, корыто) и поехал обозревать наши красоты.
Но что я увидел!
Десятки каменотесов, как дятлы, долбили своими молотками гранитные скалы, обнажая желтый песок, который с глухим шумом осыпался в воду.
А у самого берега стояло первое печатное произведение каменотесов – надгробный памятник…
Памятник по былой красе Тетерева!
Но в наш век промышленности не годится скорбеть «о красотах».
Польза прежде всего!
Зато другой берег в полной неприкосновенности. К чести просвещенного владельца «Зеленой рощи» – он не обращает своей рощи в дрова, а гранитные берега в булыжники для мостовых (невыгодно, должно быть!)…
И «Зеленая роща» все так же обаятельно красива, как в былые годы… Невольно ждешь, что из кущи зеленых деревьев выбежит к реке с резвым хохотом толпа дриад, спасаясь от бесстыжих фавнов…
Но очарование прошло: на тропинку вышел какой-то «грек из Одессы» – дачник, самым прозаическим образом уселся на скамейку и закурил папиросу.
Говорят, впрочем, что, когда «румяная Аврора» золотит верхушки елей «Зеленой рощи», в гроте у реки слышны иногда «шепот… робкое дыханье…». Говорят даже, что один чиновник, отправившись на заре купаться… увидел…
Впрочем, – чего в Житомире не говорят?..
Но вечером, попозднее, когда поменьше «купающихся» и катающихся, – словом, когда нет назойливой публики, – на реке хорошо… Тихо… берега молчаливые, точно задумались о чем-то; вдали поют «реве та й стогне…», сквозь деревья мигают дачные огни…
Остановишь лодку и смотришь, как звезды отражаются в воде, и забываешь, что ты, бедный человек, живешь в Житомире, что твое прошлое, настоящее и будущее одиноко неприглядны и тоскливы…
Какой-нибудь франт, сев с лодкой на камни… ругаясь, нарушает… ночи царственный покой… и вы снова попадаете на землю.
Все-таки хорошо на Тетереве вечером, попозднее… когда никого нет…
[1904]

**
«Аида» в Житомире (В публике) [Волынский вестник. 1904, 22 июня. Подпись: Сам-по-себе]

Нет ничего пошлее «ходячих мнений». Мнения эти не считаются ни с логикой, ни с действительностью – они «установились» – и только.

**
Деликатные мысли
Трое спорили: – Дважды два – пять. – Нет, семь! – По-моему, восемь… «А не четыре?» – спросил робкий голос. Тогда все трое с негодованием закричали: «Это старо!»

**
Совет человеку, который хочет остаться жить

• Прикажи газетчику каждые три дня приносить другую газету.

• Отчеты о заседаниях Думы пропускай вовсе.

• Выпиливай рамки.

• Не думай о прошлом, потому что оно прошло.

• Не думай о будущем, потому что оно еще не наступило.

• Люби женщин, если ты мужчина, и мужчин, если ты женщина.

• Молодых поэтов не читай. Если совсем не можешь обойтись без чтения – читай сказки Андерсена и «Записки Пиквикского клуба».

• Старайся поглупеть, если это для тебя еще возможно.

• Найди семь знакомых и ходи к каждому раз в неделю обедать.

Спи, сколько влезет. Проснувшись, напейся. Напившись, усни.

• Никогда не спорь, ибо все одинаково верят в свои заблуждения.

• Упраздни совесть и вини родителей: зачем родили тебя в такую эпоху.

• Не забывай, что в крайнем случае ты всегда можешь повеситься (если это не случится помимо твоей воли).
[1908]

**
Веселые силлогизмы

– Кретины – редки, истинно-русские люди в высшей степени редки, следовательно, истинно-русские люди в высокой степени кретины.

– Плоское остроумие не стоит медного гроша, некоторые государственные бездеятели получают за плоское остроумие большие деньги, следовательно, к г. Хомякову это никоим образом относиться не может.

**
Советы начинающим критикам [Сат. 1908. № 37. С. 10]

Если у автора написано «солнце садилось», не кричи, что это украдено у Пушкина или у Шекспира, – автор мог сам до этого додуматься.

Двух категорий (или гений, или кретин) мало – это свидетельствует только о бедности воображения критика.

Когда сечешь плохого автора, помни, что бывают и плохие критики… только их некому сечь.

Поменьше лирики! Критический лиризм так же подозрителен, как министерский, когда министерству приходится на запросы отвечать «по существу».

