Thursday, September 20, 2018

Опыт тоски — это обостренное сознание времени/ Cioran, from interview (1986)

Западногерманский писатель и журналист Михаэль Якоб взял это интервью (на французском языке) в 1986 г., по-немецки оно опубликовано в 1994-м. Здесь переведено по книге: Cioran. Entretiens. Paris, 1995.

— Что если начать с вашего румынского детства? Вы его хорошо помните?

— Я его прекрасно помню. Я родился в Решинари, карпатской деревне, в 12 километрах от Сибиу-Германштадта. Ту деревню я любил больше всего на свете. В десять лет я покинул ее, уехал в Сибиу, поступать в лицей, и в жизни не забуду день, даже час, когда отец увез меня оттуда. Мы ехали в двуколке, я плакал, всю дорогу плакал, потому что чувствовал: мой рай закончился навсегда...

— Вас, можно сказать, буквально оторвали от родной земли?

— От земли и от всего первозданного мира, который я так любил, и от тамошнего чувства свободы. Я оказался в Сибиу, довольно крупном австро-венгерском городе — пограничном, с множеством военных. В нем — и, надо сказать, вполне мирно — уживались три национальности: немцы, румыны и венгры. Как ни странно, потом это не забылось: мне и теперь тяжело в городах, где говорят лишь на одном языке, меня тут же берет тоска...

— Вы и позднее не раз отрывались от почвы?

— Да, много раз. Сначала я был вынужден расстаться с детством. А потом и со своей жизнью в Сибиу. Чем он оказался для меня так важен? Тем, что в Сибиу я пережил свою главную драму, она потом длилась много лет и оставила во мне след на всю жизнь. Все, что я позднее написал, придумал, развил, все мои метания уходят корнями в ту драму: примерно в двадцать лет я потерял сон. Помню, как я часами расхаживал по городу — Сибиу очень красивый город, немецкий, построенный в средние века. Так вот, я выходил из дому в полночь и просто бродил по улицам, где было лишь несколько проституток да я, и больше никого, тишина, захолустье. Я часами шатался по улицам, как тень, и все, что я потом написал, передумано тогдашними ночами. Моя первая книга, «На вершинах отчаяния» [1934 год, на румынском], относится как раз к тому времени. Я написал ее в двадцать два года, написал как завещание, потому что решил покончить с собой. Но остался жить. Никаким делом я тогда не занимался, и это было самое важное. Ведь поскольку ночами я не спал, а разгуливал по городу, то днем мало на что годился и работать не мог. К тому времени у меня уже был диплом, я закончил философский факультет в Бухаресте и прочее, но я не мог служить учителем: попробуйте после бессонной ночи паясничать перед школьниками, мороча им голову тем, что вас совершенно не интересует. Вот из тех ночей и сложился потом мой взгляд на мир...

— Страдающий бессонницей по-другому переживает время?

— Абсолютно. Он живет в другом времени и в другом мире, поскольку нашу жизнь можно переносить лишь при одном условии: благодаря перерывам. В конце концов, для чего люди спят? Для того, чтобы не просто отдохнуть, но и забыться. Тому, кто встает утром, проспав всю ночь, кажется, что жизнь словно бы начинается заново. А для того, кто не сомкнул глаз, ничего не начинается. В восемь утра он ровно тот же, что в восемь вечера, и это неминуемо переиначивает весь взгляд на вещи. Думаю, именно по этой причине я никогда не верил в прогресс, никогда не дурачил себя подобными бреднями...

— И тоска эта составная часть особого, другого переживания времени?

— Именно. Тоска всегда связана со временем, с ужасом времени, страхом времени, откровением времени, сознанием времени. Те, кто не чувствителен к времени, не чувствует и тоски; жизнь можно переносить, только если не сознаешь, как убегает каждый миг, иначе ты пропал. Опыт тоски — это обостренное сознание времени...

— А почему вы приняли решение писать по-французски?

— Я решил никогда не возвращаться в Румынию. Для меня там все кончилось, все было, в самом точном смысле слова, уже в прошлом. Шел 1936 год, я жил тогда на море, неподалеку от Дьеппа, пытался переводить Малларме. И вдруг сказал себе: «Нет, это не для меня», — и тут же решил перейти на французский. Как ни странно, до того времени я не слишком интересовался французским, зато очень налегал на английский, даже учился в Сорбонне, готовился стать преподавателем английского.
Писать по-французски — как я совершенно внезапно решил — оказалось куда трудней, чем можно было подумать. Это была настоящая мука. Свою первую французскую книгу я переписывал четыре раза, от вида букв меня уже тошнило. Закончив «Уроки распада», я сказал себе, что не вижу больше ни малейшего смысла так изводиться. «Горькие силлогизмы» написались по инерции. Я не мог взять в толк, зачем составляю фразы и т.д. Но, как бы там ни было, дело шло, к тому же Полан [Полан Жан (1884—1968) — французский писатель, главный редактор авторитетного журнала «Нувель ревю франсез» в 1925-1968 гг. (с перерывами)] все время просил меня дать ему что-нибудь для «НРФ». Чтобы потом казнить себя за это, я согласился, дальше нужно было держать слово, и так я попал в шестерни. Я полностью принял свое положение на обочине. Я оставался совершенно не известным, но, в конечном счете, это было не лишено и своих прелестей. Да, годами вести писательскую жизнь, жизнь писателя без читателей, видеться лишь с несколькими людьми и больше ни с кем, — это, конечно, не всегда приятно в плане практическом, зато это было временем настоящего писательства: как будто пишешь для себя одного...

— Вы говорили, что больше не пишете. По-вашему, так будет продолжаться и дальше?

— Не знаю. Но, может быть, я вообще больше не буду писать. Я с ужасом смотрю на все эти каждый день выходящие тома... на авторов, выпускающих по книге, а то и по две в год... это какой-то психоз. Сам для себя я не вижу больше смысла писать, надо все-таки уметь вовремя остановиться. Меня это уже не захватывает. Нужен хотя бы минимум воодушевления, нужно чего-то ждать. Так что я говорю себе: ты достаточно препирался с миром и с Богом. Хватит.

Перевод с французского Бориса Дубина

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...