Saturday, August 18, 2018

I'm terrified of the thought of time passing.../Philip Larkin, letters to Monica

12 March 1957
Thursday Windy & rainy today. No news. I overslept & started the day badly in consequence. I seem to walk on a transparent surface and see beneath me all the bones and wrecks and tentacles that will eventually claim me: in other words, old age, incapacity, loneliness, death of others & myself... Wasn’t there a George Robey* song with a refrain In other words? I’ve opened Hopkins** to find fine simplicities to draw your attention to: but I admit they’re few and far between. Still, that makes them more effective.

1. Lovely the woods, waters, meadows, combes, vales,
All the air things wear that build this world of Wales:
2. Sometimes a lantern moves along the night,
That interests our eyes
3. Some candle clear burns somewhere I come by.
4. All life death does end and each day dies with sleep.
5. To seem the stranger lies my lot, my life among strangers.

*Sir George Edward Wade (1869 – 1954), known professionally as George Robey, was an English comedian, singer and actor in musical theatre, who became known as one of the greatest music hall performers of the late 19th and early 20th centuries.

**Gerard Manley Hopkins (1844 – 1889), an English poet and Jesuit priest

9 April 1957
[...] Tonight I heard a few yowling settings of Hardy by some guy called Finzi*, wch made me look at the poems again. I shan’t believe I am insensitive to poetry as long as Hardy can make me tingle all over like a man menaced by a revenant. But they sadden me as much as anything, sadden & frighten. I'm terrified of the thought of time passing (or whatever is meant by that phrase) whether I ‘do’ anything or not. In a way I may believe, deep down, that doing nothing acts as a brake on ‘time’ - it doesn’t of course. It merely adds the torment of having done nothing, when the time comes when it really doesn’t matter if you've done anything or not. Do you understand this? Perhaps you take more naturally to doing nothing than I do. [...]

*Gerald Finzi (1901-1956), English composer

24 May 1957
[...] The ‘achievement’ I speak of is to set a solid set of works against it all, and it irks me that I can do nothing, & have done so little. I wanted to write such a lot - novels particularly - about ‘the way things turn out & the beauty of the natural world’; but it doesn’t look as if I shall: and I wanted to do it not for my sake but for its sake - responsibility is always to the thing & not to yourself or the filthy reader. I feel the only thing you can do about life is to preserve it, by art if you’re an artist, by children if you’re not. Otherwise it flies forgotten, as a dream Dies at the opening day*. When I think of everything I’ve seen & felt, & how little of it I’ve managed to pin - about 3 days of my whole life - then I grind my teeth. Consider people like Trollope & how much they did. Of course all this is an idealistic & probably unreal conception of writing, but some people seem to have carried it out, or acted as if it were a fair statement of the facts. [...]

*Time, like an ever-rolling stream,
Bears all its sons away;
They fly forgotten, as a dream
Dies at the opening day.
- Isaac Watts (1674 – 1748)

6 July 1957
32 Pearson Park, Hull
My dear,
Saturday night, and a storm brewing — I’ve been round shutting the windows, and drawn my sitting room curtains so that I can't see the sheet lightning blinking over the near-at-hand trees. Nearly 10. I’ve been in since shopping, listening to the endless cricket commentary, reading another wretched book, eating supper, snoozing. I went out & bought 2 bottles of wine & some sherry, for no very good reason except that since cutting down my smoking to 1 per day I feel a stronger craving for drink. I wish there were some really nice drink. After gin & Italian and gin & orange I’m trying sherry, but it’s not specially agreeable.

[…] Oh dear! Storm much nearer, crashing about overhead. — Some time later: I think it’s all quietened down now: it was really frightening for a time, like someone flicking a vast electric light on outside the house, and grinding pieces of coal together before chucking them down a 6o-ft shaft on to the head of a tympanum. Anyway, now I’m settled down with a fresh glass of sherry & a stack of LPs on the player. Wouldn’t it be rather romantic to turn into an alcoholic? ‘About half way through 1957 he began to drink much more heavily...’

...When I said in a previous letter that monsterism arose from an inability to face life, I meant of course a sustained and unprejudiced contemplation of the passage of time, the inevitability of DEATH, the onset of incapacity and impotence. I think that as soon as - no, I mean that how one regards these facts settles one’s whole life: if they seem distant & almost irrelevant then you are O.K.: if they seem closer to you than the name stitched on yr underwear then you have had it, nothing else can possibly win yr concentration.

Philip Larkin – Letters to Monica

Monday, July 02, 2018

When nothing goes right... go left.

from American Buddhism

A student is on one side of a raging river. There are no bridges. He has no boat.
He shouts out to the master on the opposite bank. “How do I get to the other side?”
The master shouts back: “You are on the other side.”

* * *
Once there was a monk who was an expert on the Diamond Sutra, and as books were very valuable in his day, he carried the only copy in his part of the world on his back. He was widely sought after for his readings and insight into the Diamond Sutra, and very successful at propounding its profundities to not only monks and masters but to the lay people as well. Thus the people of that region came to know of the Diamond Sutra, and as the monk was traveling on a mountain road, he came upon an old woman selling tea and cakes.

The hungry monk would have loved to refresh himself, but alas, he had no money. He told the old woman, "I have upon my back a treasure beyond knowing -- the Diamond Sutra. If you will give me some tea and cakes, I will tell you of this great treasure of knowledge."

The old woman knew something of the Diamond Sutra herself and proposed her own bargain. She said, "Oh learned monk, if you will answer a simple question, I will give you tea and cakes." To this, the monk readily agreed. The woman then said, "When you eat these cakes, are you eating with the mind of the past, the mind of the present or the mind of the future?"

No answer occurred to the monk, so he took the pack from his back and got out the text of the Diamond Sutra, hoping he could find the answer. As he studied and pondered, the day grew late and the old woman packed up her things to go home for the day.

"You are a foolish monk indeed," said the old woman as she left the hungry monk in his quandary. "You eat the tea and cakes with your mouth."

* * *
“The difference between a modern artist and a Buddhist monk is in the approach. The artist goes into the void empty and returns with a souvenir, if you will. The monk approaches the void with a traditional body of knowledge and arrives at emptiness. Our world, no less than that of the monks, is full of junk that gets in the way of spiritual practice. The artist plays with the junk, the monk orders it into nothingness.”

― Andrei Codrescu, Wakefield

* * *

See also

Thursday, April 26, 2018

Как хорошо, что некого винить.../ Joseph Brodsky - How good it is that there is no one to blame...

Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
кому теперь в друзья ты попадешь?
Воротишься, купи себе на ужин

какого-нибудь сладкого вина,
смотри в окно и думай понемногу:
во всем твоя одна, твоя вина,
и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

Как хорошо, что некого винить,
как хорошо, что ты никем не связан,
как хорошо, что до смерти любить
тебя никто на свете не обязан.

Как хорошо, что никогда во тьму
ничья рука тебя не провожала,
как хорошо на свете одному
идти пешком с шумящего вокзала.

Как хорошо, на родину спеша,
поймать себя в словах неоткровенных
и вдруг понять, как медленно душа
заботится о новых переменах.

Иосиф Бродский, 1961

Thursday, April 12, 2018

капля гармонии в сумятице быта /The Elegance of the Hedgehog by Muriel Barbery, quotes

Консьержка Рене Мишель:

...моя подруга Мануэла. Это простая женщина, которая двадцать лет подряд вытирает пыль в чужих домах, но ничуть от этого не остервенела. «Вытирать пыль» — это такой стыдливый эвфемизм. У богатых не принято называть вещи своими именами.
— Я вытряхиваю корзинки с грязными прокладками, — рассказывает она со своим мягким, пришепетывающим акцентом, — подтираю собачью блевотину, чищу птичьи клетки — никогда и не подумаешь, что такие крохотные пташки столько гадят! — мою сортиры. В общем, та еще пыль!

Подай на стол хоть корочку, да на красивом блюде, — говорит Мануэла и достает из своей старой кошелки светлую плетеную корзиночку, из которой свешиваются уголки шелковистой пунцовой бумаги, там, словно в гнездышке, лежат миндальные пирожные.

Так вот, Мануэла, во всем, от косынки на голове до черных эластичных чулок, типичная крестьянка из Фаро, — это самая настоящая, чистейшая аристократка, которая ни на что не ропщет, потому что для нее, отмеченной печатью душевного благородства, предрассудки и титулы ровно ничего не значат. Что такое аристократка? Та, кого не затрагивает пошлость, даже если окружает ее со всех сторон.
Пошлость воскресных семейных застолий, со смачным хохотом, скрывающим обиду безвинно попранных людей, которым не на что надеяться; пошлость нищего быта, такого же мертвяще-скучного, как неоновый свет в заводских цехах, куда мужчины каждый день бредут, точно тени в ад; пошлость работодательниц, чью низость не прикроют никакие деньги и которые обращаются с ней хуже, чем с шелудивой собакой.

— Политика, — презрительно морщится Мануэла. — Игрушка для богатых деток, которой они ни с кем не поделятся.

Жозиан Баласко в роли Рене, экраницазия книги

Полное отсутствие воли граничило с небытием — ничто не вызывало во мне интереса, ничто не прерывало дремоты; меня, как травинку в море, несло куда-то по прихоти неведомых сил; при такой бессознательности не могло зародиться даже желание со всем покончить. Дома у нас почти не разговаривали. Дети вопили, а взрослые занимались каждый своим делом, как будто нас и вовсе не было. Мы ели простую и грубую пищу, но досыта, нас не обижали, одевали по-бедняцки, но в чистые и тщательно залатанные одежки, так что мы могли их стыдиться, зато не мерзли. Но речи мы почти не слышали.

— Рене? — повторил мелодичный голос откуда-то сверху, а рука все так же, легко и нежно, поглаживая моё плечо — язык прикосновений был мне совершенно неизвестен.

Сколько бы ни произносили громких речей об эволюции, цивилизации и прочих «-ациях», человек не так уж далеко ушел от своих предков: он по-прежнему верит, что живет на свете не случайно и что его судьбой занимаются боги, по большей части благосклонные.

Я прочла столько книг...
Но, как все самоучки, всегда сомневаюсь, правильно ли их поняла. То мне представляется, что я могу окинуть взором всю громаду знаний и всё, чего я нахваталась, сплетается в единый узор, в разветвленную сеть, то вдруг смысл исчезает, суть ускользает, и, сколько я ни перечитываю строчки, они только становятся все невнятнее, а я сама себе кажусь полоумной старухой, которая от корки до корки прочитала меню и думает, что у нее от этого наполнился желудок. Наверное, такое сочетание проницательности и слепоты — специфика самоучек. Оно лишает их надежных вех, которые дает хорошее образование, зато наделяет способностью мыслить свободно, широко, тогда как дисциплинированный ум расставляет перегородки и не допускает вольностей.

Я не люблю всяких комментариев и сокращенных изложений — они загоняют читателя в тесную академическую колею.

У меня всегда захватывает дух, когда я гляжу на соборы: подумать только, что могут воздвигнуть люди во славу чего-то несуществующего!