Две и даже двадцать две фразы, вырванные из разных мест книги, так же не могут дать понятия о ценности ее автора, как два и даже двадцать два волоса, вырванные из головы критика, не дадут нам понятия о богатстве его шевелюры.

Будь авторитетен, как Гюго, – в этом весь секрет, но помни, что чем больше баранов ты убедишь, тем подозрительнее будут на тебя коситься не-бараны.

Не нужно через каждую строку делать вид, что ты образован. Чем больше имен, тем меньше образования.

Не ругайся сплошь: темперамент – все для любви, и – ничего для истины.

Один парадокс недурно, два плохо, а за третий нужно ломать ноги.

Первые полгода оставь Андреева в покое**. Если сможешь удержаться, не трогай его и вторые полгода.

При всем том всегда помни, что всякий читатель – критик и всякий критик – читатель. Это тебя охладит во всякое время.

[1908]
[**Отзыв Н. К. Михайловского на первую книгу рассказов (1901) Л. Н. Андреева, в котором приветствовалось новое дарование и предсказывалась ему будущность, положил начало сотням статей, рефератов, рецензий, фельетонов, книг и брошюр о Леониде Андрееве. К. И. Чуковский, попытавшийся объять и систематизировать эту критическую литературу, пришел к удручающим выводам: «В России лучше быть фальшивомонетчиком, чем знаменитым русским писателем. Я взял на себя интересный труд и прочитал по старым журналам и газетам все статьи и заметки, которые были посвящены Леониду Андрееву с 1901 г. по настоящее время. Это нечто до такой степени оскорбительное и унижающее, что слава Ольги Штейн, клоуна Дурова и Пуришкевича кажется завидной и радостной, в сравнении с этой славой великого русского художника» (Чуковский К. И. Леонид Андреев большой и маленький. 1908. С. 69–70)].

Сатира в прозе (1904–1917)// Дневник резонера [Волынский вестник. Житомир. Подпись: Сам-по-себе]

Саша Черный. Собрание сочинений в пяти томах. Том 3. Сумбур-трава

Monday, November 06, 2017

Мои отношения с кошками спасли меня от всепоглощающего равнодушия/ The Cat Inside — William S. Burroughs

4 мая 1985. Собираюсь ненадолго в Нью-Йорк обсудить с Брайаном [Брайан Гайсин (Brion Gysin, 1916-1986), писатель и художник] книгу о кошках. В прихожей, где живут котята, Пеструшка Джейн возится с маленьким черным котенком. Я поднимаю сумку. Слишком тяжелая. Заглядываю, там — еще четверо её котят.
— Заботься о моих детях. Бери их с собой, куда бы ты ни направлялся.

Вспоминаю раннюю юность; мне приходит на ум постоянное ощущение, что я прижимаю к груди какое-то существо. Маленькое, не больше кошки. Это не ребенок и не животное. Что-то другое. Наполовину человек, наполовину еще что-то. Помню один случай в доме на Прайс-роуд. Мне, наверное, лет двенадцать-тринадцать. Интересно, что это было... белка?... не совсем. Не могу разглядеть. Я не знаю, чего хочет это существо. Но понимаю, что оно безраздельно мне доверяет.

В последние годы я стал страстным любителем кошек, а теперь и всех существ с кошачьей душой, Близких. Это не только кошки, но и летучие лисы, лори, скользящие лемуры с огромными желтыми глазами, живущие на деревьях и беспомощные на земле, кольцехвостые лемуры и мышиные лемуры, соболи, еноты, норки, выдры, скунсы и песчаные лисицы.

С тех пор, как я взял Руски, сны о кошках стали ясными и частыми. Иногда мне снится, что Руски прыгает на мою постель. Конечно, это случается и наяву, да и Флетч постоянно навещает меня, прыгает на кровать, прижимается ко мне, мурлыча так громко, что я не могу уснуть.

Считается, что впервые кошки были приручены в Египте. Египтяне хранили зерно, оно привлекало грызунов, а те привлекали кошек. (Нет свидетельств, что то же самое произошло у индейцев майя, хотя в этом районе полно кошек). Не уверен, что это так. По крайней мере, это не вся история. Кошки изначально не были охотниками на мышей. Ласки, змеи и собаки куда лучше истребляют грызунов. Я убежден, что кошки начинали, как духовные компаньоны, как Близкие, и никогда не изменяли этому предназначению.
Собаки с самого начала служили часовыми. Это до сих пор их главная задача на фермах и в деревнях — предупреждать, что кто-то приближается; они охотники и стражники и именно поэтому ненавидят кошек.
— Посмотрите, как мы вам служим, а кошки — они ведь только бездельничают и мурлычут. Охотятся на крыс, вот как? Да коту нужно полчаса, чтобы поймать мышь. Все, что умеют кошки, так это мурлыкать и отвлекать внимание Хозяина от моей честной дебильной морды.

