Monday, November 27, 2017

А ты, значит, не патриот? В тебе нет подъема/ Russian soul - Panteleimon Romanov

Обед состоял из окрошки с квасом и щей, таких горячих и жирных, что от них даже не шел пар, и стояли они, как расплавленная лава. Жаркое потонуло все в масле.
– Что ж это вы делаете? – сказал Андрей Христофорович.
– А что? – испуганно спросил Николай.
– Да ведь это надо луженые желудки иметь, – жиру-то сколько.

...проснешься утром, так и сосет и томит, даже тошно. А слюни вожжой, вожжой.
– Что? как? – переспросил Андрей Христофорович.
– Вожжой, – сказал Николай.
– Умирала, совсем умирала, – сказала Липа, горестно глядя на Варю.
– Так это у нее и есть катар. Ей ничего жирного, ни кислого нельзя, – умереть можно.
– Нет, бог милостив, квасом с водкой отходили, – сказала Липа.

Ели все ужасно много и больше всех Липа. Так что даже девочки останавливали ее. – Бабушка, довольно вам, перестаньте, Христа ради.

После холодного кваса, который наливали по целой тарелке, по две, ели огневые жирные щи, потом утку, которая вся плавала в жиру, потом сладкий пирог со сливками. Потом всех томила жажда, и они опять принимались за квас. А Варя, наклонив горшочек с маринадом, нацеживала в ложку маринадного уксуса и пила.
– Ну, что вы делаете, Варя? – крикнул Андрей Христофорович. Варя испугалась и уронила ложку на скатерть.

– У вас день как распределяется? – спросил Андрей Христофорович.
Николай не понял.
– Как распределяется? Что распределяется?
– Ну, когда вы встаете, работаете, обедаете?
– Ага! Да никак не распределяется. Как придется. Живем неплохо и стеснять себя незачем. И ты, пожалуйста, не стесняйся. Я вот нынче встал в три часа: собаки разбудили, пошел на двор, посмотрел, а потом захотелось чаю, сказал Варе самовар поставить, а в 8 часов заснули оба. Так и идет.

Когда Николай вернулся, Андрей Христофорович не спал и, стоя поодаль от кровати, смотрел на нее, как будто там обнаружилось что-то живое.
– Что ты? – спросил с треногой Николай.
– Не знаю, как тебе сказать… У тебя тут столько клопов…
Николай освобождение вздохнул. – Фу-ты! Я уж думал, какая-нибудь неприятность… Что же, кусались? Ах, собаки! Нас что-то не трогают.
– Никогда, – подтвердила подошедшая Варя. – Это они на свежего человека полезли. А вот суток трое пробудете, они успокоются. Я их, пожалуй, помажу чем-нибудь.

– Да, – сказал Николай, – каждый день одеваться да чиститься, – это с тоски помрешь. Это ты, должно быть, за границей захватил.

Прямо перед домом было огромное пространство, слившееся с ржаными полями и уходившее в безграничную даль. Но его все досадно загораживали выросшие целой семьей какие-то погребки, свинарники, курятники, расположившиеся перед окнами в самых неожиданных комбинациях.

– Ну, а все-таки, что поделываешь?
– Да как сказать… мало ли что? Весной, еще с февраля семена выписываем и в ящиках сеем.
– Какие семена?
– Огурцы да капусту.
– Потом?
– Потом… ну, там сенокос.
– Подожди, как сенокос? Сенокос в июне, а от февраля до июня что?
– От февраля до июня?.. Ну, мало ли что, сразу трудно сообразить.
– А что ж не наверстаем, что ли? – сказал Николай, – придет вдохновение, и наверстаем.
– Нате орешка, – сказала Варя.
– Нет, спасибо. Зачем же ждать вдохновения?
– А без этого, голубчик, ничего не сделаешь, – сказал Николай, махнув рукой.
– Так его и ждать?
– Так и ждать.
– А если оно не придет?
– Ну, как не придет? Должно прийти. Это немцы корпят и все берут усилием, а мы, брат…
– Да, именно, нужно постоянное усилие, – сказал профессор, – усилие и культура.
– А душу-то, милый, забываешь, – сказал ласково Николай.

Здесь жили без всякого напряжения воли, без всяких усилий, без борьбы. Если приходили болезни, они не искали причины их и не удаляли этих причин, а подчинялись болезни, как необходимости, уклоняться от которой даже не совсем и хорошо. Зубы у них портились и выпадали в сорок лет. Они их не лечили, видя в этом что-то легкомысленное.
– Ей уж четвертый десяток, матушке, а она все зубки свои чистит, – говорила про кого-нибудь Липа.
– А уж мать четверых детей, – прибавлял кто-нибудь.
Если у них заболевали зубы, они обвязывали всю голову шерстяными платками, лезли на стену, стонали по ночам и прикладывали, по совету Липы, к локтю хрен.

– Против природы не пойдешь, – говорил, идя следом, Николай.
– Как не пойдешь? – сказал один раз Андрей Христофорович, возражая на подобное замечание. – Что ты вздор говоришь? Вот мне пятьдесят лет, а у меня все зубы целы.
У Николая на лице появилась добродушно-лукавая улыбка.
– А в сто лет у тебя тоже все зубы будут целы? Ага! То-то, брат. Два века не проживешь.