Под Рождество 1989 года Люсьен был очень болен. Мы не знали точно, когда наступит смерть, но уверенность в том, что она близка, сковывала каждого из нас по рукам и нoгам и невидимыми узами привязывала друг к другу. Когда в доме поселяется недуг, он не только завладевает телом больного, но и оплетает сердца всех членов семейства мрачной, душащей всякую надежду паутиной. Болезнь, как липкая паучья нить, парализовывала каждую мысль, каждый вздох и день за днем пожирала нашу жизнь. Когда я возвращалась откуда-нибудь домой, то словно попадала в погреб, мне все время было холодно, и я никак не могла согреться, а в последнее время стало казаться, что ночью, когда я спала рядом с Люсьеном, его тело высасывало из меня все тепло, которое я впитала, выходя одна во внешний мир.
По мнению богатых, простолюдины всю жизнь живут в такой разреженной, так мало насыщенной кислородом денег и светского общения атмосфере, что у них ослаблены нормальные человеческие эмоции и они все воспринимают притупленно-безразлично. А значит, мы, консьерж с консьержкой, воспринимаем смерть как нечто обыденное, входящее в порядок вещей, тогда как для них, состоятельных людей, это была бы трагедия, кошмарная несправедливость. Не стало консьержа, что ж, небольшая заминка в потоке повседневности, но таков закон природы, ничего страшного; владельцы квартир привыкли каждый день видеть Люсьена на лестнице или на пороге привратницкой, но он для них был никем и ничем — и вот это ничто вернулось в небытие, где в общем-то всегда и пребывало, — животным, которое жило лишь наполовину, не зная комфорта и роскоши, а потому должно было, и умирая, страдать лишь наполовину.
В [кино]зале было жарко, я чуть не плакала и была счастлива, как никогда в жизни, в первый раз за долгие месяцы я сжимала теплую руку Люсьена. Я понимала, что он внезапно ощутил прилив сил, который позволил ему встать, пробудил в нем желание выйти из дома и еще раз разделить со мной удовольствие от нашего любимого семейного занятия; понимала также, что у нас осталось совсем мало времени, что это блаженное состояние — признак близкого конца, но не думала об этом, а хотела только радоваться этому просвету, этим вырванным у болезни мгновениям, теплу его руки и волнам восторга, одновременно захлестывавшим нас, потому что — еще один подарок судьбы — показывали фильм, который пришелся по вкусу нам обоим.
Я думаю, Люсьен умер сразу после этого. Тело его протянуло еще три недели, но душа отлетела к концу того сеанса — он чувствовал, что так лучше, попрощался со мной там, в темном зале, не терзая себя и меня; того, что мы сказали друг другу без слов, вместе глядя на светящийся экран и следя за действием, было довольно, чтобы он обрел покой.

Ходи хоть всю жизнь в тонком белье — от этого у тебя самого тонкости не прибавится, как у больного не прибавится здоровья оттого, что его окружают здоровые люди.

— И он умрет дома, его не отвезут в больницу?
— О-о-ох, мадам Мишель, — протяжно говорит он и смотрит мне в глаза печально, как Нептун на поводке, — кому же хочется умирать в больнице?
Первый раз за двадцать лет во мне шевелится что-то вроде симпатии к Шабро. Он ведь тоже человек, думаю я, а все мы, люди, устроены одинаково.
В чем состоит наша жизнь? Мы день за днем упорно стараемся играть свою роль в этой лживой комедии. Самое важное для нас, как и для всех приматов, — оберегать и благоустраивать наилучшим образом свою территорию, подниматься или хотя бы не опускаться в иерархии стаи да еще совокупляться на все лады, как ради удовольствия, так и ввиду продолжения рода. Поэтому значительную часть своей энергии мы тратим на то, чтобы пугать или соблазнять — две основные тактики, к которым мы прибегаем в своих территориальных, иерархических и сексуальных притязаниях, питающих наш конатус [(лат. conatus: усилие, импульс, намерение, склонность, тенденция, попытка, стремление) — термин, использовавшийся в ранних философских концепциях психологии и метафизики, предполагающий «врождённую» склонность «вещи» к продолжению существования и самосовершенствованию]. Но все это не выходит на сознательный уровень. Мы рассуждаем о любви, о добре и зле, о философии и культуре и вцепляемся в эти благообразные принципы, как клещ в теплый собачий бок.

[**Одзу Ясудзиро (1903-1963) — классик японского кино. На своей могиле он велел высечь иероглиф «Ничто». Ниже речь идет о его фильме «Сестры Мунаката»]

Отец. А Храм мха! Мох был так освещен, что казался еще пышнее.
Сецуко. Да, а сверху еще лежал цветок камелии.
Отец. Ты его заметила? Такая красота! (Пауза.) В старой Японии много прекрасного. (Пауза.) И по-моему, зря ругают всю старину без разбора.
Фильм продолжается, а самая последняя сцена — разговор Сецуко в парке со взбалмошной младшей сестрой Марико.
Сецуко (с сияющим лицом). Скажи, Марико, почему горы в Киото такие сизые?
Марико (лукаво). Как азуки [сорт мелкой красной фасоли].
Сецуко (улыбаясь). Очень красивый цвет.
В этом фильме говорится о несчастной любви, об устройстве браков, о преемственности, об отношениях сестер, о смерти отца, о старой и новой Японии, о спиртном и о человеческой жестокости.
Но главное, там говорится о чем-то таком, что ускользает от нас, западных людей, и проступает только в японской культуре. Почему эти две короткие сцены, ни с чем не связанные и выпадающие из интриги, вызывают такое волнение и заключают весь фильм в скобки не выразимого словами?
А вот ключ к фильму.
Сецуко. Настоящая новизна никогда не стареет, сколько бы времени ни прошло.
Камелия на храмовом мху, сизые горы в Киото, синяя фарфоровая чашка — цветение чистейшей красоты в гуще преходящих страстей, не к этому ли все стремятся? Но мы, люди западной цивилизации, не умеем достичь желаемого.
Созерцания вечности в самом потоке жизни.

...вдруг — словно повеяло «старой Японией». Из какой-то квартиры отчетливо и ясно донеслась светлая музыка. Кто-то играл на пианино классическую пьесу. Нежданное чудо разогнало тоскливый сумрак. И в одно мгновение вечности все изменилось и преобразилось. Неведомо кем сыгранная мелодия, капля гармонии в сумятице быта — и вот я сижу склонив голову и думаю о камелии на мху и о чашке чая, меж тем как ветер на улице шумит в листве, ток жизни замирает и затвердевает, не перетекая, в завтра с его заботами, и мысль о человеческой судьбе, вырванной из бесконечной череды бесцветных дней, наконец просиявшей и свободной от времени, согревает мою умиротворенную душу.

С самого первого его [Одзу] фильма, «Вкус риса с зеленым чаем», меня поразило японское жилище и эти раздвижные двери, которые тихо скользят по невидимым рельсам, не разрубая помещение. Мы же, когда открываем дверь, варварски его кромсаем. Нарушаем гармонию внутреннего пространства какой-то несуразной по форме и размерам амбразурой. Если вдуматься, нет ничего уродливее открытой двери. В одну из смежных комнат она вламывается с бесцеремонностью провинциала. Другую портит провалом, нелепой брешью, зияющей в стене, которая, может, предпочла бы оставаться целой. В обоих случаях единство приносится в жертву удобству передвижения, но его можно достигнуть и другими средствами. Иное дело — раздвижная дверь: ничего не торчит, и пространство не страдает. Оно может трансформироваться, не теряя соразмерности. Когда такая дверь открывается, два помещения сливаются, не уязвляя друг друга. А когда закрывается, каждое снова обретает цельность. Жизнь в таком доме — мирная прогулка, у нас же — взлом на взломе.

...Мы часто украшаем интерьер по принципу избыточности. Ну, повторов, как было у Артансов. Две одинаковые лампы или вазы на камине, одинаковые кресла по обе стороны дивана, парные ночные столики, наборы кухонных мисок.
— Вот вы сказали, и я поняла: это касается не только ламп. У месье Одзу вообще нет ничего одинакового. И знаете, это очень приятно.

Те, кого, как меня, привлекает благородство простых вещей, выискивают его в самом незначительном, там, где оно в обыденном окружении вдвойне поражает сочетанием функциональной простоты и безукоризненного совершенства, когда твердо знаешь: это хорошо и именно так, как должно быть.

Цивилизация означает усмирение насилия, победу — далеко не окончательную — над агрессивностью примата. Ибо мы были, остаемся и будем приматами, пусть даже научившимися ценить камелии на мху. К этому сводится все воспитание. Что значит воспитывать? Это значит неустанно предлагать камелии на мху как средство, отвлекающее от импульсов животной натуры, которые никогда не прекращаются и постоянно угрожают нарушить хрупкое равновесие, без которого все рухнет.

В отличие от некоторых других жильцов Олимпия говорит без всяких ужимок, в которых так и читается: вот мы, как просвещенные люди левых убеждений и без предрассудков, разговариваем с консьержкой. Нет, она говорит со мной не напоказ, а потому, что у меня есть кот, значит, нас объединяют общие интересы, и я высоко ценю эту ее способность презирать барьеры, которыми общество без конца перегораживает наши нехитрые земные пути.

— В ее [кошкиных] выделениях наблюдалась слабо выраженная гематурия!
Боже, как это прекрасно! Скажи она: «В кошачьей моче была кровь», было бы понятнее. Но Олимпия, с энтузиазмом входившая в образ кошачьего доктора, усвоила и специфическую терминологию. А я обожаю такой стиль. Фраза: «В ее выделениях наблюдалась слабо выраженная гематурия» — ласкает мое утомленное изящной словесностью ухо, уводит в особый, далекий от литературы мир. Я поэтому и инструкции к лекарствам люблю читать: утешительная точность и техничность терминов создает впечатление основательности и пробирающей до дрожи простоты, погружает в другое измерение, где нет ни поисков красоты, ни мук творчества, ни бесконечной безнадежной погони за идеалом.

Не знаю, сколько лет господину советнику, но он и в молодости уже выглядел стариком и именно поэтому теперь, в глубокой старости, кажется молодым.

Литература! Это ли не самое благородное развлечение, не самое приятное общество, не самое сладостное забытье!

Есть, конечно, легкие пути, хоть я их не люблю. У меня нет детей, я не смотрю телевизор и не верю в Бога, значит, мне заказаны те дорожки, на которые люди охотно сворачивают для облегчения жизни. Дети помогают отсрочить тягостное время, когда приходится остаться один на один с самим собой, а внуки еще больше оттягивают этот срок. Телевидение отвлекает от изнурительной необходимости строить какие-то планы на зыбкой основе нашего ничтожного опыта; оно морочит нас яркими картинками и тем самым позволяет увильнуть от мыслительной работы. Ну а Бог усыпляет животный страх перед неотвратимостью того, что когда-нибудь всем нашим удовольствиям придет конец. Поэтому, не имея ни будущего, ни потомства и ни пикселя болеутоляющего, чтобы притупить сознание вселенского абсурда, твердо зная, что впереди конец и пустота, я имею полное право сказать, что легких путей не ищу.

Обычно всю одежду, включая носки, трусы и теплые трико, я выписываю по каталогам на дом. Одна мысль о том, чтобы примерять под взглядом какой-нибудь анорексичной девицы наряды, которые на мне будут висеть мешком, всегда гнала меня от дверей магазинов.

Я обожаю натюрморты. В библиотеке я пересмотрела все художественные альбомы, выискивая в каждом образчики любимого жанра. Была в Лувре, в музее Орсэ, Музее современного искусства, в 1979 году видела выставку Шардена в Пти-Пале — изумительное открытие! Но все, что написал Шарден, не стоит и одного натюрморта великих голландских мастеров XVII века. Работы Питера Класа, Виллема Клас Хеды, Виллема Кальфа и Осиаса Берта — настоящие шедевры жанра, да и просто шедевры, за которые я, не колеблясь ни секунды, отдала бы все итальянское Кватроченто.