Кошка не предлагает услуги. Она предлагает себя. Конечно, она хочет заботы и крыши над головой. Любовь не получишь даром.

Вот мои кошки, участники ритуала, которому уже тысячи лет, умиротворенно вылизывают себя после еды. Практичные животные, они предпочитают, чтобы другие доставали им пропитание... но некоторые находят его сами. Должно быть, существует вражда между кошками, принявшими домашнюю жизнь, и теми, кто от нее отказался.

В школе Лос-Аламос, где потом сделали атомную бомбу и не могли дождаться, чтобы сбросить ее на Желтую Жемчужину, на бревнах и камнях сидят мальчишки, что-то едят. Поток на краю склона. Учителем был южанин, смахивающий на политика. У костра он рассказывал нам истории, извлеченные из расистского помойного ведра коварного Сакса Ромера [(1883—1959) — автор многочисленных приключенческих романов об экзотических странах (самый известный цикл — о похождениях доктора Фу Манчу)]: на Востоке — зло, на Западе — добро.
Неожиданно рядом появляется барсук — не знаю, зачем он пришел — просто веселый, дружелюбный и неискушенный; так ацтеки приносили фрукты испанцам, а те отрубали ацтекам руки. Тут наставник бежит за своей переметной сумой, вытаскивает кольт сорок пятого калибра, начинает палить в барсука и ни разу не может попасть в него с шести футов. Наконец он подносит пистолет на три дюйма к барсуку и стреляет. Барсук катится по склону в воду. Я вижу его, раненого, его печальную сморщенную мордочку, какой катится по склону, истекая кровью, умирая.
— Когда видишь зверя, его надо убить, верно? Он ведь мог укусить какого-нибудь из мальчиков.
Барсук просто хотел поиграть, а его пристрелили из 45-го калибра. Соприкоснись с этим. Почувствуй себя рядом с этим. Ощути это. И спроси себя, чья жизнь дороже? Барсука или этого злобного белого мерзавца?
Как говорит Брайан Гайсин: «Человек — скверное животное

Телефильм про снежного человека. Следы и наблюдения в горах на Северо-западе. Интервью с местными жителями. Вот жирная грязная баба.
— Что, по вашему мнению, нужно сделать с этими существами, если они существуют на самом деле?
Тень наползает на ее уродливое лицо, глаза осуждающе пылают:
Убить их! Они могут напасть на кого-нибудь.

Магическую среду уничтожили. В заповеднике больше нет зеленого оленя. Ангелы покидают укромные места; среда, в которой обитают Единороги, Снежный Человек, Зеленый Олень, становится все тоньше, как джунгли, как существа, живущие и дышащие в них. Леса валятся, чтобы расчистить путь мотелям, хилтонам, Макдональдсам, вся магическая вселенная умирает.

Церемония посвящения нацистов в высшие чины СС: вырвать глаз домашней кошки после того, как ты кормил и ухаживал за ней месяц. Это упражнение было придумано, чтобы уничтожить все следы слюнтяйства и сформировать идеального Übermensch (Сверхчеловека). Здесь скрыт вполне ясный магический постулат: подопытный достигает статуса сверхчеловека, совершая жестокий, отвратительный, нечеловеческий поступок. В Марокко маги обретали силу, поедая собственные экскременты.

Но вырвать глаза Руски? Подкупить радиоактивное небо? Какая от этого польза? Я не могу поселиться в теле, способном вырвать глаза Руски. Так кому же достанется весь мир? Не мне. Любая сделка, предусматривающая обмен качественных ценностей, таких, как животная любовь, на количественную прибыль, не только бесчестна, неправильна по самой сути, но и просто глупа. Потому что ты ничего не получаешь. Ты продал свое я.