Николай, несмотря на свои 44 года, был совсем старик, с животом, с мягкими без мускулов руками, без зубов. И когда Андрей Христофорович по утрам обтирался холодной водой и делал гимнастику, Николай говорил:
– Неужели так каждый день?
– Каждый. А что?
– Господи! – удивилась Липа.
– И зачем вы себя так мучаете? – говорила Варя. – Смотреть на вас жалко.

И никто ни разу не спросил профессора о чужих краях, о его путешествиях. Только один раз племянница поинтересовалась узнать, правда ли, что в Италии живут на крышах.

Десять раз Авенир говорил Андрею Христофоровичу: – Ну-ка, расскажи, брат, как вы там, европейцы, живете. – Но с первого же слова перебивал брата и пускался рассказывать про себя.

– Наши аэропланы, брат, самые лучшие в мире. В три раза лучше немецких. У них неуклюжая прочность и только, а у нас!..
– Откуда ты это знаешь? – спросил Андрей Христофорович, которому хоть раз хотелось найти основания их суждений.
– Как откуда? Мало ли откуда? Это даже иностранцы признают. А ты, значит, не патриот?
– Кто же тебе это сказал?
– По вопросу, брат, видно, и вообще по холодности. В тебе нет подъема. Это нехорошо, брат, нехорошо.

– Ну, брат, – сказал Авенир (он даже опечалился), – тебя, милый мой, Европа, я вижу, подпортила основательно.
– Чем подпортила?
– Об удобствах уж очень заботишься.

Все комнаты, с низенькими потолками, оклеенными бумагой, были завешены сетями – рыболовными, перепелиными, западнями для мелких птиц, насаженными на дужки из ивовых прутьев. А над постелями – ружья и крылья убитых птиц. И везде валялись на окнах картонные пыжи, машинки для закручивания ружейных гильз. Нравы были несколько грубоваты. В особенности у старшего сына Петра, который травил деревенских собак и ел сырую рыбу.

И наступила тишина, как будто уехала толпа разбойников или людоедов.

И он на обеих ладонях разложил огромного карпа, который, лежа, загибал то хвост, то голову.

А земля-то: нигде такой земли не найдешь. Что ни посади, все вырастет. Захочешь дыни – дыни будут расти, винограду – и виноград попрет. – А у тебя и дыни есть? – Нет, только огурцы да капуста пока, а если б захотеть!.. Стоит только рукой шевельнуть!

– Ну, милый, одним простором не проживешь. Нужна работа. – Да над чем работать-то? – Как над чем?! Теперь и ты спрашиваешь, над чем работать?
[...] Я пол-Европы объехал, и никто даже не спросил меня ни разу, как и что там. А все отчего? – От самоуверенной косности.
[...] Ты живешь тут и ничего не видишь, не видишь никаких людей, никакой другой жизни и заранее ее отрицаешь. Все эти две недели мы только и делаем, что говорим и все ниспровергаем, а между тем я не могу добиться пустяка: послать в город.
[...] Вы не верите ни знаниям, ничему. Я приехал сюда, – слава богу, человек образованный, много видел на своем веку, много знаю, а я чувствую, что вы не верите мне. У вас даже не зародилось ни на минуту сомнения в правильности своей жизни…
когда оглянешься кругом и видишь, как вы тут от животов катаетесь, а мужики сплошь неграмотны, дики и тоже, наверное, еще хуже вашего катаются, каждый год горят и живут в грязи, когда посмотришь на все это, то чувствуешь, что каждый уголок нашей бесконечной земли кричит об одном: о коренной ломке, о свете, о дисциплине, о культуре.

Распечатали конверт. Там было короткое извещение: Липа умерла. Отчего – неизвестно. Пришла с пасеки, съела две тарелки окрошки, а к вечеру и померла. Все удивились. Катя перекрестилась и долго утирала слезы. И все вспоминали, какая была хорошая старушка – Липа. – Теперь без нее плохо будет Николаю, – сказал Авенир, – заболеет кто – лучше ее никто не знал, как помочь. – И отчего умерла, – сказала Катя, – хоть бы болезнь какая была… – Ну, да смерть окладное дело, все туда пойдем. А жаль, заговоров одних сколько знала.
А потом заговорили о другом и через полчаса уже забыли про Липу.

...Кланяйся, брат, Москве, скажи ей, что за нею стоит сила. Вот она! – И он с размаху ударил по плечу Петра, который даже не пошатнулся. – Уж она себя покажет в случае чего. А, Петух? Петр повернул свою огромную на толстой шее голову и вдруг, не удержавшись, усмехнулся так, что профессору стало жутко. Такая усмешка появлялась у Петра, когда Павел рассказывал про него, как он один с своим «Белым» травил десяток деревенских собак.

Пантелеймон Романов. Русская душа

**
Panteleimon Romanov's short stories are also on the horizon: 'A Russian Soul' should be required reading for everyone concerned with Russia but who would prefer to laugh than to weep. - source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...