Искусство облекает в форму и делает видимыми наши эмоции, тем самым налагая на них печать вечности; такую печать несут все произведения, способные воплощать в частной форме всеобщее содержание сферы чувств.
...Печать вечности... О какой незримой жизни говорят нам все эти яства, кубки, ковры и бокалы? За рамками картины — суета и скука повседневности, непрерывное, изнурительное и бессмысленное мельтешение самых разных устремлений, внутри же нее — полнота мгновения, которое выхвачено из времени, пожираемого человеческой алчностью.
...В немой, неподвижной сцене, где нет ничего живого, воплощено время, свободное от замыслов, совершенство, не скованное никакими сроками и не разъедаемое алчностью, наслаждение без желания, жизнь без начала и конца, красота без усилий.
...Вечность невидима, но мы на нее смотрим.

...кто ищет вечное, обретает одиночество.

Поиски смысла и красоты — вовсе не признак того, что человек выше животных и, в отличие от животных, видит целью своей жизни просветление духа; нет, это лучшее оружие для удовлетворения вполне обыденных и материальных нужд.
...Литература, например, играет вполне прагматическую роль. Как и все другие виды искусства, она призвана сделать более приемлемым отправление наших жизненно важных функций. Люди формируют свою судьбу, размышляя о мире и о себе самом, и то, что мы постигаем таким путем, невыносимо, как любая голая правда.

Истине ближе всего простота.

К воспоминаниям о вчерашнем вечере примешивалась какая-то горечь. Чудесный вкус арахиса, а рядом что-то тоскливое, безнадежное. Я решила отвлечься и отправилась поливать цветы на площадках. Это занятие полная противоположность умственной деятельности.

Это было краткое выпадение из времени. Когда я впервые узнала это счастливое забытье, возможное только вдвоем?

Лизетта носила имя двух покойниц, мне досталась только одна — меня назвали в честь бабушки с материнской стороны, которая умерла незадолго до моего рождения. Братья носили имена убитых на войне кузенов, наша мама — имя умершей родами двоюродной сестры, которую она в глаза не видела. Так мы и жили, храня молчание, в мире покойников...

Так думал Люсьен: мать, любящая своих детей, говорил он, всегда знает, когда им плохо. Но я с ним не согласна. Хотя и не виню ни в чем мать, которую трудно назвать матерью. Бедность безжалостно выкашивает в человеке сочувствие к ближнему, опустошает его душу, лишает каких бы то ни было эмоций, чтобы он мог тянуть свою лямку. Нет, я не верю в красивые сказки — не материнская любовь вела мою мать, а исконно присущее бедняку ожидание несчастья. Бедняк рождается с ним, оно укоренено в нем...

Что ни утро, изнуренные бесконечной битвой, мы опять и опять, преодолевая отвращение перед повседневностью, шагаем по бесконечному коридору, по которому уже столько отшагали, повинуясь судьбе... Да, милый ты мой, вот она повседневность: унылая, пустопорожняя, изобилующая горем. Круги ада не так уж далеки от нее; стоит побыть в ней подольше, и до них уж рукой подать. Из коридора прямо в какой-нибудь круг, попадешь и не заметишь. Каждый день мы с тоской возвращаемся к своему коридору и шаг за шагом одолеваем невеселый путь, к которому приговорены.
...Столько людей, столько миров, все чего-то ищут... Как мы можем быть такими одинаковыми и жить каждый в своей вселенной?

Моя первая мысль о коте, не потому, что он мне дороже людей, а потому, что, прежде чем начать по-настоящему мучительно прощаться со всеми, я должна быть уверена, что мой четвероногий друг не пропадет. С усмешкой, нежностью и грустью я думаю о Льве, ленивом толстяке, обжоре, который десять лет был мне спутником и разделял со мной вдовство и одиночество. На пороге смерти привычная близость таких существ уже не кажется чем-то незначительным и обыденным. Лев — это десять лет моей жизни, и я вдруг ясно осознала: все наши кошки, все эти смешные и вроде бы никчемные зверьки, с покорностью и безучастностью сопровождающие нас по земному пути, — это хранители веселых, радостных минут, счастливой канвы, что проступает даже в самой несчастливой участи.

Вот и ты, Люсьен, пожелтевшая фотография в медальоне перед глазами памяти. Ты улыбаешься, насвистываешь. Ты тоже оплакивал не свою, а мою смерть и мучился не оттого, что погружаешься во тьму, а оттого, что больше мы не взглянем друг на друга? Что остается от жизни, прожитой вместе, когда оба мертвы? У меня сегодня странное чувство, будто я предаю тебя. Умирая, я как будто окончательно убиваю тебя. Так, значит, надо пережить еще и это: не только расставание с живыми, но и убийство мертвых, что жили только в нас.

Мюриэль Барбери «Элегантность ёжика»

см. также: рассуждения 12-летней Паломы

Tuesday, April 10, 2018

жизнь в аквариуме, ум как самоцель, любовь к деревьям, язык пчёл, время и розы.../The Elegance of the Hedgehog by Muriel Barbery, quotes

Рассуждения 12-летней Паломы:

Сидят [гости родителей] в гостиной за столом и вздыхают с самодовольным видом: «Эх, где мечты нашей молодости! Развеялись как дым, такая сволочная штука — жизнь». Ненавижу эту их фальшивую умудренность! На самом деле они ничем не отличаются от остальных — такие же ребятишки, которые не понимают, что с ними случилось, им хочется плакать, но они пыжатся и корчат из себя больших и крутых.

Больше всего мне нравится хокку Басё:
Хижина рыбака.
Замешался в груду креветок
Одинокий сверчок.
Это вам не тесный аквариум, а настоящая поэзия!
Но в мире, где я живу, поэзии гораздо меньше, чем в хижине японского рыбака.

«Кто умеет что-то делать – делает, кто не умеет делать – учит других, кто не умеет учить – учит учителей, а кто и этого не умеет – занимается политикой».
Смысл фразы не в том, что лучшие места достаются бездарям, а в том, что все в человеческом обществе страшно жестоко и несправедливо: в нашем мире правят не дела, а слова, и хорошо подвешенный язык считается главным талантом. Это ужасно, потому что мы по природе своей приматы, запрограммированные на то, чтобы есть, спать, размножаться, расширять и охранять свою территорию, а получается, что самых во всем этом сильных обставляют те, кто красиво говорит, но совершенно не способен защитить свой огород, подстрелить кролика на ужин или быть хорошим производителем. В нашем мире верховодят слабаки. Это извращение, надругательство над нашей животной природой и над логикой.

Если уж я действительно что-то ненавижу, так это когда люди возводят свои дефекты или мании в принципы.

Что вдруг случилось с Коломбой? Не имею представления. Возможно, ей так хотелось всех подавлять, что в конце концов она превратилась в солдата. В буквальном смысле слова. И знай всё драит, чистит, строит, как в армии. Солдат, он тоже всегда одержим чистотой и порядком. Ему это нужно, чтобы бороться с хаосом побоищ, грязью войны и месивом из человеческой плоти, которое она оставляет за собой. Но что, если случай Коломбы — всего лишь доведенная до абсурда норма? Разве все мы не тянем жизненную лямку, как солдат свою службу?

А месье Артанс... ужасней не бывает. Не то чтобы он был уж очень злым, жестоким или деспотичным, хотя и не без этого. Нет, в моем понимании «ужасный человек» — это такой, который настолько подавил в себе все хорошее, что превратился в живой труп. Да, такие люди ненавидят всех, но больше всего — самих себя. Человека, который опротивел себе, сразу видно. Из-за этого он и становится заживо омертвевшим — чтобы спастись от тошноты, которую он сам у себя вызывает, ему приходится убить в себе все чувства, приятные вместе с неприятными.
Пьер Артанс именно такой человек. Говорят, он был корифеем гастрономической критики и лучшим в мире знатоком французской кухни. Как раз это меня ничуть не удивляет. Лично я считаю, что французская кухня сплошное убожество. Столько тратится мозгов, сил и средств — и такое в результате все тяжелое... Паштеты, соусы, сладости — как только животы не лопаются!
Сабайон — типичный образчик французской кухни: вроде бы что-то совсем невесомое, а на самом деле любой нормальный желудок больше пары ложек принять не может — тяжело. Я от закусок отказалась и выбрала наименее отвратительный из всех десертов — шоколадный фондан за тридцать четыре евро. За такую цену я бы уж лучше купила абонемент в «Макдоналдс» на целый год. Там хоть и дрянь, но, по крайней мере, откровенная. Об интерьере и сервировке я лучше помолчу. Если французы хотят отступить от привычного ампира с бордовым бархатом и золотыми завитушками, то их заносит в больничное убожество. Вас усаживают на стулья в стиле Ле Корбюзье (как мама говорит, «Корбю») и кормят из строго белой посуды, как в советских столовых, а в уборной вешают тонюсенькие бумажные полотенца, которые ничего не впитывают.

Хорошую еду ешь с таким же чувством, с каким смотришь на хорошую картину или поешь в хорошем хоре. Хорошо — это когда не скудно и не чересчур, а ровно в меру. Может, я ничего не понимаю, но, по-моему, французская кухня слишком старая и вычурная, а японская... как бы это сказать... не старая, не молодая... А вечная и божественная.

Подумать только: у некоторых людей нет телевизора. Как они без него живут? Лично я сижу перед телевизором часами. Выключаю звук и смотрю. Получается такой рентгеновский взгляд на вещи. Выключить звук — все равно что снять красивую упаковку из глянцевой бумаги, в которую завернута какая-нибудь дрянь за два евро. Когда смотришь вот так выпуск новостей, видно, что картинки никак не связаны между собой, их объединяет только комментарий, это он выдает последовательность картинок за подлинную последовательность событий.

Догадаться нетрудно: то, чего мы лишаемся, недотянув самую малость, упущено навеки. Слова, которые мы недосказали, вещи, которые мы недоделали, все однажды блеснувшие кайросы [(др.-греч. Καιρός — «благоприятный момент») — древнегреческий бог счастливого мгновения], которыми мы не сумели воспользоваться и которые безвозвратно исчезли... Всё, что было так близко и сорвалось... Но я подумала о другом, в связи с зеркальными нейронами. Мысль жутковатая и несколько прустообразная (это мне не очень нравится). Чтó, если литература — своего рода телевидение, которое мы смотрим, чтобы приводить в действие свои зеркальные нейроны и без особого труда получать токи активной жизни? Или, еще того хуже, литература — телевидение, которое показывает нам то, что мы проворонили?
Такое вот всемирное движение! Что могло быть совершенством, оборачивается провалом. Что можно было пережить реально, достается в чужом восприятии.

Как-никак, старики имеют право на уважительное отношение. А дом престарелых — это уже полное неуважение.
...сделаем наоборот: постараемся не забывать. Надо запомнить этих хворых стариков, стоящих на пороге смерти, о которой молодые не желают думать (и потому препоручают дому престарелых без лишнего шума и эмоций перевести своих родителей через этот порог), загубленную радость последних часов, которой они имели право насладиться сполна, а вместо этого изнывают от скуки, тоски и однообразия. Запомнить, что тело дряхлеет, друзья умирают, что все про вас забывают и что конец ужасен. Надо помнить и то, что эти старики когда-то были молодыми, что жизнь пролетает очень быстро — сегодня тебе двадцать лет, а завтра, не успеешь оглянуться, все восемьдесят.
Надо жить и твердо знать, что мы состаримся и в этом не будет ничего хорошего, красивого и приятного. Надо уяснить себе, что важно действовать сегодня: делать все возможное, чтобы любой ценой построить что-нибудь сегодня.