Запись сделана в начале 1984 г.: Отношения с Руски — основной фактор моей жизни. Если я уезжаю, кто-то, кого Руски знает и кому доверяет, должен приехать и жить в доме, ухаживать за котом и вызвать ветеринара, если что-то случится. Я оплачу любые расходы.
Когда Руски лежал в больнице с воспалением легких, я звонил каждые несколько часов. Помню длинную паузу, потом подошел врач и сказал: «Мне очень жаль, мистер Берроуз»... скорбь и одиночество нахлынули на меня. Но он всего лишь просил прощения за то, что мне пришлось долго ждать... «Руски поправляется... температура упала... Думаю, он выздоровеет». И мое счастье на следующее утро: «Температура почти нормальная. Еще день, и мы его выпишем».

Древние египтяне скорбели о кошке и в знак траура сбривали брови. А почему потеря кошки не может быть такой же горькой и душераздирающей, как любая другая? Маленькие смерти — самые печальные. Печальные, как смерть обезьянки.

9 августа 1984, четверг. Мои отношения с кошками спасли меня от смертельного, всепоглощающего равнодушия. Когда амбарный кот находит покровителя, который возведет его в степень домашнего кота, он пытается расположить его единственным известным ему способом: мурлыча, прижимаясь, потираясь и разваливаясь на спине, чтобы привлечь внимание. Теперь я нахожу это невероятно трогательным, и удивляюсь, как раньше мог чувствовать раздражение. Все отношения основаны на обмене, и у любой услуги есть своя цена. Когда кот уверен в своем положении, как сейчас Руски, он становится менее назойливым, это естественно.

Не думаю, что кто-то способен написать совершенно честную автобиографию. И никто, я уверен, не будет в силах прочесть ее: «Мое прошлое было рекою зла».

Контакты с животными могут изменить то, что Кастанеда называл «точками Скопления». Как материнская любовь. Она была опошлена Голливудом.

Вот самка морского котика на плавучей льдине со своим детенышем. Ветер тридцать миль в час, тридцать градусов ниже нуля. Посмотри в ее глаза, узкие, желтые, яростные, безумные, печальные и безнадежные. Последняя черта под проклятой планетой. Она не может лгать сама себе, не может напялить на себя патетичные тряпки самовозвеличивания. Вот она здесь, на льдине со своим детенышем. Она поворачивает свою пятисотфунтовую тушу, выставляет соски. Вот детеныш с боком, разодранным одним из самцов. Возможно, у него ничего не получится. Им всем надо плыть в Данию, еще полторы тысячи миль. Зачем? Котики не знают зачем. Им надо добраться до Дании. Им всем надо добраться до Дании.

Кто-то сказал, что кошки — животные, более всего отстоящие от человеческой модели. Это зависит от того, про какую часть человечества вы говорите и, конечно, про каких кошек. Я нахожу, что порой кошки бывают потрясающе человечны.

Август 1984. Джеймс был в городе на углу Седьмой и Массачусетс, и услышал, как мяукает кот, очень громко, словно от боли. Он пошел посмотреть, что случилось, и прямо ему в руки прыгнул маленький черный котенок. Он принес его в дом, я начал открывать банку кошачьих консервов, а зверек прыгнул на буфет и накинулся на банку. Он съел все, раздулся, накакал полный поднос, а потом еще и на коврик. Я назвал его Флетч. Он весь сверкает, блестит и очаровывает; обжора, излучающий невинность и красоту. Флетч, маленький черный подкидыш, изысканный нежный зверек с блестящей черной шерсткой, гладкой черной головкой, как у выдры, гибкий и изогнутый, с зелеными глазами.

После двух дней, проведенных в доме, он прыгнул мне на кровать и прикорнул рядом, мурлыча и протягивая лапки к моему лицу. Котик шести месяцев от роду с белыми брызгами на грудке и животе.

...красотой называют то, что вовсе ею не является. Большинство людей совсем не красивы, а если все-таки красивы, то быстро теряют красоту... Элегантность, грация, нежность, обаяние и отсутствие самоуверенности: существо, знающее, что оно красиво, красоту теряет...

Помню, сорок лет назад на поле конопли в Восточном Техасе я разглядывал растение и вдруг заметил крошку скунса. Я подошел, погладил его, и он посмотрел на меня с полнейшим доверием.

Нечаянно пнул Флетча, спавшего у входа в мою комнату. Он побежал. Я поймал его, положил на кровать, и вот он уже замурлыкал, потом уснул, развалившись. Его мордочка напоминает и летучую мышь, и кошку, и обезьянку... гладкая блестящая головка, пушистые ушки, как у летучей мыши. Черная мордочка с длинными выразительными губами, как у печальной обезьянки.
Доверчивое существо, окруженное аурой гибели и печали. Множество раз за века им пренебрегали, бросали умирать в холодных городских аллеях, на раскаленных от зноя пустырях, на свалках, в крапиве, на рассыпающихся глинобитных стенах. Много раз он тщетно взывал о помощи.