Знаете, что значит «нечаянно»? Психоаналитики объявляют нечаянные слова и действия плодом коварных происков затаившегося подсознания. Но это просто вздор! Они — ярчайшее проявление сознательной силы воли, которая пускает в ход любые уловки, чтобы преодолеть сопротивление чувств и добиться своего.

В ней [консьержке Рене] есть элегантность ёжика: снаружи сплошные колючки, не подступиться, но внутри... что-то подсказывает мне, что внутри ее отличает та же изысканная простота, какая присуща ёжикам, зверькам апатичным (но только с виду), никого к себе не подпускающим и очень-очень славным.

…паскудство нередко передается по наследству.

…я первый раз встречаю человека, которому интересны другие люди и который видит не только себя. Это кажется банальным, и все-таки, по-моему, достаточно глубоко. Ведь мы видим только то, в чем заведомо уверены, а главное, не ищем новых встреч, а встречаемся все время только с собственными зеркальными отражениями, хоть и не узнаем в них себя. Если бы мы это поняли, если бы до нас дошло, что мы во всех и каждом видим лишь самих себя и потому живем в полном одиночестве, то сошли бы с ума.

У нее на французском мы проходим правила, делаем бесконечные упражнения или разбираем тексты. Послушать ее — так можно подумать, будто тексты для того и пишутся, чтобы давать по ним характеристику героев, повествователя, выделять особенности сюжета, употребление времен и т. д. Ей небось и в голову не приходит, что в первую очередь их писали для того, чтобы люди их читали и испытывали какие-то чувства. Представьте себе, она никогда, ни единого раза не спросила: «Как вам понравился этот отрывок или эта книга?» А это ведь единственный вопрос, ради которого имеет смысл изучать композицию, стиль и все прочее.
...если бы мадам Тонк потрудилась с выражением прочесть нам несколько стихов Расина («Что народится день и снова в вечность канет, Но встречи нашей днем он никогда не станет!»), она бы увидела, что средний подросток вполне созрел для трагической пьесы о любви. Зацепить лицеистов уже не так просто: они чувствуют себя почти взрослыми, примериваются к повадкам взрослых, прикидывают, какое им самим достанется место, какую роль придется играть в театре жизни, в них уже нет той непосредственности — уже рукой подать до аквариума.

На мой взгляд, грамматика являет красоту языка. Конечно, оценить красивый слог мы можем и просто так, когда говорим, читаем или пишем. Почувствовать удачный оборот или выразительную фразу. Но, изучая грамматику, мы постигаем другое измерение красоты. Изучать грамматику значит препарировать язык, разбираться, как он устроен, видеть его, так сказать, обнаженным.

...по мне так психоанализ — единственное, что может сравниться с христианством в любви к нескончаемым страданиям.
[…] когда ум превращается в самоцель, у него появляются странные завихрения: доказательство своего существования он видит не в силе и простоте мысли, а в том, насколько темно она выражена.
...Я изложила ему [Одзу Какуро] свою точку зрения, но он, оказывается, верит в то, что даже у дуба есть своя красота и свои чувства, а у кошки уж тем более. Еще мы поговорили о сущности ума, и он спросил разрешения записать в свою книжечку мое определение: «Ум не священный дар, а единственное оружие приматов».
...Что бы он ни высказывал, его всегда очень приятно слушать, поскольку он обращается именно к тебе, говорит именно с тобой. Первый раз встречаю человека, которому во время беседы важна я сама, он не думает о том, какое производит на меня впечатление, и во взгляде его читается: «Кто ты? Ты хочешь со мной говорить? Как приятно c тобой общаться!» Вот это я и называю вежливостью: когда с тобой считаются и ты это чувствуешь.

Потом-то я сообразила, откуда взялся восторг, захвативший меня, когда Какуро упомянул русские березы. То же самое со мной творится каждый раз, когда говорят о деревьях, не важно каких: о липе перед деревенским домом, о дубе за старым амбаром, о раскидистых вязах, которых больше нет, о соснах вдоль дороги, которые сгибает ветер с моря, и т. д. Любовь к деревьям так свойственна человеку, в ней столько тоски по детским радостям, она придает нам столько мужества, заставляя осознать свою малость по сравнению с природой... да-да, мысли о деревьях, об их величественной безучастности и о нашей к ним приязни напоминают нам о том, что мы ничтожные, жалкие паразиты, кишащие на поверхности земли, и делают достойными жизни, ибо мы способны преклоняться перед изначальной красотой.
Какуро говорил о деревьях, а я, забыв о психоаналитиках и об умниках, не знающих, чем бы занять свой ум, вдруг почувствовала, что расту как личность, когда проникаюсь этой великой красотой.

Сначала я была горда собой. Заставила-таки его [психоаналитика матери] шевельнуться! Но чем ближе к вечеру, тем горше становилось на душе. Потому что это его движение проявило только гадость и мерзость. Конечно, я отлично знаю, что взрослые нередко прикрывают масками добряков да мудрецов свою жестокость и уродство; знаю, что эти маски падают, стоит только их подцепить, — но уж очень гадко, когда это происходит так резко. Давешний хлопок по подлокотнику означал: «Отлично, раз ты видишь меня таким, каков я есть, бесполезно ломать комедию, сделка так сделка, черт с тобой, и вали отсюда поскорее!» Противно, ужасно противно. Мне достаточно знать, что мир безобразен, и вовсе не хочется еще и видеть это воочию.

...страшно подумать, чтобы люди так рвались купить какой-нибудь шарфик или пару перчаток, которые даже со скидкой стоят не меньше, чем картина Ван Гога!

Фантастическая организация улья — вот уж что, по-моему, действительно достойно восхищения, особенно если вспомнить о довольно сложном языке, на котором общаются между собою эти насекомые и само наличие которого заставляет усомниться в том, что словесное мышление присуще только человеку.

...Я же не вижу ничего фривольного и ничего шокирующего в брачном вылете матки и в судьбе трутней, поскольку чувствую глубинное родство с этими насекомыми, несмотря на всю разницу в образе жизни. Жить, добывать себе пищу, произвести на свет потомство, проделать все, ради чего мы были рождены, и умереть — полнейшая бессмыслица, согласна, но именно таков порядок вещей. А люди заносчиво полагают, что могут пересилить природу, уйти от назначенного им, бедным биологическим существам, удела, будучи слепы к жестокости и грубости, из которых состоит их жизнь, их любовь, их деторождение и братоубийственные войны.
Я думаю, единственное, что нам остается делать,— это постараться найти дело, для которого мы родились, и выполнить его в меру своих сил, ничего не усложняя и не веря в сказки о божественном начале в нашем животном естестве. Только тогда смерть застанет нас за толковым занятием. Свобода, выбор, воля — все это химеры. Мы воображаем, будто можно делать мёд, не разделяя участи пчел; но это не так: мы такие же бедные пчелы, которым надлежит исполнить то, что должно, и потом умереть.

Тётин муж врач-гастроэнтеролог, а это, будьте уверены, специальность довольно прибыльная. Но я все равно люблю их обоих — ее и дядю Клода, — потому что они... не знаю, как сказать... какие-то, что ли, цельные. Довольны своей жизнью и не пытаются казаться не такими, какие они на самом деле. И потом — у них есть Софи. Софи родилась с синдромом Дауна. Я не считаю нужным умиляться перед такими людьми, как делают все у нас в семье (даже Коломба). Принято говорить, что они хоть и больные, зато такие ласковые, такие привязчивые, такие трогательные! Лично я не вижу ничего приятного в общении с Софи: она кричит, пускает слюни, капризничает и ничего не понимает. Но это не мешает мне восхищаться тетей Элен и дядей Клодом. Они и сами признают, что с Софи тяжело и что иметь такого ребенка — настоящее несчастье, но они ее любят и, по-моему, очень хорошо с ней обращаются. За это и еще за цельность натуры я их и люблю.

Глядя, как падал бутон, я в тысячную долю секунды интуитивно постигла суть прекрасного. В это утро все совпало: ничем не занятая голова, покой в доме, красивые розы, упавший бутон. Вот почему я вспомнила Ронсара — я поняла это не сразу. Да потому, что тут, как и у него, речь идет о времени и о розах. Потому что прекрасно то, что мы застали на излете. Тот эфемерный облик, в котором предстает предмет в миг, когда одновременно видишь и красоту, и смерть его.
Так неужели, подумала я, вот так и надо жить? Всегда балансируя на грани красоты и смерти, движения и замирания?

Наказывая тех, кого я не в силах исцелить, я никогда не вылечусь сама.

...лицо у Какуро было очень усталое, больше усталое, чем грустное, и я подумала, что так и бывает у мудрых людей: страдание у них не показное, оно внутри, а внешне производит впечатление глубокой усталости.
В общем, мы с Какуро спустились на первый этаж. Но, проходя через двор, вдруг замерли, как по команде: кто-то заиграл на пианино, и музыку было очень хорошо слышно. Кажется, играли что-то из Сати, хотя я не уверена, но точно что-то классическое.
Никаких глубоких мыслей по этому поводу у меня не возникло. Откуда взяться глубоким мыслям, когда родной человек лежит в морге? А было так: мы оба с Какуро остановились, оба глубоко вздохнули и застыли, подставив лица теплому солнцу и слушая музыку. «Я думаю, Рене тоже было бы сейчас хорошо», — сказал Какуро. И мы еще немного постояли и послушали. Я была с ним согласна.
Сейчас уже вечер, у меня по-прежнему все болит, но вот что я думаю: может, так она и устроена, эта жизнь?
День за днем все тягостно и безнадежно, но вдруг просияет что-то прекрасное, и на мгновение время станет другим. Как будто звуки музыки взяли в скобки, обособили кусочек времени и превратили его в частицу иного мира посреди нашего обычного, частицу «всегда» в «никогда».
Да, вот оно: «всегда в никогда».

Мюриэль Барбери «Элегантность ёжика»

см. также: высказывания консьержки Рене

Saturday, April 07, 2018

When do you know you're old enough to die

Barbara Ehrenreich, author and journalist - from Natural Causes

In the health-conscious mindset that has prevailed among the world’s affluent people for about four decades now, health is indistinguishable from virtue, tasty foods are “sinfully delicious”, while healthful foods may taste good enough to be advertised as “guilt-free”. Those seeking to compensate for a lapse undertake punitive measures such as hours-long cardio sessions, fasts, purges or diets composed of different juices carefully sequenced throughout the day.

Of course I want to be healthy, too; I just don’t want to make the pursuit of health into a major life project. I eat well, meaning I choose foods that taste good and will stave off hunger for as long as possible, such as protein, fibre and fats. But I refuse to overthink the potential hazards of blue cheese on my salad or pepperoni on my pizza. I also exercise – not because it will make me live longer but because it feels good when I do. As for medical care, I will seek help for an urgent problem, but I am no longer interested in undergoing tests to uncover problems that remain undetectable to me. When friends berate me for my laxity, my heavy use of butter or habit of puffing (but not inhaling) on cigarettes, I gently remind them that I am, in most cases, older than they are.

So it was with a measure of schadenfreude that I began to record the cases of individuals whose healthy lifestyles failed to produce lasting health. It turns out that many of the people who got caught up in the health “craze” of the last few decades – people who exercised, watched what they ate, abstained from smoking and heavy drinking – have nevertheless died. Lucille Roberts, owner of a chain of women’s gyms, died incongruously from lung cancer at the age of 59, although she was a “self-described exercise nut” who, the New York Times reported, “wouldn’t touch a French fry, much less smoke a cigarette”. Jerry Rubin, who devoted his later years to trying every supposedly health-promoting diet fad, therapy and meditation system he could find, jaywalked into Wilshire Boulevard at the age of 56 and died of his injuries two weeks later.

Even more disturbing was the untimely demise of John H Knowles, director of the Rockefeller Foundation and promulgator of the “doctrine of personal responsibility” for one’s health. Most illnesses are self-inflicted, he argued – the result of “gluttony, alcoholic intemperance, reckless driving, sexual frenzy, smoking” and other bad choices. The “idea of a ‘right’ to health,” he wrote, “should be replaced by the idea of an individual moral obligation to preserve one’s own health.” But he died of pancreatic cancer at 52, prompting one physician commentator to observe, “Clearly we can’t all be held responsible for our health.”

Still, we persist in subjecting anyone who dies at a seemingly untimely age to a kind of bio-moral autopsy: did she smoke? Drink excessively? Eat too much fat and not enough fibre? Can she, in other words, be blamed for her own death? When David Bowie and Alan Rickman both died in early 2016 of what major US newspapers described only as “cancer”, some readers complained that it is the responsibility of obituaries to reveal what kind of cancer. Ostensibly, this information would help promote “awareness” of the particular cancers involved, as Betty Ford’s openness about her breast cancer diagnosis helped to destigmatise that disease. It would also, of course, prompt judgments about the victim’s “lifestyle”. Would Bowie have died – at the quite respectable age of 69 – if he hadn’t been a smoker?

Maybe it’s just the way the human mind works, but when bad things happen or someone dies, we seek an explanation, preferably one that features a conscious agent – a deity or spirit, an evil-doer or envious acquaintance, even the victim. We don’t read detective novels to find out that the universe is meaningless, but that, with sufficient information, it all makes sense. We can, or think we can, understand the causes of disease in cellular and chemical terms, so we should be able to avoid it by following the rules laid down by medical science: avoiding tobacco, exercising, undergoing routine medical screening and eating only foods currently considered healthy. Anyone who fails to do so is inviting an early death. Or, to put it another way, every death can now be understood as suicide.

Affluent reformers are perpetually frustrated by the unhealthy habits of the poor, but it is hard to see how problems arising from poverty – and damaging work conditions – could be cured by imposing the doctrine of “personal responsibility”. I have no objections to efforts encouraging people to stop smoking or add more vegetables to their diets. But the class gap in mortality will not be closed by tweaking individual tastes. This is an effort that requires concerted action on a vast scale: a welfare state to alleviate poverty; environmental clean-up of, for example, lead in drinking water; access to medical care including mental health services; occupational health reform to reduce disabilities inflicted by work.

The wealthier classes will also benefit from these measures, but what they need right now is a little humility. We will all die – whether we slake our thirst with kombucha or Coca-Cola, whether we run five miles a day or remain confined to our trailer homes, whether we dine on quinoa or KFC. This is the human condition. It’s time we began facing it together.

Extracts; the whole text

* * *

Four years ago, Barbara Ehrenreich, 76, reached the realisation that she was old enough to die. Not that the author, journalist and political activist was sick; she just didn’t want to spoil the time she had left undergoing myriad preventive medical tests or restricting her diet in pursuit of a longer life.
Now Ehrenreich felt free to enjoy herself. “I tend to worry that a lot of my friends who are my age don’t get to that point,” she tells the Guardian. “They’re frantically scrambling for new things that might prolong their lives.”
It is not a suicidal decision, she stresses. Ehrenreich has what she calls “a very keen bullshit detector” and she has done her research.

Part polemic, part autobiographical, Ehrenreich – who holds a PhD in cellular immunology – casts a skeptical, sometimes witty, and scientifically rigorous eye over the beliefs we hold that we think will give us longevity.
She targets the medical examinations, screenings and tests we’re subjected to in older age as well as the multibillion-dollar “wellness” industry, the cult of mindfulness and food fads.
These all give us the illusion that we are in control of our bodies. But in the latter part of the book, Ehrenreich argues this is not so. For example, she details how our immune systems can turn on us, promoting rather than preventing the spread of cancer cells.

“I really have no hard evidence about when exactly one gets old enough to die, but I notice in obituaries if the person is over 70 there’s not a big mystery, there’s no investigation called for. It’s usually not called tragic because we do die at some age. I found that rather refreshing.”

Ehrenreich would rather relax with family and friends or take a long walk than sit in a doctor’s waiting room.

“I just said [to my children]: ‘This is bullshit. I’m not going to go through this and that and the other. I’m not going to spend my time, which is very precious, being screened and probed and subjected to various kinds of machine surveillance.’ I think they’re with me. I raised them right,” she laughs.
“The last time I had to get a new primary care doctor I told her straight out: ‘I will come to you if I have a problem, but do not go looking for problems.’”

Ehrenreich won’t be giving up the gym anytime soon. She works out most days because she enjoys cardio and weight training and “lots of stretching”, not because it might make her live longer.
“That is the one way in which I participated in the health craze that set in this country in the 70s,” she says. “I just discovered there was something missing in my life. I don’t understand the people who say, ‘I’m so relieved my workout is over, it was torture, but I did it.’ I’m not like that.”

Extracts; source

Wednesday, April 04, 2018

день был уныл, как день двадцатилетия/ Erofeev about birthdays

Вот, помню, когда мне стукнуло двадцать лет — тогда я был невозможно одинок. И день рождения был уныл. Пришел ко мне Юрий Петрович, пришла Нина Васильевна, принесли мне бутылку столичной и банку овощных голубцов — и таким одиноким, таким невозможно одиноким показался я сам себе от этих голубцов, от этой столичной — что, не желая плакать, заплакал...
А когда стукнуло тридцать, минувшей осенью? А когда стукнуло тридцать — день был уныл, как день двадцатилетия. Пришел ко мне Боря с какой-то полоумной поэтессою, пришли Вадя с Лидой, Лёдик с Володей. И принесли мне — что принесли? — две бутылки столичной и две банки фаршированных томатов. И такое отчаяние, такая мука мной овладели от этих томатов, что хотел я заплакать — и уже не мог...
Значит ли это, что за десять лет я стал менее одиноким? Нет, не значит. Тогда значит ли это, что я огрубел душою за десять лет? И ожесточился сердцем? Тоже — не значит. Скорее даже наоборот; но заплакать все-таки не заплакал...

Москва - Петушки

Sunday, March 04, 2018

Когда природу ощущаешь как чудо, не верить в Бога невозможно/ Arkadiy Gavrilov, diaries, 1986-88

Аркадий Гаврилов (1931—1990). Дневники


23 января. Перевод — срезанная ветка. Она мертва, если не привить к дереву национальной поэзии, и очень скоро засохнет. Перевод должен быть не ботаническим препаратом, а привоем, который будет жить и давать плоды.

Глубокая мысль не может быть пространной. Острое переживание не может длиться долго. Поэтому стихи Э.Д. коротки.

31 марта. Для Э.Д. все было чудом: цветок, пчела, дерево, вода в колодце, голубое небо. Когда природу ощущаешь как чудо, не верить в Бога невозможно. Она верила не в того Бога, которого ей навязывали с детства родители, школа, церковь, а в Того, которого ощущала в себе. Она верила в с-в-о-е-г-о Бога.
И Бог этот был настолько свой, что она могла играть с ним. Она жалела Его и объясняла Его ревность: «Предпочитаем мы играть друг с другом, а не с ним». Бог одинок, как и она. Это не редкость, когда два одиноких существа сближаются — им не нужно затрачивать много душевных усилий, чтобы понять друг друга. К тому же Бог был удобным партнером для Э.Д., поскольку не имел физической субстанции. Ведь и тех немногих своих друзей, которых она любила, она любила на расстоянии и не столько во времени, сколько в вечности (после их смерти). С какого-то момента идеальное бытие человека она стала предпочитать реальному.

1 апреля. «Человек умирает только раз в жизни и потому, не имея опыта, умирает неудачно. Человек не умеет умирать, и смерть его происходит ощупью, в потемках. Но смерть, как и всякая деятельность, требует навыка. Чтобы умереть вполне благополучно, надо знать, как умирать, надо приобрести навык умирания, надо выучиться смерти. А для этого необходимо умирать еще при жизни, под руководством людей опытных, уже умиравших. Этот-то опыт смерти и дается подвижничеством. В древности училищем смерти были мистерии». (Флоренский П. «Не восхищением неищева». Сергиев Посад, 1915. С. 32).

Это место из П. Флоренского проливает некоторый свет на стихи Э.Д. о смерти, свидетельствующие о том, что она неоднократно «умирала» еще при жизни («Кончалась дважды жизнь моя…»), примеривала жизнь на себя («Жужжала муха в тишине — когда я умирала…»). Ее удаление от мира, добровольное затворничество было своего рода подвижничеством, сходным с монашеской схимой.

2 апреля. Перевод стихов должен быть поэтическим творчеством, а не решением трудных переводческих задач. Без любви (а творчество — это любовь) нельзя сделать ничего хорошего.

25 апреля. Г.Д. Торо пишет с большой буквы слова: Природа, Пища, Одежда, Кров. Многие места в «Уолдене» можно представить стихами Э.Д. Например, вот это: «Я ни разу не пособил солнечному восходу, но будьте уверены, что даже присутствовать при нем было крайне важно». (Торо Г.Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М., 1980. С. 23. Литературные памятники).

26 апреля. В стихах Э.Д. много эротической символики. Ее излюбленный символ: цветок и пчела.

Альбом с гербарием Э.Д.; источник фото

5 мая. Э.Д. не только писала, но и жила экстатически. Все ее чувства были преувеличены. Свою невестку Сью, жившую в соседнем доме — «через огород», она засыпала признаниями в любви, — разумеется, в стихотворной форме. И если бы они не сохранились все в одном месте — у племянницы Э.Д., а разлетелись бы по листочку, ее биографы гадали бы, кому с такой страстью поэтесса признавалась в любви. Свою любовь Э.Д. сравнивала с призмой, делающей все цвета ярче, а очертания предметов резче. Ее сердце было такой призмой.

25 июля. В поэзии Э.Д. воздух несколько разрежен и чист, как в высокогорье, потому что это высокая поэзия. С высоты и землю далеко видно, и до неба — рукой достать.

1 августа. Поэзия — язык, на котором человеку легче всего объясниться с Богом, объяснить ему себя и задать вопросы, на которые, правда, сам же человек и отвечает предположительно. Диалог с Богом исполняет один актер — он же и автор. Лирическая поэзия — монолог только формально, на самом деле это диалог. Так дети разговаривают сами с собой на два голоса — говорят за себя и за одного из родителей, наделяя «собеседника» своей логикой, благодаря чему такой диалог только и возможен.

6 августа. У Кафки было последовательно две невесты и одна возлюбленная (чешка Милена Ясенска, погибшая в 1945 году в Равенсбрюке), но нет никаких намеков на то, что он знал физическую близость с женщиной. Этот факт — одна из составных трагического мироощущения этого писателя. У него не было выходов из себя, кроме творчества, дневников и смерти. Это роднит его с Э.Д.

29 августа. Не есть ли это пророчество:
«По-видимому, бомба
Под потолком нужна —
Чтоб укреплялись нервы,
Пока висит она»?

У Э.Д. столько различных географических названий, что возникает впечатление, будто она смотрит на Землю из космоса и вспоминает их.