Ненависть к кошкам — признак уродливой, глупой, грубой, изуверской души. С этим Уродливым Духом не может быть компромиссов.

Человек создал собаку по своему собственному худшему образцу — уверенной в своей праведности, как толпа линчевателей, угодливой и порочной, наполненной худшими копрофагическими извращениями... и какое еще животное пытается совокупиться с вашей ногой?
Я не ненавижу собак. Я ненавижу то, что человек сделал из своего лучшего друга.
Ярость пса не его собственная. Она продиктована тем, кто его тренировал. А яростью толпы линчевателей управляют кукловоды.

4 октября 1984. Уродливая, бессмысленная истерическая ненависть очень пугает в людях или в животных.

Я говорил, что кошки играют роль Близких, духовных компаньонов. «Конечно, они моя компания». Близкие старого писателя — это его воспоминания, сцены и персонажи из его прошлого, реальные или вымышленные. Психоаналитик сказал бы, что я просто проецирую эти фантазии на моих котов. Да, ясно и вполне буквально кошки служат чувствительными экранами, когда заняты в подходящих ролях.

Возможно, кошки — моя последняя связь с вымирающими разновидностями.

Джоан не любила, когда ее фотографировали. Она всегда отказывалась участвовать в групповых снимках. Как и мама, она была ускользающей, эфемерной.

Кошачья книга — аллегория, в которой прошлое писателя предстает перед ним кошачьей шарадой. Не то чтобы кошки — это марионетки. Вовсе нет. Они живые, дышащие существа, а контактировать с другим существом всегда печально, потому что ты видишь ограниченность, боль, страх и смерть в конце. Это и есть контакт. Это то, что я чувствую, когда прикасаюсь к кошке и замечаю, что по лицу у меня текут слезы.

...одно из преимуществ жизни в маленьком городе. Знакомишься с дружелюбными, готовыми помочь людьми.

Моя первая русская голубая кошка появилась с танжерской улицы, я нашел ее в саду виллы Мунирия, где остановился в 1957-м. Это был красавец-котик со сверкающей серо-голубой, словно очень дорогой мех, шерсткой и с зелеными глазами. Хотя он был уже взрослый, он очень быстро ко мне привязался и часто проводил ночи в моей комнате, выходившей в сад. Он ловил кусочки мяса передними лапами, как обезьянка. Вылитый Руски.
Берроуз, Аллен Гинзберг и кот Руски, 1992 год

Люди и животные могут уйти духовно до того, как ушли физически.

1 мая 1985. Чувство глубокой печали — это всегда предупреждение, к которому надо прислушаться. Оно может предварять события, которые произойдут через недели, месяцы, даже годы.

Крик Руски, который я услышал внутри, был не просто сигналом бедствия. Это был печальный, жалобный голос пропащих душ, скорбь, приходящая, когда осознаешь, что ты — последний из своего рода. У такой скорби нет свидетелей. Свидетелей не осталось. Должно быть, это много раз случалось в прошлом. Случается и теперь. Виды в опасности. Не только те, которые существуют или существовали когда-то и вымерли, но все создания, которые могли бы существовать.

Надежда. Шанс. Шанс потерян. Надежда умирает. Крик, преследующий единственного, кто способен его услышать, но находящегося слишком далеко, чтобы слышать. Болезненная, мучительная печаль. Это скорбь без свидетелей.

Все вы, любители кошек, помните, что миллионы кошек, мяукающих в комнатах всего мира, возлагают на вас надежды, верят в вас; так маленькая кошечка в Каменном доме положила голову мне на ладонь, так Пеструшка Джейн прятала своих детей мне в сумку, так Флетч прыгал на руки Джеймсу, а Руски бежал мне навстречу, охваченный радостью.
Дымчатый кот в Танжере ловит кусочки мяса передними лапами, как обезьянка... моя белая маленькая обезьянка. Белый кот идет ко мне, неуверенный, полный надежды.

Мы — коты внутри. Мы коты, которые не могут гулять сами по себе, и у нас есть только одно пристанище.

Уильям Берроуз. Кот внутри (1986) - автобиографические заметки

Еще несколько отрывков из этой книги

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...