6 октября. Э.Д. всю жизнь оставалась девицей, именно девицей, девушкой (иногда даже подростком), а не старой девой. У нее была потребность любить и быть любимой, но не столько физиологическая, сколько духовная. Вероятно, под любовью она понимала все-таки дружбу, душевный контакт, взаимопонимание. Неразвитость женского начала давала простор ее духу. Она оставалась андрогином, каким является каждый подросток. Мужское и женское начала оставались в состоянии неустойчивого равновесия.

23 октября. Поэт переводит другого поэта за руку — как переводят детей через улицу. Такой физический контакт необходим при переводе. Профессиональный же переводчик идет рядом — руки в карманах — и только предупреждает: «Вот здесь ямка, не споткнись» или «Стой! Машина идет!».


19 марта. Переводчик стихов, кроме того что он воспроизводит оригинал, передает читателю свое эмоциональное состояние в момент перевода. Если он был равнодушен к оригиналу, то и читатель будет равнодушен к переводу.

17 июня. В письмах Э.Д. есть места, которые я не могу (пока что) ни понять, ни перевести; есть места, которые я могу перевести, но все-таки не понимаю до глубины; и есть такие, которые и понял, и перевел, но, возможно, неправильно.

19 июня. У меня ощущение, что поэтический язык Э.Д. мне понятнее языка ее писем.

20 июня. У Э.Д. много стихов (особенно четверостиший), написанных по случаю, — как продолжение или резюме ее писем к разным лицам. Такие стихи, как правило, могут быть поняты только в контексте этих писем. Стихи для нее служили средством коммуникации, но только еще более емким, более экономным, чем язык ее сверхсжатых — и оттого часто загадочных — писем, написанных вроде бы прозой. Стиль Э.Д. — ее личный код, ключом к которому была она сама, ее неповторимая личность.

3 ноября. «Нельзя себя считать “драгоценным”, как яшма, а нужно быть простым, как камень» (Лао-цзы, 39). 
У Э.Д.: «Как счастлив Камешек — в пыли…» (168/1510).

3 декабря. Даже в самых мрачных стихах Э.Д. можно обнаружить игривость — причудливую игру ее ума. Это, пожалуй, одно из главных отличительных свойств ее манеры. Причем, игривость такого рода отнюдь не исключает серьезности — это как припрыгивающая походка, в данном случае — походка ее мысли.


11 января. Интенсивность чувств Э.Д. в ее отношениях с людьми, которые ей были близки или нравились, напоминают отношения М. Цветаевой с Сонечкой Голидей или с Пастернаком. (Э.Д. похожа на Цветаеву интенсивностью чувств…).

15 января. «Спор» Э.Д. с Тютчевым:

Про слово говорят —
Оно уже мертво —
Лишь произнесено.
Я говорю — в тот день
Лишь начинает жить
И действовать оно.

В православной культуре слово сакрально и потому содержит тайну для непосвященных. В протестантской культуре слово — путь к Богу, открытый для всех, имеющих уши и глаза. Но путь этот не легкий. Хотя, в отличие от Тютчева, Э.Д. и не считала, что произнесенное слово лживо («мысль изреченная есть ложь»), поскольку простым смертным недоступна скрываемая им тайна (истина), тем не менее прекрасно понимала опасность неосторожного обращения со словом. Что будет нести слово — истину или ложь — зависит не от него, а от нас. Слов много, и не всякое — дорога к Богу (истина). Нужно уметь находить правильные слова. Об этом она писала своей кузине Луизе Норкросс в 1872 г. (письмо 33):

«Мы должны быть внимательны к тому, что говорим. Ни одна птица не может взять обратно свое яйцо.
Бывает, слово на листе
Для глаза — как окно,
Но лист сложили — и уже
На сгибе лжет оно».
Слово начинает жить после того как оно произнесено (написано), но живут ведь и лживые слова. Все слова живы, но не все ведут к истине. Если Тютчев утверждает бессилие слов передать истину, неизбежную их лживость, то Э.Д. утверждает их живость.

6 февраля. «Что такое Земля, как не Гнездо, из которого мы все в свое время выпадаем?» (Э.Д. в письме 31 к Э. Холланд).

22 июня. Дж. Б. Шоу: «Когда твое стихотворение лежит в столе и ты показываешь его только близким друзьям, оно схоже с девицей, которую все обхаживают и превозносят до небес. А когда его напечатают, оно становится дешевенькой шлюхой, которую каждый может купить за полкроны» (Литературная газета. 1988. № 25. С. 16).
Вероятно, так же чувствовала и Э.Д. и стыдилась всякой публичности, в том числе и публикации своих стихов.

28 июля. «Разбитое сердце становится шире» (Э.Д. в письме 42 к Э. Холланд, канун Рождества 1881 г.). Это же черный юмор!

1 августа. «Я хочу… чтобы наша боль в этом мире была нам понятнее. Я хочу, чтобы мы были уверены в том, что у страдания есть светлая сторона». (Э.Д. в письме 9 к Луизе Норкросс, начало мая 1882 г.)

6 октября. М. Цветаева писала в первом письме к Арсению Тарковскому в 1940 г.: «Всякая рукопись — беззащитна. Я вся — рукопись» (Белкина М. Скрещение судеб: О М. Цветаевой. М., 1988. С. 170).
Это могла бы сказать о себе Э.Д. с большим, может быть, основанием.

1 ноября. Стихи, как и письма, пишут люди, остро переживающие свое одиночество.

источник, по изданию: Гаврилов А.Г. Переводя Эмили Дикенсон (Из дневников) // Эмили Д. Стихотворения. Письма. М.: Наука, 2007. С. 421-447.

Saturday, March 03, 2018

Любая душа — наша современница / Arkadiy Gavrilov, diary 1984-85

Аркадий Гаврилов (1931—1990). Дневники

1984 год

23 октября. Жертвовать при переводе ритмом и размером стихотворения в попытке сохранить все слова оригинала — все равно, что ради сохранения витаминов подавать борщ недоваренным.
Если перевод при одинаковом количестве слогов содержит меньше слов и не вмещает всей поэтической информации оригинала, то приходится жертвовать ее частью ради сохранения поэзии.

28 октября. Верность духу оригинала… Фокус в том, что дух поэзии не в букве, а между букв, в промежутках, что ли. Но чтобы эти «промежутки» существовали, нужны буквы.

29 октября. Любая душа — наша современница.

Беспорядочность труднее поддается воспроизведению, чем упорядоченность. Наименее упорядоченные стихи Э.Д. отражают, вероятно, смятенное или смутное душевное состояние автора. Они-то и наименее переводимы.

30 октября. Перевод стихов в принципе невозможен, но пытаться можно. Это как с «вечным» двигателем, придумывая который, можно изобрести что-то полезное.

В английском языке нет родовых и падежных окончаний, которые в русском создают множественность форм слова. Для русского стихотворца полиморфность его языка — сущий клад (особенно для рифмы), для переводчиков английских стихов на русский — Голгофа, так как суффиксы и окончания удлиняют слова, увеличивают количество слогов.

источник фото

31 октября. Есть у Э.Д. настолько упорядоченные стихи, что переводчику к ним не подступиться, как к крепостной стене, в которой камни подогнаны один к другому впритык, без зазоров. Обычно это самые короткие и эпиграмматические стихи. Другая крайность.

«Любой поэт написал достаточно плохих стихов, чтобы отпугнуть кого угодно» (Jarrell R. Poetry and the Age. N.Y., 1953. P. 101. Пер. с англ.).

3 ноября. Неужели несчастная, терзающаяся душа не вполне нормальной маленькой женщины, жившей за сто лет до меня в маленьком американском городке, мне родственна?

Разностопный ямб, основной размер у Э.Д., не столько форма словесного выражения ее мысли, сколько форма самой мысли (до словесного выражения), форма ее мышления. Потому изменение размера стихотворения уже есть искажение и подмена мысли автора.

14 ноября. Поэт оперирует символами — это самый экономичный способ передачи сложной информации. Но универсальных символов очень мало — у каждого времени, у каждой культуры есть множество своих символов, которые непонятны другому времени, другой культуре. Поэтому часто приходится «переводить» не только слова, но и символы, то есть подыскивать их эквиваленты в собственной культуре.

17 ноября. Э.Д. взяла от протестантизма все, что есть в нем ценного, отбросив предрассудки и моральный дидактизм. Ценное — чувство сопричастности Вечности и мужественный взгляд на жизнь.

Слабые места оригинала (если они есть) при переводе нужно усиливать, чтобы компенсировать неизбежные потери в сильных местах. Если же задаться целью воспроизвести «в точности» все особенности оригинала, в том числе и его слабости, перевод заведомо будет слабее оригинала.


15 марта. Э.Д. была страшно одинока. Она почти физически ощущала беспредельность космоса. Одиночество бывает только тогда плодотворным для художника, когда художник тяготится им и пытается его преодолеть своим творчеством.

25 марта. Когда лирический поэт заменяет «я» на «мы», он, как правило, мало убедителен. У Э.Д. почти всегда «я», но и редкое «мы» очень личное, а потому убедительное.

2 апреля. Стихи — знак состояния, которое испытывает поэт во время их написания, только з-н-а-к, а не отчет об этом состоянии.

3 апреля. Переводчик Э.Д. должен удовлетворять трем условиям:
1) знать язык английской поэзии;
2) профессионально владеть русским языком;
3) иметь сходный с автором духовный опыт.

4 апреля. Восприятие природных явлений череды времен года, восходов и заходов солнца, гроз и т. д. как знаковой системы, как языка, на котором Бог говорит с людьми, роднит Э.Д. с Тютчевым.

Если жертва необходима (нехватка «жилплощади» у переводчика), то жертвовать нужно менее существенным. Но чтобы определить, что менее, а что более существенно, нужно правильно понять оригинал, а это в случае с Э.Д. — тоже проблема, может быть, даже наиглавнейшая.

12 апреля. Гениальность не исключает дурной вкус. Скорее наоборот — безупречный вкус есть верный признак отсутствия гениальности. Что такое «вкус»? Это точная мера. Находить такую меру — отмеривать миллиметры — гению так же трудно научиться, как слону научиться вдевать нитку в иголку.

13 апреля. Одно и тоже вроде бы понятие имеет не одинаковое (разнящееся) значение в контекстах разных культур.

Переводить стихи — значит переводить не с английского языка, скажем, на русский, а с языка символов английской поэтической традиции на язык символов русской поэтической традиции. В английской традиции, например, символ забвения — мох на могильной плите («скрыл наши имена» — у Э.Д.), в русской — трава на могильном холмике (потому что каменных плит с именами обычно не клали). «Было да быльем (то есть травой) поросло».

15 апреля. Конечно, русский читатель и поймет, и представит замшелую могильную плиту (эта европейская традиция пришла в XVIII веке в Россию, хотя в народе и не распространилась). Поймет, но не отождествит себя с тем, кто лежит под ней, будет «смотреть» на могилу со стороны, как любопытный прохожий, забредший случайно на лютеранское кладбище. А нужно, чтобы отождествил. Заросший травой могильный холмик лучше подходит для этой цели.

У Э.Д. есть стихотворение о какой-то нечаянной радости в ее жизни. Событие не называется, оно остается вне текста — приводятся только два развернутых сравнения: «Как если бы просила грош… Как если б у Востока…». Этим событием было письмо Т.У. Хиггинсона к ней (о чем мы могли узнать только из ее письма к нему). Пример того, как она скрывала («зашифровывала») внешние события своей почти бессобытийной жизни. Ее стихи — не рассказ о событии, а передача переживаемого эмоционального состояния, вызванного этим событием. Никаких рассказов, никаких воспоминаний — только то, что здесь и сейчас. Если прошедшее время и присутствует, то это только что прошедшее время, которое еще переживается (как переживается музыка после того как отзвучала последняя нота).

За сто лет нигде, ни в одной стране, не родилась вторая Э.Д. Сравнивают с ней Цветаеву, но их стихи похожи только на глаз — графикой, обилием тире, ну, еще, может быть, порывистостью. Хотя нужно признать, Цветаева стремилась в ту мансарду духа, в которой Э.Д. прожила всю жизнь, не подозревая, что кому-то может быть завидна ее доля. Цветаеву притягивала к земле не преодоленная ею женская природа (ей ли, трижды рожавшей, тягаться с женщиной-ребенком!).

Женщин, писавших неженские стихи, можно сосчитать на пальцах одной руки. Их считали не вполне нормальными (Э.Д., Елена Гуро, Ксения Некрасова). Всечеловечность — пока что отклонение от «нормы».

26 апреля. Многие стихи Э.Д. не поддаются эквиметрическому переводу. Зачем же их калечить, растягивая суставы до более «длинного» размера? Честный подстрочник лучше такого насилия. Например: «Я Никто! А кто ты? И ты тоже Никто? Мы с тобой пара? Не говори ничего! Пусть другие занимаются саморекламой! Как скучно быть кем-то! Как стыдно — подобно лягушкам — повторять свое имя — весь июнь — восхищенным обитателям Болота!» (288).

10 мая. Трудно русскому поэту переводить чужеязычные стихи, если он не нашел в них «свое», а в авторе — брата или сестру. Поэтому люди, занимающиеся этим постоянно, и называются не «поэты», а «поэты-переводчики», как, скажем, «швеи-мотористки» или «слесари-наладчики».

24 мая. Душа — голос плоти. Дух — голос ума. И то, и другое есть в каждом, но в разных пропорциях. Э.Д. была духовным типом человека. Говорить мужчине (переводчику) за нее, от ее лица, не только не стыдно, но, скорее, естественно.

«Успех считают сладким
Те, кто его не знал…».
Да, чужой успех (заслуженный) вызывает зависть и на некоторое время оставляет горький осадок обиды за себя. Но никакой неприязни к более удачливому собрату — он заслужил свой успех. Только себе все упреки — почему ты-то не смог? — отсюда и горечь. А незаслуженный успех может вызвать лишь усмешку.

29 мая. У Э.Д. часто ритмика религиозного гимна переходит в детскую считалку (2/37).
[Покуда в роще на пруду
Не зазвенят коньки,
Покуда не коснется
Холодный снег щеки,
Покуда хлеб не убран
И зеленеет лес —
Сколько приключится
На земле чудес!
Чье же мы дыханье
Слышим в летний день —
Что повсюду бродит,
Не роняя тень, —
Что поет и движет
Крыльями стрекоз?
Пусть ответит платье,
Мокрое от слез.]
Сочетание детской игривости с высокими или трагическими темами в ее стихах приводит к необычным эффектам.

9 июня. Хороший перевод — всегда компромисс. Бескомпромиссные переводы — всегда плохие.

Уитмен писал речи-монологи, рассчитанные на массовую аудиторию слушателей. Э.Д. всю жизнь беседовала в стихах с «собой да еще с Богом» (если не считать стихов «на случай», стихов-писем, стихов-записок, адресованных друзьям).

12 июня. Она всегда стремилась к небу — движение по плоскости ей было неинтересно.

11 июля. Буржуа не любит думать и говорить о смерти, не любит, когда ему напоминают о ней. Поэтому в стихах Э.Д. он выбирает только «жизненное».

21 июля. Стихи — один из способов организации душевного хаоса.

«Совпадение двух поэтов (переводимого и переводящего) — точка их пересечения — дает новый шедевр, который в равной мере принадлежит обоим»
(Винокуров Е. Учителя и товарищи // Новый мир. 1984. № 7. С. 229).
Если бы всегда так!

6 августа. Перевод английского стихотворения на русский можно уподобить перекладыванию персиков из одной корзины в другую — меньших размеров. Можно втиснуть все или почти все персики, но они помнутся. Вероятно, лучше иметь 70 целых персиков, чем 100 мятых. Это сравнение относится к образной системе (образ — персик), но не к смыслу и духу. Дух у 70 целых персиков тот же, что и у 100. А вот у мятых персиков дух другой, так как они сразу же начинают портиться.

22 сентября. А. Блок однажды (на «башне» у Вяч. Иванова) сказал об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом» (вспоминала Е.Ю. Кузьмина-Караваева). О стихах Э.Д. он бы этого не сказал.

4 октября. Э.Д. начала писать стихи — «как все». Но очень скоро ей это надоело. Мысль и страсть то и дело прорывали непрочную ткань предписываемой поэтическими приличиями формы.

Нашей поэзии не хватает серьезности — не наморщенного лба, а серьезного отношения к вечным темам, переживания этих тем как личной боли и личного недоумения. Словом, не хватает того, что есть в стихах Э.Д.

7 октября. Новаторство — это нарушение литературных приличий. Литературные нормы блюдутся не менее строго, чем нормы нравственности, и для того чтобы их преступить, нужны либо смелость, либо неведение.

11 октября. Переводятся мысль и чувство, переводится ритм речи, голос, его тембр, его интонации. Конечно, все это при помощи слов, но ту же мысль и то же чувство можно передать более чем одним определенным сочетанием слов. Как послание можно послать с разными гонцами (лишь бы они были честными).

15 октября. Переводы стихов на русский язык должны звучать не как переводы, не как русская речь со странным синтаксисом, а как русские стихи. То есть они должны восприниматься русским читателем так, как их воспринимают соотечественники переводимого поэта.

21 октября. Стихотворения Э.Д. бывают загадочны не только для русского переводчика, но и для американского читателя, даже для квалифицированного читателя-литературоведа.

25 октября. В одном из самых первых стихотворений Эмили Дикинсон возникает мотив летнего луга с цветущим клевером и жужжанием пчел («Вот все, что принести смогла…», 1/26). Эта символика гармонической жизни на Земле, жизни, недоступной человеку, будет время от времени возникать в ее стихах на протяжении всего ее творческого пути. Тем резче — по контрасту — выделяется дисгармоничный внутренний мир лирической героини Э.Д. в стихах о смерти.
Судя по этим стихам, Э.Д. очень хотела, но так и не смогла до конца поверить в собственное бессмертие. Надежда и отчаяние у нее постоянно чередуются.
Что будет после смерти? Этот вопрос неотступно преследовал поэтессу. Отвечала она на него по-разному. Отвечала традиционно (как учили в детстве): «Спят кротко члены Воскресенья», то есть мертвые пока что спят, но потом, в свой срок, проснутся, воскреснут во плоти, как это уже продемонстрировал «первенец из мертвых», Иисус Христос. Они как бы члены акционерного общества «Воскресение», гарантирующего своим акционерам в качестве дивиденда на их капитал, то есть на их веру в Христа и добродетельную жизнь, пробуждение от смертного сна, воскресение. Но типично протестантская вера в справедливый обмен, выгодный обеим обменивающимся сторонам, не могла ни удовлетворить, ни утешить ее. Где обмен, там и обман.
Успокаивала себя: «Ничуть не больно умереть…» (42/255).
Надеялась, что смерть дарует свободу: «Тогда им не схватить меня!» (45/277).
Почти верила, что Смерть «с Бессмертием на облучке» привезет ее «к Вечности» (99/712).
Представляла, предвосхищая Кафку, Де Кирико и Инмара Бергмана, загробный мир в виде страшноватых «кварталов Тишины», где «ни суток, ни эпох», где «Время истекло» (135/1159).
Гадала: «Что мне Бессмертие сулит… Тюрьму иль райский сад?» (189/1732).
Восхищалась мужеством тех, кто не боится смерти, кто остается спокоен, «когда послышатся шаги и тихо скрипнет дверь» (192/1760), отворенная ее рукой.
Ужасалась: «Хозяин! Некроман! Кто эти — там, внизу?» (17/115). И наконец находила еще один вариант ответа, самый, может быть, нежелательный. Но, будучи до жестокости честной по отношению к самой себе, поэтесса не могла оставить без рассмотрения и этот ответ: «И ничего потом» (46/280).
Э.Д. ушла из жизни, так и не найдя для себя единственного, окончательного ответа на вопрос, что же все-таки будет с нею после смерти.
Вопрос остался открытым. Все ее надежды, сомнения, опасения, ужасания и восхищения нам понятны и сто лет спустя. Мы ведь во всем похожи на великих поэтов. Кроме умения выразить себя с достаточной полнотой.

28 октября. Для адекватного восприятия стихов Э.Д. важно помнить, что многие из них она посылала в письмах к друзьям — ее единственным читателям при жизни, что эти стихи были как бы частью ее писем.

30 октября. Как здороваться, не снимая перчаток, так знакомиться с поэтом по переводам. И невежливо, и руки не чувствуешь — холодная она или теплая, сухая или влажная.

2 ноября. Э.Д. писала в одном стихотворении: «Раньше мертвые знали, что они сядут по правую руку Бога. Теперь же у Бога ампутировали правую руку, и где он сам, мы не знаем» (перевод прозой).

10 ноября. Юмор и ирония в стихах Э.Д. (не исключающие серьезности) — тема для диссертации.

11 ноября. В картине Эндрю Уайета «Мир Кристины» чувствуется влияние мира Э.Д.

14 ноября. Счастливый перевод — и вообще хорошие стихи — это как записывание только что приснившегося сна (с той только разницей, что тебе «приснился» чужой сон).

22 ноября. Хоть английские стихи и благозвучнее самого благозвучного русского перевода, я не могу в полной мере почувствовать биение мысли и бурю чувств Э.Д. под оболочкой слов чужого для меня языка, не имеющих цвета и запаха. Вероятно, я ее и перевожу. Слова «bее» и «clover» — только знаки определенных видов насекомого и цветка (вроде латыни). Другое дело — слова «пчела» и «клевер», возвращающие в детство.
Для того чтобы хорошо перевести Э.Д., нужно помнить собственное детство.

28 ноября. Птица — один из любимых образов Хлебникова. «Мне кажется, что прожитые мною дни — мои перья, в которых я буду летать, такой или иной, всю мою жизнь», — говорил он. Его и сравнивали с нахохлившейся птицей.
И у Э.Д. в стихах и письмах много птиц (малиновка — ее любимая) и перьев (даже надежда представляется ей «существом в перьях»). О себе она писала Т.У. Хиггинсону: «Я маленькая, как крапивник».

10 декабря. «Многое из лучшего, сочиненного Эмили Дикинсон, может быть названо великим экспериментом в области использования языка для передачи непередаваемого (…) Творчество Эмили Дикинсон на самом деле не является экспериментом в поэтической технике (…) Ее эксперимент — это эксперимент в исследовании новых границ чувств и чувствительности» (Велланд Деннис С.Р. Эмили Дикинсон и ее «Письмо миру» // «Великий эксперимент» в американской литературе. Лондон, 1961. С. 73, 77. Пер. с англ.).

источник по изданию:
Гаврилов А.Г. Переводя Эмили Дикинсон (Из дневников) // Эмили Д. Стихотворения. Письма. М.: Наука, 2007. С. 421-447.

Wednesday, February 28, 2018

Прощай, февраль/ diary 1927

Дневниковые записи, 1927 год

источник: проект Прожито

Saturday, February 17, 2018

Книжная полка Льва Толстого/ Lev Tolstoy bookshelf

В 1891 году Толстой получил от московского издателя М.М. Ледерле письмо с просьбой назвать те книги, «как художе­ственные, так и по всем отраслям знания», которые на протя­жении всей его жизни «от самых юных лет» произвели на него наи­более сильное впечат­ление и способ­ствовали его нрав­ствен­ному и умствен­ному развитию. Отвечая на просьбу Ледерле, Толстой составил список книг, которые оказали на него наиболь­шее влияние, разделив всю свою жизнь в этом отношении на пять периодов: детство до 14 лет, от 14 до 20 лет, от 20 до 35 лет, от 35 до 50 лет и от 50 до 63 лет.

Если изучить этот список от юности к зрелости, можно обратить внима­ние, что из этих произве­дений форми­руется не только читатель­ская био­графия. Они опреде­ляют жизнь — живую, сложную, напол­ненную мучи­тель­ными поисками и размыш­лени­ями. Исследовав круг чтения Толстого, мы попробовали добавить в список еще один период — от 63 до 82 лет, и про­следить за тем, какие книги прожи­вали вместе с ним каждый из отрезков его жизни.

Лев Толстой скончался 7 ноября. На эту дату в его «Круге чтения» прихо­дится следу­ющая запись:
«Я не жалею о том, что родился и прожил здесь часть моей жизни, потому что я жил так, что имею причину думать, что принес некото­рую пользу. Когда же придет конец, то я оставлю жизнь так же, как я бы ушел из гостиницы, а не из своего настоящего дома…».
Кто сказал бы, что это выписка из Цицерона, из старой, римской книги, а не собствен­ная запись Толстого в его днев­нике «для одного себя», который он вел в послед­ний год своей жизни?

источник; список книг

Friday, February 16, 2018

Meaning of life

"Life has no meaning. Each of us has meaning and we bring it to life. It is a waste to be asking the question when you are the answer."

- Joseph Campbell


Friday, February 02, 2018

Удивляюсь человеческим силам. Наше положение стало еще много хуже, но все еще тянем/ Daniil Kharms, diaries (1937-1940)

Даниил Хармс. Дневниковые записи
[В квадратных скобках — примечания]

5 июля 1937 года
Если государство уподобить человеческому организму, то, в случае войны, я хотел бы жить в пятке.

[Ср. в воспоминаниях В. Н. Петрова:
«Даниил Иванович был одним из тех немногих, кто уже тогда <1939> предвидел и предчувствовал войну.
Горькие предвидения Хармса облекались в неожиданную и несколько даже странную форму, столь характерную для его мышления.
— По-моему, осталось только два выхода, — говорил он мне. — Либо будет война, либо мы все умрем от парши.
— Почему от парши? — спросил я с недоумением.
— Ну, от нашей унылой и беспросветной жизни зачахнем, покроемся коростой или паршей и умрем от этого, — ответил Даниил Иванович.
Ирония и шутка были для него средством хотя бы слегка заслониться от надвигающейся гибели. Он думал о войне с ужасом и отчаянием и знал наперед, что она принесет ему смерть».]

<Июль — август 1937 года>
Компендий [(лат. compendium) – «сказать в немногих словах», краткий вывод.]:

Когда мне прежде приходила охота понять кого-нибудь, то я принимал во внимание не поступки, в которых все условно, а желания. Скажи мне, чего ты хочешь, и я скажу, кто ты.
Чехов. «Скучная история»

<Август 1937 г.>
Сижу опять на веранде, смотрю на деревья, но уже нет в душе той радости, которая была несколько лет тому назад. Моя душа слишком загрязнена, лень и вялость наполнили душу мою. Не хочу даже больше писать об этом...
[Ср. стихотворение «Я долго смотрел на зеленые деревья...»]

7 августа 1937 года. Детское Село
Время от времени я записываю сюда о своем состоянии. Сейчас я пал, как никогда. Я ни о чем не могу думать. Совершенно задерган зайчиками. Ощущение полного развала. Тело дряблое, живот торчит. Желудок расстроен, голос хриплый. Страшная рассеянность и неврастения. Ничего меня не интересует, мыслей никаких нет, либо если и промелькнет какая-нибудь мысль, то вялая, грязная или трусливая. Нужно работать, а я ничего не делаю, совершенно ничего. И не могу ничего делать. Иногда только читаю какую-нибудь легкую беллетристику. Я весь в долгах. У меня около 10 тысяч неминуемого долга. А денег нет ни копейки, и при моем падении нет никаких денежных перспектив. Я вижу, как я гибну. И нет энергии бороться с этим. Боже, прошу Твоей помощи.

3 октября 1937 года
Поели вкусно (сосиски с макаронами) в последний раз. Потому что завтра никаких денег не предвидится, и не может их быть. Продать тоже нечего. Третьего дня я продал чужую партитуру «Руслана» за 50 руб. Я растратил чужие деньги. Одним словом, сделано последнее. И теперь уже больше никаких надежд. Я говорю Марине, что получу завтра 100 рублей, но это враки. Я никаких денег ниоткуда не получу.
Спасибо Тебе, Боже, что по сие время кормил нас. А уж дальше да будет Воля Твоя.

Благодаря Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси земных Твоих благ. Не лиши нас и Небесного Твоего Царствия.

23 октября 1937 года. 6 ч. 40 м. вечера
Боже, теперь у меня одна единственная просьба к Тебе: уничтожь меня, разбей меня окончательно, ввергни в ад, не останавливай меня на полпути, но лиши меня надежды и быстро уничтожь меня во веки веков.

31 октября 1937 года
Меня интересует только «чушь»; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении.
Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства.
Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех.

16 ноября 1937 года
Я больше не хочу жить. Мне больше ничего не надо. Надежд нет у меня никаких. Ничего не надо просить у Бога, что пошлет Он мне, то пусть и будет: смерть, так смерть, жизнь, так жизнь, — все, что пошлет мне Бог. В руце Твои, Господи, Иисусе Христе, предаю дух мой. Ты мя сохрани, Ты мя помилуй и живот вечный даруй мне. Аминь.

Даниил Хармс

Я ничего не могу делать. Я не хочу жить.

22 ноября 1937 года
На что ропщу я? Мне дано все, чтобы жить возвышенной жизнию. А я гибну в лени, разврате и мечтании.

Человек не «верит» или «не верит», а «хочет верить» или «хочет не верить».

Ошибочно думать, что вера есть нечто неподвижное и самоприходящее. Вера требует интенсивного усилия и энергии, может быть, больше, чем все остальное.

[Ср. в воспоминаниях А. И. Пантелеева:
«В какого Бога вы верите? — спросил он меня однажды. — В такого. Как на голубом небе под куполом — с бородой, старенького?
— Нет, не в такого.
— А я — в такого. Именно в такого. Седого, доброго, бородатого (старичка) <...>
Кажется, я не записал самое главное, что меня притягивало к Даниилу Ивановичу. Его православная религиозность <...> Мы с ним обменялись молитвенниками. Молитвословами. Видел его молящимся на коленях, на паперти Вознесенской церкви. Читал его стихи «Молитва на сон грядущий».]

30 ноября 1937 года
Боже, какая ужасная жизнь, и какое ужасное у меня состояние. Ничего делать не могу. Все время хочется спать, как Обломову. Никаких надежд нет.  Сегодня обедали в последний раз, Марина больна, у нее постоянно температура от 37 — 37,5. У меня нет энергии.

12 января 1938 года
Удивляюсь человеческим силам. Вот уже 12 января 1938 года. Наше положение стало еще много хуже, но все еще тянем. Боже, пошли нам поскорее смерть.

11 марта 1938 года продал за 200 рублей часы «Павла Буре», подаренные мне мамой.
[Эти часы висели на гвоздике на стене в комнате Хармса «с приклеенной под ними надписью: "Эти часы имеют особое сверхлогическое значение"» (В. Н. Петров).]

25 марта 1938 года
Наши дела стали еще хуже. Не знаю, что мы будем сегодня есть. А уже дальше что будем есть — совсем не знаю.
Мы голодаем.

9 апреля 1938 года
Пришли дни моей гибели. Говорил вчера с Андреевым. [Новый зав. Детиздатом, сменил на этом посту Л. Б. Желдина. Прежде — зав. Ленпищепромиздатом] Разговор был очень плохой. Надежд нет. Мы голодаем, Марина слабеет, а у меня к тому же еще дико болит зуб.
Мы гибнем — Боже, помоги!

26 мая (1938 года)
Марина лежит в жутком настроении. Я очень люблю ее, но как ужасно быть женатым.
Меня мучает «пол». Я неделями, а иногда месяцами не знаю женщины.

1. Цель всякой человеческой жизни одна: бессмертие.
1-а. Цель всякой человеческой жизни одна: достижение бессмертия.
2. Один стремится к бессмертию продолжением своего рода, другой делает большие земные дела, чтобы обессмертить свое имя. И только третий ведет праведную и святую жизнь, чтобы достигнуть бессмертия как жизнь вечную.
3. У человека есть только два интереса: земной — пища, питье, тепло, женщина и отдых — и небесный — бессмертие.
4. Все земное свидетельствует о смерти.
5. Есть одна прямая линия, на которой лежит все земное. И только то, что не лежит на этой линии, может свидетельствовать о бессмертии.
6. И потому человек ищет отклонение от этой земной линии и называет его прекрасным или гениальным.

1939 год
С 8-го по 19 апреля сидел дома, был грипп, болел зуб и был без сапог.
9 была Пасха, т. ч. 8-го были я и Ник. Вас. на Пасхальной заутрени.

1940 год. 11 марта
В псалмах Давида есть много утешений на разные случаи, но человек, обнаруживший в себе полное отсутствие таланта, утешений не найдет, даже в псалмах Давида.

12(?) апреля
О пошлятине.
Пошлятина может иметь свои собственные теории и законы. Тут могут быть свои градации и ступени.
(В музыке пример высокой градации пошлятины — Дунаевский).

О пошлятине.
Пошлятина не есть недостаток возвышенного или недостаток вкуса, или вообще недостаток чего-то, — пошлятина есть нечто само по себе независимое, это вполне определенная величина.

Однажды я вышел из дома и пошел в Эрмитаж. Моя голова была полна мыслей об искусстве. Я шел по улицам, стараясь не глядеть на непривлекательную действительность. Моя рука невольно рвется схватить перо и

14 августа 1940 г. В эти же дни Хармс пишет серию миниатюр, передающих «непривлекательную действительность». К среде 14 августа относятся две из них:

«Один человек гнался за другим, тогда как тот, который убегал, в свою очередь, гнался за третьим, который, не чувствуя за собой погони, просто шел быстрым шагом по мостовой».
«Перечин сел на кнопку, и с этого момента его жизнь резко переменилась. Из задумчивого, тихого человека Перечин стал форменным негодяем. Он отпустил себе усы и в дальнейшем подстригал их чрезвычайно неаккуратно, таким образом, один его ус был всегда длиннее другого. Да и росли у него усы как-то косо. Смотреть на Перечина стало невозможно. К тому же он еще отвратительно подмигивал глазом и дергал щекой. Некоторое время Перечин ограничивался мелкими подлостями: сплетничал, доносил, обсчитывал трамвайных кондукторов, платя им за проезд самой мелкой медной монетой и всякий раз недодавая двух, а то и трех копеек.
14 <авг.> 40.»]

начало выписок из дневников Хармса

2 февраля 1942 года (по официальным данным) в блокадном Ленинграде в отделении психиатрии больницы тюрьмы «Кресты» Даниил Хармс умер от истощения.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...